Огонь времени

Теория, строевые уставы, годы учёбы - всё это здесь ощутимо меркло. Здесь всё жило по иным законам — хаотичным, обнаженным, тревожным.

- Ваше благородие… поручик Вяземский? - раздался робкий голос за спиною.

Дмитрий обернулся. Перед ним стоял коренастый прапорщик, крепко сбитый, с воспаленными от ветра глазами и грязными пятнами на шинели. Усы его были приглажены дождём, взгляд - тяжел и сосредоточен.

- Точно так, - ответил Дмитрий приложил руку к фуражке.

- Прапорщикъ Князевъ Панелей Филимоновичъ. Приказано сопроводить васъ к командиру штаба. Прошу, ваше благородие.

Они двинулись вдоль станции. Следом тянулись солдаты - юные, с бледными лицами и усталыми глазами; рядом стояли лошади с опущенными головами; артиллерийские повозки, покрытые инеем, скрипели под тяжестью ящиков и снарядов.

Дорога к штабу пролегала через разрушенную деревню. Покосившиеся избы, выбитые окна, пустые колодцы; двери сорваны, телеги перевернуты. Ветер гнал по дороге клочья соломы, шуршащие по камням. На пороге одной из хат сидел старик - лицо его было серым, каменным, будто сама деревня умерла и оставила лишь его одного сторожить руины.

Они шли по просёлочной дороге, где колёса артиллерийских повозок оставляли глубокие борозды. По обеим сторонам стояли посты, укрепленные досками и бревнами. Князев шёл молча, лишь изредка оглядываясь, чтобы убедиться, что поручик не отстал.

Дмитрий шагал рядом ровно, но молчание давило на него тяжким грузом. С каждым шагом он всё глубже погружался в тяготы войны: грязь, холод, растерянность, страх, что висел в воздухе и жёг глаза так же, как дым.

Ничто здесь не напоминало о парадных маневрах. Ничто - о красоте офицерских училищ. Только тишина, нарушаемая далёким, протяжным гулом пушек, и скрип повозок, тянущихся вдоль дороги, словно сама земля стонала под ними.

Штаб находился в старом польском доме - некогда уютном, с резными наличниками и садом, а теперь - покосившемся, пробитом снарядами, с выбитыми стёклами и провалившейся крышей. Через дверь вырывался густой дым, запах свечного воска и мокрой шерсти. Слегка толкнув еле открывающуюся дверь они вошли в штаб состоящий из одной комнаты.

За столом, заваленным картами и донесениями, сидел полковник - высокий, худой, с орденом Святого Георгия на груди. Прапорщик тихо постучал и открыл дверь.

- Поручик Вяземский, прибыл! - доложил Дмитрий, вытянувшись по стойке смирно.

Полковник медленно поднял глаза. Несколько секунд изучал его - словно хотел разглядеть не форму, а человека под ней. Потом, не спеша, поднялся.

- Здравие желаю, поручик, - тихо сказал он. - Молодые офицеры ныне нужны, как воздух.

Он подошёл к карте на стене, указав тростью на извилистую линию.

- Здесь держим участок у Саны. Линия нестабильна, уже третью неделю немцы прощупывают оборону. Днём артиллерия, ночью разведка.

Полковник перевёл взгляд на Дмитрия.

- Да вот хуже другое. Старые кадровые почти все полегли еще по осени. Вместо них присылают мальчишек. Добрые ребята только винтовку держат неуверенно, да и штык. Пороху еще не нюхали.

Он снова взглянул на карту.

- Четвёртую роту примете у подполковника Струкова. Офицер старой школы. Если чему и стоит здесь учиться, так это у него. Он знает цену каждому солдату потому что слишком многих уже похоронил,

- Так точно, ваше высокоблагородие.

Полковник подошёл к Дмитрию, положил руку ему на плечо и сказал:

- Война, поручик, - это не рапорт и не строевой плац. Здесь не всегда стоит поступать по уставу. Здесь нужно поступать по совести. Запомните это.

Дмитрий коротко кивнул, принял бумаги и, поклонившись, вышел.

