Шиш вам, а не моя корона!

И моя свобода. И мой ребёнок, которого отдадут, уже отдали, чужим людям.

И мои дочери, с которыми я больше не увижусь.

Я рожала сына в бесконечной дороге. В холодном замке вассала, где пахло потом и кислым пивом.

Служанка принимала роды дрожащими руками. Она ничего не умела, кроме как наблюдать, это были её первые роды. У королевы.

Если я не рожу, умру, её сожгут, как ведьму.

Я кричала, но не от боли. От ужаса.

Потому что когда я держала на руках младенца — мальчика, живого, тёплого, с кулачками размером с виноградину — я понимала: он не спасёт меня.

Его заберут.

Как и старших.

Как и всех.

А меня запрут в монастыре. В Тордесильясе.

В башне без окон. Где я буду смотреть на стены двадцать лет. Где я буду вспоминать лицо мужа — живое, красивое, насмешливое. Где я буду шептать его имя, пока не сотру язык.

«Филипп. Филипп. Филипп».

А придворные будут писать в хрониках: «Хуана Безумная. Королева, которая сошла с ума от любви».

— Нет! — закричала я.

Видение схлопнулось. Я сидела на каменном полу церкви, вся мокрая от пота, сжимая в руках подсвечник. Фрейлины стояли у входа, бледные, перепуганные.

— Ваше величество — начала Петрона Манаскес, давая знак прочим не подходить.

— Выйдите! — заорала я. — Все вон!

Они выбежали. Я осталась одна.

Перед алтарём. Перед распятием. Перед Мадонной, которая смотрела на меня мозаичными, равнодушными глазами.

— Это не случится, — прошептала я. — Я не дам. Я не позволю ему умереть. Я не позволю запереть меня.

Но голос изнутри — тот, другой, Хуаны — ответил:

«Это уже случилось. Это моя судьба. А теперь — твоя».

И безумный смех, продирающий до костей, тихий, и оттого ещё более зловещий.

— Нет!

Я вцепилась в скамью. Костяшки побелели.

«Брось монетку в ведро, — вспомнилось мне. — Возьми чужую судьбу. Ту, кому ты сможешь помочь».

Помочь?

Как я могу помочь женщине, которую запрут в башне на много лет? Как я могу помочь мёртвому мужу? Как я могу помочь ребёнку, которого ей не отдадут, которого настроят против матери?

Я — акушерка. Я умею принимать роды. Я умею зашивать разрывы. Я умею говорить умирающим женщинам: «Дышите, милая, дышите, сейчас всё пройдёт».

Я не умею воскрешать мёртвых.

Я не умею останавливать, а тем более переписывать историю.

Я поднялась на ноги. Ноги дрожали. В голове гудело.

— Значит, — сказала я вслух, обращаясь к распятию, к Мадонне, к Хуане, которая смотрела изнутри, — значит, я должна его спасти.

Но как?

Я закрыла глаза. И увидела лицо Филиппа. Живое. Насмешливое. То, которое было вчера, когда он шептал: «Ты одержима».

— Я вылечу тебя, — прошептала я. — Даже если ты не захочешь. Даже если ты будешь брыкаться. Я знаю, что такое тиф. Я знаю, как его лечить. У меня есть знания, которых нет у ваших лекарей.

Ага, но нет лекарств. Антибиотиков.

Тогда я сделаю так, чтобы он не заболел.

А если не вылечу — если история возьмёт своё — то я не повезу его тело.

Я закопаю его.

И пойду в монастырь сама. На время. Притворюсь покорной, а потом вернусь, как покорная королева-мать, слушающая своих министров. Отрёкшаяся в пользу сына.

Но прежде — я напишу письма папе римскому. Если получится, подниму восстание. Я сделаю всё, чтобы мои дети остались со мной.

Потому что я не Хуана Безумная.

Я Анна Сергеевна Стронова.

