Шиш вам, а не моя корона!

Я села на постели. Голова кружилась. В висках стучало — мерно, как метроном. И в этом стуке мне слышались слова.

«Ты чужая.

Ты не я.

Уйди»

— Кто здесь? — прошептала я. — Хуана?

Никто не ответил.

Но в груди что-то сжалось — больно, остро, будто кто-то сдавил сердце пальцами. Я схватилась за горло, но дышать не мешало. Мешало думать.

Потому что в голове вдруг стало тесно.

Как в коммуналке, где в одной комнате живут двое, а стены картонные.

Я слышала её дыхание. Её слёзы. Её отчаянную, глупую, безнадёжную любовь к этому красивому, пустому, жестокому мужчине.

«Он мой, — шептало что-то изнутри. — Он мой муж. Ты не имеешь права. Ты чужая. Ты — демон. Уйди из моего тела! Он не полюбит тебя. Никогда!»

— Твоё тело? — я засмеялась, и смех вышел истеричным, на грани. — Милая, ты сама от него отказалась. Ты предпочла сойти с ума, лишь бы не видеть, как он трахает твоих фрейлин. Я здесь, потому что ты — слабачка.

«Я — королева!»

— Королева, которую хотят запереть в башне. Королева, чьих детей украдут. Королева, которая умрёт в монастыре, бормоча имя мужа-изменника, которого девять месяцев не давала похоронить!

Я сыпала знаниями, которых в прошлой жизни у меня и быть не могло. Что-то говорила Зина, что-то всплыло в памяти, даже не хотелось думать, чьей памяти, мой язык и тело всё ещё не были до конца моими.

Я будто боролась за него. Боролась с ней, с настоящей королевой.

Наконец воцарилась тишина.

А потом — всхлип. Такой отчаянный, детский, что у меня сжалось сердце. Не моё. Наше.

«Помоги мне, — прошептала Хуана. — Пожалуйста. Я не хочу сходить с ума. Я не хочу его терять. Я не хочу терять детей. Я всё сделаю ради него».

Я закрыла глаза. В груди разливалось чужое горе, чёрное, липкое, как дёготь, окрашенное кровавыми всполохами чужой ярости.

— Я попробую, — сказала я тихо. — Но ты должна мне доверять. И не лезть, когда я принимаю решения. Договорились?

Я действовала по наитию. Не могла изгнать Хуану, не могла уйти, но верила, что способ найдётся. Или я очнусь от того безумия, в которое погрузилась по доброй воле.

Я сочувствовала Хуане, но не была готова делить с ней один разум.

И всё же мне была нужна передышка. Собрать больше сведений, найти Зину, или как там зовут этого демона на самом деле!

Вместо ответа — волна тепла. Благодарность. И усталость. Такая глубокая, будто она несла эту тяжесть годами.

А потом — тишина. И в этой тишине я поняла, что осталась одна.

В чужом теле. В чужой стране. В чужом веке.

На время.

— Мне нужно в церковь, — сказала я вслух, и прибежали фрейлины, смотрящие на меня так, будто я восстала из мёртвых.

— Разумеется, ваше величество, — зашелестели они пышными юбками.

Успокоились.

Потому что Хуана была набожна, никого не удивило посещения церкви.

И я успокоилась.

Потому что если есть хоть какой-то шанс понять, что здесь происходит — то только на коленях перед алтарём.

В месте, где она проводила часы, моля о любви, о сыне-наследнике, о том, чтобы муж перестал изменять. И верила, что когда даст миру сына, то Фил изменится.

Станет терпимее и ласковее.

Я позвонила в колокольчик — серебряный, с выгравированным крестом.

Тут же на мой зов пришла моя главная фрейлина — Петрона Манаскес. Высокая, похожая на худую ворону, она была старше меня лет на десять.

Именно она вчера снимала с меня крест — спросила хорошо поставленным голосом старой девы:

— Ваше величество, вы хорошо почивали?

Того требовал этикет.

— Отлично, — я усмехнулась. — Муж меня утомил. Готовьте платье. Я еду в церковь.

— В церковь? — фрейлина переглянулась с другой. — Но месса только через три часа, ваше величество. И его величество уехал на охоту, он не сможет вас сопровождать

— Я не спрашиваю разрешения, — сказала я тем тоном, которым в роддоме разгоняла истеричных бабушек. — Мне нужно помолиться. Одной. Без мужа.

Они засуетились и принялись меня облачать.

Платье — тяжёлое, малиновое, с золотым шитьём. Корсет, который душил.