На дворе он остановился и глубоко вдохнул. Холодный воздух был тяжелым от сырости, пропитан запахом размокшей земли, пороховой гари, дыма походных кухонь и лошадиного пота. Этот запах ещё казался ему чужим. Он не знал, что совсем скоро научится различать в нём каждую ноту и что однажды будет узнавать войну с первого вдоха.

Он оглядел разрушенную польскую деревню. Покосившиеся избы, разбитые плетни, пустые колодцы, черные яблони с обломанными ветвями - всё здесь говорило о том, что война приходит не только за солдатами.

Дмитрий стоял неподвижно. Позади оставалась прежняя жизнь - Петербург, кадетский корпус, родительский дом, балы, музыка. Впереди начиналась другая, еще неизведанная, жизнь, в которой цену человеческой судьбы нередко измеряли несколькими строчками в вечернем донесении.

И в эту короткую минуту, на зыбкой границе между прошлым и будущим, он всеми силами старался удержать в памяти лицо Веры. Ему казалось почти страшным, что однажды бесконечные переходы, грохот орудий и ежедневная близость смерти смогут стереть из памяти её улыбку, её голос, тот тихий свет в глазах, который он видел в последний вечер перед отъездом.

Он невольно коснулся внутреннего кармана шинели, где лежала её небольшая фотография. Это было неосознанным - словно он хотел убедиться, что существует еще мир, в котором нет ни окопов, ни выстрелов, ни смерти.

Потом глубоко вздохнул, поправил ремень шашки и медленно пошёл навстречу

К сумеркам они с Князевым добрались до позиций полка. Небо затянули тяжелые, металлические облака. Влажный ветер тянулся от леса и реки, принося запах сырой земли и прелых листьев. Землянки тянулись вдоль линии окопов - низкие, грубо сбитые, с земляными крышами, на которых лежали бревна, присыпанные грязью. У дверей дрожал тусклый огонёк коптилок, дым от них смешивался с ночным воздухом, стелился по земле, словно легкий туман.

Подполковник Струков встретил Дмитрия в небольшой землянке, наскоро укрепленной сырыми бревнами. Потолок подпирали два толстых столба, с которых медленно капала вода. В углу чадила коптилка, распространяя тяжёлый запах керосина. Вместо стола служил перевёрнутый ящик из-под артиллерийских снарядов, поверх которого были разложены карты, циркуль, карандаши и несколько исписанных донесений. Рядом остывала жестяная кружка с давно нетронутым чаем.

Струков поднял голову.

Это был высокий, сухощавый человек лет пятидесяти, с коротко остриженными седеющими висками и глубокими складками у рта. Лицо его казалось высеченным из камня. Лишь глаза - серые, внимательные - выдавали в нем человека, привыкшего думать быстрее, чем говорить.

Он молча оглядел Дмитрия с головы до ног, словно оценивая не мундир и погоны, а самого человека.

Потом коротко кивнул.

- Прибыли?

- Так точно, ваше высокоблагородие.

Подполковник свернул карту и отложил её в сторону.

- Долго мы вас ждали. Неделю рота без командира. Предыдущего похоронили три дня назад.

Он произнёс это так спокойно, будто говорил о погоде.

- Приказ о вашем назначении уже подписан. Роту примете завтра на рассвете. Сегодня осмотритесь, познакомьтесь с людьми.

Снаружи тяжело ухнуло орудие. Землянка дрогнула. С потолка посыпалась земля, коптилка тревожно качнулась, отбрасывая по стенам рваные тени.

Дмитрий машинально перевел взгляд к выходу. Струков даже не поднял головы. Не спеша провел ладонью по карте, стряхивая осыпавшийся песок, и спокойно сказал:

- Далеко бьют.

Он поднял глаза на Дмитрия и едва заметно усмехнулся.

- Неделю спустя сами будете отличать, куда летит.

Он свернул карту.

- Ступайте. Отдохните с дороги... коли немцы позволят.

Дмитрий вышел из землянки, фельдфебель Князев уже ждал снаружи. Они молча пошли вдоль первой линии окопов.