Анна, которая двадцать лет не могла родить. Анна, которая видела смерть. Анна, которая знает: чудо случается только тогда, когда перестаёшь бояться.

Я перекрестилась. Не католическим крестом — справа налево, а своим, русским, привычным. Пусть простят мне святые эту ересь.

Я научусь здешним обычаям, всё будет благопристойно.

— Благослови, Господи, — прошептала я. — И помоги не сойти с ума по-настоящему.

Я вышла из церкви. Фрейлины ждали, прижавшись к стене.

— Едем во дворец, — сказала я. — И пришлите ко мне лекаря. Мне нужно поговорить с ним кое о чём.

— Но, ваше величество вам нездоровится?

Петрона Манаскес считала, что раз она управляет моим двором, то и мной тоже. Потому что я неразумна.

— Я знаю, — я улыбнулась и посмотрела ей в глаза. — Мы готовимся заранее.

Я села в карету. Закрыла глаза.

Внутри было тихо. Хуана молчала.

Но я чувствовала — она слушает и ждёт, пока я уйду.

Надеется, что снова станет единоличной хозяйкой этого тела, но тому не бывать. Я уже понимала: в конце останется только один.

И я не знаю, захочу ли я уходить, когда рожу ребёнка.

Когда увижу дочек, которыми Хуана почти не занималась.

Сначала — дети. Потом — всё остальное.

Воск.

Тишина. Иконы — нет, не иконы, католические распятия, Мадонны с младенцами, святые в золотых ризах.

Витражные окна бросали на каменный пол разноцветные пятна — красные, синие, жёлтые.

Я опустилась на колени перед алтарём. Жестокая, непривычная поза — в этом теле колени болели уже через минуту. Но я терпела.

— Господи, — прошептала я по-русски, а потом спохватилась и повторила на том языке, который помнила Хуана, — Domine, exaudi me.

Тишина. Она молчала.

И вдруг — как удар под дых — видение.

Я не увидела его глазами. Я почувствовала. Телом. Кожей. Костями, всем внутренним существом.

Филипп лежит в грязной постели. Не в нашей — в какой-то чужой, в трактире, куда он заехал по пути с охоты. Или где-то ещё, я не поняла сразу.

Его трясёт. Лоб мокрый, горячий. Глаза запали, губы потрескались. Рядом — перепуганный слуга и лекарь, который разводит руками.

«Брюшной тиф, — говорю я себе профессиональным, холодным голосом. — Инкубационный период грязная вода антибиотиков нет умрёт через неделю».

И он умирает.

Я вижу его лицо в момент смерти — красивое даже в агонии. Глаза открыты. Он смотрит в потолок и шепчет: «Хуана прости»

Но тогда слишком поздно.

А потом — другое.

Я, в этом же малиновом платье, стою над его гробом. Гроб открыт. Филипп лежит в парадном камзоле, с мечом, с орденами. Красивый. Мёртвый.

А я — беременная. Живот уже заметен. Пятый месяц? Шестой?

Тот ребёнок, которого я вымолила вчера ночью, растёт во мне, я это чувствовала. И я не хотела его терять даже из-за видений.

Но я не могу похоронить его отца, иначе моя собственная судьба станет незавидной.

Не могу оставить Филиппа умирать.

Потому что, если я признаю, что он мёртв — трон отойдёт моему отцу. Или сыну. А меня упекут в монастырь.

Я приказываю везти его тело.

Сначала в карете. Потом — на лошади, потому что карета ломается. Потом — пешком, потому что лошади дохнут.

Я везу его девять месяцев.

Девять месяцев трупного запаха, который пропитал мои платья, мои волосы, мою кожу.

Моего сына, которого я родила и оставила на попечении нянек.

Девять месяцев сплетен: «Королева сошла с ума. Она возит с собой мертвеца. Она целует его синие губы. Она разговаривает с ним по ночам».