Кружева, которые лезли в глаза. Я терпела.

Я смотрела в зеркало — на чужое лицо, бледное, с синими кругами под глазами, с тонкими, искусанными губами.

Хуана могла бы считаться красавицей, но по меркам этого мира и эпохи считалась слишком худой. И фанатичный блеск в глазах, строгость нрава не добавляли ей обаяния.

«Здравствуй, Хуана, — подумала я. — Дай нам обеим сил».

Церковь была маленькой, католической часовней, выстроенной для Хуаны при протестантском дворе.

Дворцовой. Той, куда Хуана ходила каждый день, чтобы поставить свечу за здравие мужа-изменника.

Я вошла, и меня накрыло.

Воздух в моей спальне сделался тяжёлым, но не только от запаха пота и секса, от аромата свечей, но и от какого-то грозового предчувствия. Будто где-то пряталась шаровая молния, и вот сейчас она выплывет и подожжёт меня.

Я проснулась с надеждой, что пережила тяжёлый странный сон, который никогда не повторится. И одновременно, вспомнив, что было, я понадеялась, что смогу извлечь пользу.

Положила руки на плоский худой живот.

Не было ни крика, ни шагов, ни того, что кто-то трясёт за плечо. Ни птиц за окном, ни шороха фрейлин, ни даже привычного треска свечей.

Только моё дыхание. И ещё что-то.

Чужое.

Я открыла глаза — и не поняла, где нахожусь.

Драконы на потолке. Бархат. Золото. Запах ладана и спермы, смешанный в один тошнотворный коктейль.

«Петербург. Роддом. Смена через два часа», — пронеслось в голове шальной, отчаянной мыслью.

Но я лежала на перине. С подушкой между бёдер. С сорочкой, засохшей на внутренней стороне белья.

Филиппа рядом не было. Только вмятина на подушке и скомканная простыня там, где он спал.

Ушёл. Пока я спала. Даже не попрощался.

«Привыкай, — сказал внутренний голос. Не мой. Не Зины. Третий. — Он всегда так. Кончил — и вон. Иногда даже имени твоего не помнит. Или нарочно называет тебя чужим. Дразнит».

Я села на постели. Голова кружилась. В висках стучало — мерно, как метроном. И в этом стуке мне слышались слова.

«Ты чужая.

Ты не я.

Уйди»

— Кто здесь? — прошептала я. — Хуана?

Никто не ответил.

Но в груди что-то сжалось — больно, остро, будто кто-то сдавил сердце пальцами. Я схватилась за горло, но дышать не мешало. Мешало думать.

Потому что в голове вдруг стало тесно.

Как в коммуналке, где в одной комнате живут двое, а стены картонные.

Я слышала её дыхание. Её слёзы. Её отчаянную, глупую, безнадёжную любовь к этому красивому, пустому, жестокому мужчине.

«Он мой, — шептало что-то изнутри. — Он мой муж. Ты не имеешь права. Ты чужая. Ты — демон. Уйди из моего тела! Он не полюбит тебя. Никогда!»

— Твоё тело? — я засмеялась, и смех вышел истеричным, на грани. — Милая, ты сама от него отказалась. Ты предпочла сойти с ума, лишь бы не видеть, как он трахает твоих фрейлин. Я здесь, потому что ты — слабачка.

«Я — королева!»

— Королева, которую хотят запереть в башне. Королева, чьих детей украдут. Королева, которая умрёт в монастыре, бормоча имя мужа-изменника, которого девять месяцев не давала похоронить!

Я сыпала знаниями, которых в прошлой жизни у меня и быть не могло. Что-то говорила Зина, что-то всплыло в памяти, даже не хотелось думать, чьей памяти, мой язык и тело всё ещё не были до конца моими.

Я будто боролась за него. Боролась с ней, с настоящей королевой.

Наконец воцарилась тишина.

А потом — всхлип. Такой отчаянный, детский, что у меня сжалось сердце. Не моё. Наше.

«Помоги мне, — прошептала Хуана. — Пожалуйста. Я не хочу сходить с ума. Я не хочу его терять. Я не хочу терять детей. Я всё сделаю ради него».

Я закрыла глаза. В груди разливалось чужое горе, чёрное, липкое, как дёготь, окрашенное кровавыми всполохами чужой ярости.

— Я попробую, — сказала я тихо. — Но ты должна мне доверять. И не лезть, когда я принимаю решения. Договорились?

Я действовала по наитию. Не могла изгнать Хуану, не могла уйти, но верила, что способ найдётся. Или я очнусь от того безумия, в которое погрузилась по доброй воле.