Глина под ногами раскисла после недавнего дождя. Сапоги вязли почти по щиколотку, а в глубоких местах под тонкой ледяной коркой хлюпала мутная вода. Брустверы были укреплены бревнами и плетеными фашинами, кое-где еще свежими после ночного обстрела.

Над окопами тянулся тяжёлый запах сырой земли, пороховой гари и дыма сырых дров.

Где-то далеко, за лесом, с равномерной тяжестью работала артиллерия. Каждые несколько минут воздух едва заметно вздрагивал.

- Наши отвечают? - спросил Дмитрий.

Князев покачал головой.

- Нет, ваше благородие. Немец балуется. Наши берегут снаряды.

Они прошли ещё несколько десятков шагов.

В нишах окопов сидели солдаты.Завидев нового офицера, люди торопливо поднялись,сняли папахи и выпрямились.

- Здравия желаем, ваше благородие!

Голоса прозвучали негромко, но слаженно. Дмитрий ответил на приветствие и невольно задержал взгляд на каждом. Таких лиц ему еще видеть не приходилось.

Большинство были совсем молодыми. Грязь въелась в кожу так глубоко, что казалось - ее уже невозможно смыть. Щеки обветрились до кровавых трещин, губы потрескались от мороза и дыма. На шинелях - засохшая глина, на руках - свежие ссадины.

Но сильнее всего поражали глаза. В них не было страха. Лишь спокойствие людей, которые смотрели смерти в лицо каждый день.

Князев тихо произнес:

- Вот и ваша рота, ваше благородие. Четвёртая. Вторая линия.

Дмитрий выпрямился:

- Здравия желаю, господа! С этого дня служить будем вместе. Не обещаю, что будет легко. Но одно скажу твёрдо: пока жив я - не оставлю без помощи ни одного своего солдата. А от вас прошу только одного - честно исполнять долг.

Дмитрий обошёл взглядом роту, кивнул и добавил:

- Вольно, господа.

Затем они медленно повернулись и направились к землянке Дмитрия.

Князев, наблюдавший за этим со стороны, тихо сказал:

- Присматриваются к вам.

Дмитрий лишь кинул быстрый сухой ответ.

- Верно делают.

- А вы?

Он ответил не сразу.

- И я к ним.

Землянка была узкой и влажной. От стен тянуло сыростью, от пола - холодом. На небольшом ящике коптилась лампа; её неровный, дрожащий свет метался по стенам, цеплялся за металл винтовки, выхватывая из темноты случайные блески. В углу мерно капала вода - каждая капля звучала отчетливо, мучительно отмеряя время.

В первую ночь он почти не сомкнул глаз.

В тесной землянке, под тусклым светом коптилки, Дмитрий сидел неподвижно, прислушиваясь к далекому гулу артиллерии. Временами где-то за лесом тяжело ухало орудие, и тогда дрожали стены, а с потолка тихо осыпалась земля. Потом снова наступала тишина - тревожная, настороженная, словно сама ночь чего-то ожидала.

Сон не приходил.

Всё здесь казалось ему непривычным. Запах сырой земли, тяжелый воздух окопов, усталые лица солдат, спокойствие Струкова под грохот далеких разрывов - всё это мало походило на ту войну, какой он представлял её, сидя за партой юнкерского училища или читая донесения в штабе.

Дмитрий ещё не видел настоящего боя. Не слышал свиста пуль над головой, не поднимал людей в атаку, не считал погибших после сражения. Но уже чувствовал: за этой настороженной тишиной скрывается нечто такое, к чему невозможно приготовиться ни по уставам, ни по книгам.

Он поднялся, откинул полог землянки и долго смотрел в темноту. Где-то впереди, за чёрной полосой леса, на мгновение вспыхнуло зарево очередного разрыва, а через несколько секунд до него докатился тяжёлый гул.

Дмитрий медленно опустил полог.

Завтра ему предстояло впервые увидеть войну такой, какой её знали эти люди. И он еще не подозревал, что именно она навсегда изменит не только его службу, но и его самого.

Лишь под утро, когда ночной мрак начал отступать, нехотя уступая место первому серому свету, когда над окопами вспыхнуло бледное, бесстрастное рассветное пятно, Дмитрий поднял голову. Со стороны траншеи уже слышались шаги - солдаты двигались, просыпаясь натягивали ремни, поправляли амуницию, приводили себя в порядок.