Я не целую. Я не разговариваю. Я просто не могу его отпустить. Потому что, если отпущу — всё кончится. И моя власть.

И моя свобода. И мой ребёнок, которого отдадут, уже отдали, чужим людям.

И мои дочери, с которыми я больше не увижусь.

Я рожала сына в бесконечной дороге. В холодном замке вассала, где пахло потом и кислым пивом.

Служанка принимала роды дрожащими руками. Она ничего не умела, кроме как наблюдать, это были её первые роды. У королевы.

Если я не рожу, умру, её сожгут, как ведьму.

Я кричала, но не от боли. От ужаса.

Потому что когда я держала на руках младенца — мальчика, живого, тёплого, с кулачками размером с виноградину — я понимала: он не спасёт меня.

Его заберут.

Как и старших.

Как и всех.

А меня запрут в монастыре. В Тордесильясе.

В башне без окон. Где я буду смотреть на стены двадцать лет. Где я буду вспоминать лицо мужа — живое, красивое, насмешливое. Где я буду шептать его имя, пока не сотру язык.

«Филипп. Филипп. Филипп».

А придворные будут писать в хрониках: «Хуана Безумная. Королева, которая сошла с ума от любви».

— Нет! — закричала я.

Видение схлопнулось. Я сидела на каменном полу церкви, вся мокрая от пота, сжимая в руках подсвечник. Фрейлины стояли у входа, бледные, перепуганные.

— Ваше величество — начала Петрона Манаскес, давая знак прочим не подходить.

— Выйдите! — заорала я. — Все вон!

Они выбежали. Я осталась одна.

Перед алтарём. Перед распятием. Перед Мадонной, которая смотрела на меня мозаичными, равнодушными глазами.

— Это не случится, — прошептала я. — Я не дам. Я не позволю ему умереть. Я не позволю запереть меня.

Но голос изнутри — тот, другой, Хуаны — ответил:

«Это уже случилось. Это моя судьба. А теперь — твоя».

И безумный смех, продирающий до костей, тихий, и оттого ещё более зловещий.

— Нет!

Я вцепилась в скамью. Костяшки побелели.

«Брось монетку в ведро, — вспомнилось мне. — Возьми чужую судьбу. Ту, кому ты сможешь помочь».

Помочь?

Как я могу помочь женщине, которую запрут в башне на много лет? Как я могу помочь мёртвому мужу? Как я могу помочь ребёнку, которого ей не отдадут, которого настроят против матери?

Я — акушерка. Я умею принимать роды. Я умею зашивать разрывы. Я умею говорить умирающим женщинам: «Дышите, милая, дышите, сейчас всё пройдёт».

Я не умею воскрешать мёртвых.

Я не умею останавливать, а тем более переписывать историю.

Я поднялась на ноги. Ноги дрожали. В голове гудело.

— Значит, — сказала я вслух, обращаясь к распятию, к Мадонне, к Хуане, которая смотрела изнутри, — значит, я должна его спасти.

Но как?

Я закрыла глаза. И увидела лицо Филиппа. Живое. Насмешливое. То, которое было вчера, когда он шептал: «Ты одержима».

— Я вылечу тебя, — прошептала я. — Даже если ты не захочешь. Даже если ты будешь брыкаться. Я знаю, что такое тиф. Я знаю, как его лечить. У меня есть знания, которых нет у ваших лекарей.

Ага, но нет лекарств. Антибиотиков.

Тогда я сделаю так, чтобы он не заболел.

А если не вылечу — если история возьмёт своё — то я не повезу его тело.

Я закопаю его.

И пойду в монастырь сама. На время. Притворюсь покорной, а потом вернусь, как покорная королева-мать, слушающая своих министров. Отрёкшаяся в пользу сына.

Но прежде — я напишу письма папе римскому. Если получится, подниму восстание. Я сделаю всё, чтобы мои дети остались со мной.

Потому что я не Хуана Безумная.

Я Анна Сергеевна Стронова.