Он поднялся, откинув промокшее одеяло, провёл ладонью по лицу. Из-под двери тянуло ледяным воздухом. Снаружи доносились скрип ведра, кашель, хрипловатые голоса.

Дмитрий натянул шинель, разгладил волосы, поправил ремень с кобурой и вышел из землянки - невыспавшийся, но собранный. Легкий утренний мороз сразу освежил лицо; он глубоко вдохнул, будто принимая в себя суровый фронтовой воздух.

- Мо́розом пахнет, сказал кто-то у костра, всматриваясь в тусклое, свинцовеющее небо.

- Да чтобъ ужъ не грязь, а ледъ сталъ - тогда хоть шагать можно будетъ, - откликнулся другой, протягивая к огню обветренные руки.

Дмитрий молча подошёл к бочке у входа в общую землянку, налил в жестяную кружку горячей воды - мутноватой, с легким железистым привкусом. Пар поднимался тонкими прядями, и он, не торопясь, отпил глоток. Тёплая жидкость обожгла губы, тепло разлилось по телу, возвращая на миг ощущение жизни - будто внутри него кто-то осторожно растопил маленькую ледяную глыбу.

Он оглядел солдат. Один молча ковырял ложкой в котелке, другой плотнее запахнул шинель, третий сидел на ящике из-под патронов, глядя в землю - так, словно в ней мог отыскать ответ на что-то главное. Пришли они из разных губерний - Тамбовской, Псковской, Симбирской, Волынской. Но теперь их связывало одно: суеверное желание дожить до вечера.

И Дмитрий ясно чувствовал: быть для них негромкой, неприметной опорой - иной раз страшнее, чем идти в атаку с примкнутым штыком.

- Господин поручик! - раздалось сзади.

Он обернулся.. Перед ним стоял худощавый ефрейтор - острые скулы, впалые щеки, глаза, в которых будто застыл вечный, немой вопрос.

- Командир батальона просил бы вас явиться, ваше благородие, - проговорил он, вытянувшись по уставу.

- Благодарю, - коротко кивнул Дмитрий и направился к штабу.

Штабная землянка подполковника Струкова стояла чуть в стороне, на низком пригорке, укреплённая бревнами и мешками с песком. Подполковник стоял, согнувшись над картой, освещённой тусклым, почти янтарным светом коптилки. На столе лежали гильзы, служившие пресс-папье, каска, бинокль и целая россыпь карандашей - большая часть сломанных от нетерпеливого, нервного нажима руки. Дмитрий ступил внутрь, выпрямился.

- Здравия желаю, ваше высокоблагородие.

- А вот и вы, Вяземский, - произнёс он негромко, будто договаривая мысль, начатую с самим собой. - Сегодня у вас… можно сказать, крещение.

Он провёл ладонью по лицу, выпрямился и подошёл к карте. Пальцы его мягко, но уверенно скользнули по тонкой красной линии, тянувшейся вдоль реки.

- Вот здесь Сана.

Он остановился у обозначенной переправы.

- Немцы закрепились на том берегу. Сидят крепко. Второй день пробуем их потеснить, да без большого успеха. Артиллерия работает почти без отдыха.

Он поднял глаза.

- К полудню смените первую роту. Займете этот участок.

Дмитрий внимательно вгляделся в карту.

- Насколько серьезное сопротивление ожидается?

Струков слегка пожал плечами.

- Если бы немец заранее предупреждал, жить было бы проще.

На его лице впервые появилась едва заметная улыбка.

- Может, день пройдет спокойно. А может, через час полезут. На войне угадывать не берусь.

Он постучал карандашом по карте.

- Участок небольшой, но переправа важная. Потеряем мост - придется отходить на следующую линию. Так что держаться будете до приказа.

Дмитрий коротко кивнул.

- Сколько человек в моём распоряжении?

- Семьдесят штыков. Два пулемёта. Взвод сапёров. Солдаты, то половина ещё пороха толком не нюхала.

Струков внимательно посмотрел на молодого поручика.

- Впрочем... как и вы.

Эти слова прозвучали спокойно, без насмешки.

Скорее как простая констатация, но Дмитрий выдержал его взгляд.

- Постараюсь оправдать доверие.

Подполковник кивнул.

- Не сомневаюсь.

Он свернул карту.

- И ещё, поручик...

Дмитрий остановился у выхода.

- Не пытайтесь сегодня совершить подвиг. Первое дело офицера - не красиво погибнуть, а выполнить приказ и вернуть людей обратно.

В землянке на несколько секунд стало тихо. Потом где-то вдали глухо ударило тяжёлое орудие.

Струков лишь повернул голову в сторону звука и спокойно сказал:

- Похоже, начинают раньше обычного.

Он снова посмотрел на Дмитрия.

- Ступайте. Познакомьтесь с ротой. Через несколько часов она станет вашей.

Дмитрий стоял неподвижно, но в груди что-то тяжело ударил, словно невидимая рука перевернула камень, придавив сердце.

- Слушаюсь, ваше высокоблагородие, - тихо сказал он.

Струков коротко кивнул.

- Идите. Бог в помощь.

Когда Дмитрий вышел из землянки подполковника, небо чуть посветлело - ровное, серое, промозглое, почти уже зимнее. В воздухе кружил ранний, едва различимый снег - сухой, мелкий, как пепел из истлевшей печи. Он оседал на шинелях солдат, на рваных краях окопов, на почерневших досках, обожженных дымом и временем.

Дмитрий достал папиросу и, прикрыв ладонью огонёк спички от ветра, закурил. Князев уже ждал его у выхода. Подтянутый, прямой, с жёстко собранным лицом, он приложил ладонь к фуражке.

- Ваше благородие, - отчеканил он, - рота построена. Ждем вашего приказа.

Дмитрий кивнул, стряхнул пепел и, не торопясь, пошёл вдоль линии укреплений. Под сапогами хлюпала размокшая земля; ветер усилился, пробегая меж окопов долгими, тоскливыми вздохами.

Перед ним, в узком проходе между накатами, стояла его рота - семь десятков человек.

Дмитрий остановился напротив строя. На мгновение он ощутил, как сдавило грудь: каждый из этих людей теперь был ему вверен. И каждый мог не дожить до вечера.

- Господа… - начал он, но, чуть смутившись, мягко поправился: - Братцы.

В строю что-то едва заметно дрогнуло: в этом слове было что-то домашнее, родное, будто невидимая грань между молодым офицером и солдатами вдруг стала тоньше.

- У нас приказ, - сказал Дмитрий ровным, крепким голосом. - После полудня выдвигаемся к реке. Нам велено занять немецкие окопы у переправы и удерживать их, покуда не подойдет весь батальон. Задача нелегкая.

Он сделал короткую паузу, всматриваясь в лица людей. Тягучая тишина повисла над строем - вдали глухо ухнул одиночный выстрел, и лес вздрогнул.

- Перед нами, - продолжил он, - не парадная площадь, нет музыки оркестров и нет кадетских маршей. Перед нами - война. Живая, злая, голодная война, такая, какой она бывает только в действительности: с грязью, с болью, с потерями…

Он обвел твердым взгляд строй. И вдруг заметил: среди солдат стоял совсем молодой паренёк - мальчишка, с ясными, голубыми глазами, в которых читалась не столько храбрость, сколько упрямое желание не дрогнуть перед товарищами.

Дмитрий задержал на нём взгляд, и в груди что-то болезненно кольнуло.

- Там, - он указал рукой в сторону туманного горизонта, где в серой дымке угадывалась немецкая линия, - враг. А за нами - дом. Наши матери, жёны, сёстры; всё, что нам дорого. Потому-то мы не имеем права струсить, не имеем права дрогнуть.

Он умолк на секунду, будто собираясь с духом. Затем снял фуражку и перекрестился - спокойно.

- Мы должны быть достойными тех, кто верит в нас. Если Господь позволит выжить - возвратимся с честью. Если падем - пусть каждое имя будет произнесено с молитвой.