Анна, которая двадцать лет не могла родить. Анна, которая видела смерть. Анна, которая знает: чудо случается только тогда, когда перестаёшь бояться.

Я перекрестилась. Не католическим крестом — справа налево, а своим, русским, привычным. Пусть простят мне святые эту ересь.

Я научусь здешним обычаям, всё будет благопристойно.

— Благослови, Господи, — прошептала я. — И помоги не сойти с ума по-настоящему.

Я вышла из церкви. Фрейлины ждали, прижавшись к стене.

— Едем во дворец, — сказала я. — И пришлите ко мне лекаря. Мне нужно поговорить с ним кое о чём.

— Но, ваше величество вам нездоровится?

Петрона Манаскес считала, что раз она управляет моим двором, то и мной тоже. Потому что я неразумна.

— Я знаю, — я улыбнулась и посмотрела ей в глаза. — Мы готовимся заранее.

Я села в карету. Закрыла глаза.

Внутри было тихо. Хуана молчала.

Но я чувствовала — она слушает и ждёт, пока я уйду.

Надеется, что снова станет единоличной хозяйкой этого тела, но тому не бывать. Я уже понимала: в конце останется только один.

И я не знаю, захочу ли я уходить, когда рожу ребёнка.

Когда увижу дочек, которыми Хуана почти не занималась.

Сначала — дети. Потом — всё остальное.

Воск.

Тишина. Иконы — нет, не иконы, католические распятия, Мадонны с младенцами, святые в золотых ризах.

Витражные окна бросали на каменный пол разноцветные пятна — красные, синие, жёлтые.

Я опустилась на колени перед алтарём. Жестокая, непривычная поза — в этом теле колени болели уже через минуту. Но я терпела.

— Господи, — прошептала я по-русски, а потом спохватилась и повторила на том языке, который помнила Хуана, — Domine, exaudi me.

Тишина. Она молчала.

И вдруг — как удар под дых — видение.

Я не увидела его глазами. Я почувствовала. Телом. Кожей. Костями, всем внутренним существом.

Филипп лежит в грязной постели. Не в нашей — в какой-то чужой, в трактире, куда он заехал по пути с охоты. Или где-то ещё, я не поняла сразу.

Его трясёт. Лоб мокрый, горячий. Глаза запали, губы потрескались. Рядом — перепуганный слуга и лекарь, который разводит руками.

«Брюшной тиф, — говорю я себе профессиональным, холодным голосом. — Инкубационный период грязная вода антибиотиков нет умрёт через неделю».

И он умирает.

Я вижу его лицо в момент смерти — красивое даже в агонии. Глаза открыты. Он смотрит в потолок и шепчет: «Хуана прости»

Но тогда слишком поздно.

А потом — другое.

Я, в этом же малиновом платье, стою над его гробом. Гроб открыт. Филипп лежит в парадном камзоле, с мечом, с орденами. Красивый. Мёртвый.

А я — беременная. Живот уже заметен. Пятый месяц? Шестой?

Тот ребёнок, которого я вымолила вчера ночью, растёт во мне, я это чувствовала. И я не хотела его терять даже из-за видений.

Но я не могу похоронить его отца, иначе моя собственная судьба станет незавидной.

Не могу оставить Филиппа умирать.

Потому что, если я признаю, что он мёртв — трон отойдёт моему отцу. Или сыну. А меня упекут в монастырь.

Я приказываю везти его тело.

Сначала в карете. Потом — на лошади, потому что карета ломается. Потом — пешком, потому что лошади дохнут.

Я везу его девять месяцев.

Девять месяцев трупного запаха, который пропитал мои платья, мои волосы, мою кожу.

Моего сына, которого я родила и оставила на попечении нянек.

Девять месяцев сплетен: «Королева сошла с ума. Она возит с собой мертвеца. Она целует его синие губы. Она разговаривает с ним по ночам».