Слова эти прозвучали просто, без искусственной приподнятости - и оттого еще сильнее. Ветер сорвал клочок раннего снега и понёс вдоль строя, будто тихое напоминание о близкой, ледяной тишине перед бурей.

- Господь с нами, братцы, - тихо произнёс Дмитрий. - Через два часа выступаем. Задача ясна?

Князев сделал шаг вперёд и громко, почти с вызовом, выкрикнул:

- Рота! Смирно!

И строй, словно тяжёлая, но единая волна, откликнулся густым, суровым хором:

- Так точно, ваше благородие!

Эхо окликнуло серое поле, растворяясь где-то в сыром тумане над рекой. Дмитрий отошел в сторону, оперся ладонью о холодный бруствер, достал из внутреннего кармана серебряные карманные часы - отцовские. Стрелки показывали без двадцати десять. Осталось немного. Время текло медленно, тягуче, - и вместе с ним нарастала тяжесть ожидания, страшная, мучительная тишина перед первым залпом.

Позади послышался шаг. Князев, переминаясь с ноги на ногу, неловко кашлянул.

- Господинъ поручикъ… - Он снял фуражку, будто перед иконою. - Солдаты спрашиваютъ… если кто не выживетъ… кому письма передать?

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, словно мокрые листья. Дмитрий медленно спрятал часы, глубоко втянул воздух - запах мокрой земли, металла и далёкой гари - и только после паузы ответил:

- Передать в штаб. Оформят… как положено.

Собственный голос показался ему чужим - хриплым, приглушенным. Он снова взглянул на горизонт - там, где туман скрывал перепаханные лощины, мертвые стволы сгоревшего леса, разрушенные дома с провалившимися крышами. За этим бесцветным, бесконечным саваном были немцы. Молчаливые. Выжидающие. Точные, будто сама смерть. Курить не хотелось - но рука сама нащупала портсигар. Дмитрий вынул сигарету, повертел её в пальцах, но не зажёг - будто это малое движение могло нарушить хрупкое равновесие между тишиной и грядущим грохотом.

Снова подошел Князев, понизив голос:

- Господинъ поручикъ… разведка вернулась. У нихъ пулемёт в лощине, справа от моста. Сбитые жерди, как баррикада. Чёртъ их побрал… засели крепко.

- Недурно, - протянул Дмитрий, не отрывая взгляда от белёсой стены тумана. - Значит, обойдем. Правый фланг - через перелесок. Я поведу левый.

- Слушаюсь, ваше высокоблагородие.

Он повернулся к солдатам.

- Внимание! - голос Дмитрия прозвучал твёрдо, но не громко. - Когда дадут сигнал - двинемся вперёд. Без суеты.

На секунду он замолчал - будто что-то вспомнил. И в этом коротком молчании, в едва заметном движении ресниц проступило человеческое - то, что он, офицер, не позволял себе показывать. В памяти снова всплыл отец - высокий, строгий, в парадной форме, стоящий на веранде старого дома. Запах чернил в кабинете, шелест бумаг, тихий голос матери, читающей молитву перед иконой Николая Чудотворца. Последний, слегка грустный взмах ее руки, когда он уезжал из родного имения.

С востока донеслось первое каноническое “ууух” - тяжёлое, тянущееся. Затем другое. Земля дрогнула. Дмитрий медленно выдохнул, ощутил, как в пальцах чуть-чуть дрогнуло. Но он сразу выпрямился.

- В ружьё! - скомандовал он твёрдо.

Грохот донесся ближе. Окопы дрогнули. Сырой воздух наполнился пылью и туманом.

Дмитрий почувствовал, как всё в нём стало сосредоточенным. Страха уже не было - лишь решимость. Это был его первый бой. И он шёл навстречу ему так, будто всю жизнь ждал именно этого мгновения.

Птицы вспорхнули из ближайших кустов, и в ту же секунду над головами рвануло. Свинцовое небо прорезал мерзкий, рвущий слух вой - первый немецкий снаряд лёг метрах в ста впереди, подняв столб грязи, камней и дыма. Солдаты пригнулись: одни резко, почти бесстыдно; другие спокойно, привычно.