Я не целую. Я не разговариваю. Я просто не могу его отпустить. Потому что, если отпущу — всё кончится. И моя власть.

И моя свобода. И мой ребёнок, которого отдадут, уже отдали, чужим людям.

И мои дочери, с которыми я больше не увижусь.

Я рожала сына в бесконечной дороге. В холодном замке вассала, где пахло потом и кислым пивом.

Служанка принимала роды дрожащими руками. Она ничего не умела, кроме как наблюдать, это были её первые роды. У королевы.

Если я не рожу, умру, её сожгут, как ведьму.

Я кричала, но не от боли. От ужаса.

Потому что когда я держала на руках младенца — мальчика, живого, тёплого, с кулачками размером с виноградину — я понимала: он не спасёт меня.

Его заберут.

Как и старших.

Как и всех.

А меня запрут в монастыре. В Тордесильясе.

В башне без окон. Где я буду смотреть на стены двадцать лет. Где я буду вспоминать лицо мужа — живое, красивое, насмешливое. Где я буду шептать его имя, пока не сотру язык.

«Филипп. Филипп. Филипп».

А придворные будут писать в хрониках: «Хуана Безумная. Королева, которая сошла с ума от любви».

— Нет! — закричала я.

Видение схлопнулось. Я сидела на каменном полу церкви, вся мокрая от пота, сжимая в руках подсвечник. Фрейлины стояли у входа, бледные, перепуганные.

— Ваше величество — начала Петрона Манаскес, давая знак прочим не подходить.

— Выйдите! — заорала я. — Все вон!

Они выбежали. Я осталась одна.

Перед алтарём. Перед распятием. Перед Мадонной, которая смотрела на меня мозаичными, равнодушными глазами.

— Это не случится, — прошептала я. — Я не дам. Я не позволю ему умереть. Я не позволю запереть меня.

Но голос изнутри — тот, другой, Хуаны — ответил:

«Это уже случилось. Это моя судьба. А теперь — твоя».

И безумный смех, продирающий до костей, тихий, и оттого ещё более зловещий.

— Нет!

Я вцепилась в скамью. Костяшки побелели.

«Брось монетку в ведро, — вспомнилось мне. — Возьми чужую судьбу. Ту, кому ты сможешь помочь».

Помочь?

Как я могу помочь женщине, которую запрут в башне на много лет? Как я могу помочь мёртвому мужу? Как я могу помочь ребёнку, которого ей не отдадут, которого настроят против матери?

Я — акушерка. Я умею принимать роды. Я умею зашивать разрывы. Я умею говорить умирающим женщинам: «Дышите, милая, дышите, сейчас всё пройдёт».

Я не умею воскрешать мёртвых.

Я не умею останавливать, а тем более переписывать историю.

Я поднялась на ноги. Ноги дрожали. В голове гудело.

— Значит, — сказала я вслух, обращаясь к распятию, к Мадонне, к Хуане, которая смотрела изнутри, — значит, я должна его спасти.

Но как?

Я закрыла глаза. И увидела лицо Филиппа. Живое. Насмешливое. То, которое было вчера, когда он шептал: «Ты одержима».

— Я вылечу тебя, — прошептала я. — Даже если ты не захочешь. Даже если ты будешь брыкаться. Я знаю, что такое тиф. Я знаю, как его лечить. У меня есть знания, которых нет у ваших лекарей.

Ага, но нет лекарств. Антибиотиков.

Тогда я сделаю так, чтобы он не заболел.

А если не вылечу — если история возьмёт своё — то я не повезу его тело.

Я закопаю его.

И пойду в монастырь сама. На время. Притворюсь покорной, а потом вернусь, как покорная королева-мать, слушающая своих министров. Отрёкшаяся в пользу сына.

Но прежде — я напишу письма папе римскому. Если получится, подниму восстание. Я сделаю всё, чтобы мои дети остались со мной.

Потому что я не Хуана Безумная.

Я Анна Сергеевна Стронова.

Анна, которая двадцать лет не могла родить. Анна, которая видела смерть. Анна, которая знает: чудо случается только тогда, когда перестаёшь бояться.

Я перекрестилась. Не католическим крестом — справа налево, а своим, русским, привычным. Пусть простят мне святые эту ересь.

Я научусь здешним обычаям, всё будет благопристойно.

— Благослови, Господи, — прошептала я. — И помоги не сойти с ума по-настоящему.

Я вышла из церкви. Фрейлины ждали, прижавшись к стене.

— Едем во дворец, — сказала я. — И пришлите ко мне лекаря. Мне нужно поговорить с ним кое о чём.

— Но, ваше величество вам нездоровится?

Петрона Манаскес считала, что раз она управляет моим двором, то и мной тоже. Потому что я неразумна.

— Я знаю, — я улыбнулась и посмотрела ей в глаза. — Мы готовимся заранее.

Я села в карету. Закрыла глаза.

Внутри было тихо. Хуана молчала.

Но я чувствовала — она слушает и ждёт, пока я уйду.

Надеется, что снова станет единоличной хозяйкой этого тела, но тому не бывать. Я уже понимала: в конце останется только один.

И я не знаю, захочу ли я уходить, когда рожу ребёнка.

Когда увижу дочек, которыми Хуана почти не занималась.

Сначала — дети. Потом — всё остальное.

Глава 6.Звёзды любят хаос

Лекарь явился через четверть часа.

Я успела сменить платье — с малинового на тёмно-синее, почти чёрное, более строгое. Хуана очень любила его.

Строгость, граничащую с монашеством. Лишь при свете свечей в храме она успокаивалась и обретала если не смирение, то желание подстроиться под двор. Среди которого чувствовала себя чужой.

Сколько она здесь? Года три. И всё же этот яркий, просвещённый мир продолжал пугать её.

Волосы я убрала под сетку с жемчугом. Лицо припудрила, чтобы скрыть синяки под глазами.

Петрона Манаскес попыталась остаться в комнате «для приличия». Сказать, что поможет мне, если лекарь будет проявлять вольность.

Я посмотрела на неё так, что она попятилась.

— Оставь нас.

— Но ваше величество, синьор Венскье — мужчинаИ притом у него репутация богоотступника даже по здешним меркам.

Петрона перекрестилась, косясь на тёмный угол, будто лекарь был чёртом и мог появиться оттуда.

— Он — лекарь. И я — замужняя женщина, которая проводит больше времени на коленях в церкви, чем на троне. Что за грязные мысли у тебя, Петрона? Ступай.

Она вышла, поджав губы. Дверь закрылась с тихим, обиженным стуком, почти столкнувшись в дверях с тем, кого так опасалась.

Я осталась одна с Ламбертом Венскье.

Он оказался не тем, кого я ожидала.

Никакой бородавки на носу, никакого грязного халата безумного алхимика.

Карлик лет сорока, худощавый, с умными, чуть насмешливыми глазами. Одет в чёрный бархат, на пальце — перстень с аметистом. Пахло от него лавандой и ещё чем-то горьким, аптечным.

— Ваше величество, очень рад, что вы пожелали меня видеть, — он поклонился низко, но без подобострастия. — Вы выглядите озабоченной, а я могу снять ваше бремя. Хотя бы его часть.

— Я выгляжу уставшей, синьор Венскье. И у меня есть несколько вопросов к вам.

Он поднял бровь.

— Я слушаю, ваше величество. Если вы о гороскопе для вас, то он готов.

Я жестом указала на стул напротив. Сама села в кресло — тяжёлое, с высокой спинкой, обитое малиновым бархатом. Между нами был маленький столик с кувшином воды и двумя кубками.

Хуана, я вовремя вспомнила, боялась алхимии, магии, гороскопов, но беспокойство за себя и мужа оказалось сильнее предрассудков. Втайне она поручила местной знаменитости, а при бургундском дворе жили только такие, составить натальную карту.

Хотела знать, будет ли у неё сын, И привяжет ли наследник короля к Хуане.

— Вы готовы рассказать, что сулят мне ваши звёзды? — начала я. — А ещё вы готовите лекарства. Я ничего не перепутала?

— Всё верно, ваше величество,— он склонил голову. — Я изучаю влияние небесных тел на судьбу человека. И на его недуги. А также готовлю снадобья, чтобы эти недуги исцелить.

— Или чтобы от них избавиться, — уточнила я. — Говорят, ваши снадобья иногда позволяют безболезненно заснуть.

Ламберт посмотрел на меня с прищуром. Не испуганно — заинтересованно.

— Иногда одно и то же снадобье может и исцелить, и избавить от земной боли. Всё зависит от дозировки. Вы удивительно прозорливы, ваше величество.

— Вы опасный человек, синьор.

— Я полезный, ваше величество. Покойная тетка его величества, гранда Катрина, тоже так считала. Я лечил её от подагры.

Я кивнула. Информация всплыла из памяти Хуаны — смутно, как сквозь воду.

Мать Филиппа, Мария Бургундская, умерла от падения с лошади, когда ему было три или четыре года. Мальчика воспитывала тётка.

— Мне нужен ваш совет, — сказала я. — Я хочу, чтобы вы огласили мой гороскоп. Немедленно. И посмотрели, вдруг он изменился.

— Ваше величество, — всё пристальнее вглядывался в меня противный карлик. — Ваше величество, я уже составлял его для вас четыре года назад и сейчас сделал это по вашей просьбе. Ничего не изменилось.

— Изменилось, — я посмотрела ему прямо в глаза. — Я изменилась. Я чувствую, что благословение Божье коснулось меня и вменило мне особую миссию.

Все знали об экзальтированности Хуаны, о её утешении в молитвах и постах, соблюдении ритуалов

Это усыпит бдительность собеседника.

Он помолчал. Потом кивнул, достал из сумки дощечку, грифель и замер, глядя в потолок.

— Что ж, я исполню монаршую волю с радостью. Дата и время вашего рождения мне известны. Час, когда вы позвали меня тоже, — он что-то быстро чертил, шепча цифры. — Очень интересно очень Боже, что я вижу?

— Что? — спросила я, чувствуя, как внутри холодеет.

— Два света, — сказал он тихо. — В одной душе. Два источника. Один — тёплый, воспалённый, любящий до безумия. Это вы, ваше величество. Я помню этот свет по прошлому гороскопу. Он никуда не делся.

Ага, к сожалению, да.

— А второй?

Он поднял на меня глаза. В них было что-то вроде восхищения и ужаса одновременно.

— Холодный. Расчётливый. Спокойный как лёд. Он не принадлежит вашему рождению. Он пришёл извне. Как заноза. Или паразит. Он питается вашей жизненной силой, но при этом укрепляет вас? Я не понимаю.

Я молчала. Сердце стучало где-то в горле, будто кто-то невидимый положил руку мне на плечо и наклонившись к уху, прошептал: «Думала, никто не заметит?»

— Это опасно? — спросила я, притворившись непонимающей.

— Всё зависит от того, кто победит, — он отложил грифель. — Если победит ваш родной свет — тепло, любовь, страсть — вы останетесь собой. Но рискуете сойти с ума, как предсказывают звёзды. Вы и так на грани, ваше величество. Я вижу это.

— А если победит холодный?

— Вы станете другой. Разумной. Сильной. Но потеряете способность любить. По-настоящему, до безумия. Звёзды не любят такого, — он усмехнулся. — Звёзды любят хаос. Ваша душа, наконец, любит смятение.

Я сжала подлокотники кресла.

— Вы можете избавить меня от холода?

Ага, лучше знать заранее. Сидела, как на экзамене.