Я сочувствовала Хуане, но не была готова делить с ней один разум.

И всё же мне была нужна передышка. Собрать больше сведений, найти Зину, или как там зовут этого демона на самом деле!

Вместо ответа — волна тепла. Благодарность. И усталость. Такая глубокая, будто она несла эту тяжесть годами.

А потом — тишина. И в этой тишине я поняла, что осталась одна.

В чужом теле. В чужой стране. В чужом веке.

На время.

— Мне нужно в церковь, — сказала я вслух, и прибежали фрейлины, смотрящие на меня так, будто я восстала из мёртвых.

— Разумеется, ваше величество, — зашелестели они пышными юбками.

Успокоились.

Потому что Хуана была набожна, никого не удивило посещения церкви.

И я успокоилась.

Потому что если есть хоть какой-то шанс понять, что здесь происходит — то только на коленях перед алтарём.

В месте, где она проводила часы, моля о любви, о сыне-наследнике, о том, чтобы муж перестал изменять. И верила, что когда даст миру сына, то Фил изменится.

Станет терпимее и ласковее.

Я позвонила в колокольчик — серебряный, с выгравированным крестом.

Тут же на мой зов пришла моя главная фрейлина — Петрона Манаскес. Высокая, похожая на худую ворону, она была старше меня лет на десять.

Именно она вчера снимала с меня крест — спросила хорошо поставленным голосом старой девы:

— Ваше величество, вы хорошо почивали?

Того требовал этикет.

— Отлично, — я усмехнулась. — Муж меня утомил. Готовьте платье. Я еду в церковь.

— В церковь? — фрейлина переглянулась с другой. — Но месса только через три часа, ваше величество. И его величество уехал на охоту, он не сможет вас сопровождать

— Я не спрашиваю разрешения, — сказала я тем тоном, которым в роддоме разгоняла истеричных бабушек. — Мне нужно помолиться. Одной. Без мужа.

Они засуетились и принялись меня облачать.

Платье — тяжёлое, малиновое, с золотым шитьём. Корсет, который душил.

Кружева, которые лезли в глаза. Я терпела.

Я смотрела в зеркало — на чужое лицо, бледное, с синими кругами под глазами, с тонкими, искусанными губами.

Хуана могла бы считаться красавицей, но по меркам этого мира и эпохи считалась слишком худой. И фанатичный блеск в глазах, строгость нрава не добавляли ей обаяния.

«Здравствуй, Хуана, — подумала я. — Дай нам обеим сил».

Церковь была маленькой, католической часовней, выстроенной для Хуаны при протестантском дворе.

Дворцовой. Той, куда Хуана ходила каждый день, чтобы поставить свечу за здравие мужа-изменника.

Я вошла, и меня накрыло.

Воздух в моей спальне сделался тяжёлым, но не только от запаха пота и секса, от аромата свечей, но и от какого-то грозового предчувствия. Будто где-то пряталась шаровая молния, и вот сейчас она выплывет и подожжёт меня.

Я проснулась с надеждой, что пережила тяжёлый странный сон, который никогда не повторится. И одновременно, вспомнив, что было, я понадеялась, что смогу извлечь пользу.

Положила руки на плоский худой живот.

Не было ни крика, ни шагов, ни того, что кто-то трясёт за плечо. Ни птиц за окном, ни шороха фрейлин, ни даже привычного треска свечей.

Только моё дыхание. И ещё что-то.

Чужое.

Я открыла глаза — и не поняла, где нахожусь.

Драконы на потолке. Бархат. Золото. Запах ладана и спермы, смешанный в один тошнотворный коктейль.

«Петербург. Роддом. Смена через два часа», — пронеслось в голове шальной, отчаянной мыслью.

Но я лежала на перине. С подушкой между бёдер. С сорочкой, засохшей на внутренней стороне белья.

Филиппа рядом не было. Только вмятина на подушке и скомканная простыня там, где он спал.

Ушёл. Пока я спала. Даже не попрощался.

«Привыкай, — сказал внутренний голос. Не мой. Не Зины. Третий. — Он всегда так. Кончил — и вон. Иногда даже имени твоего не помнит. Или нарочно называет тебя чужим. Дразнит».

Я села на постели. Голова кружилась. В висках стучало — мерно, как метроном. И в этом стуке мне слышались слова.

«Ты чужая.

Ты не я.

Уйди»

— Кто здесь? — прошептала я. — Хуана?

Никто не ответил.

Но в груди что-то сжалось — больно, остро, будто кто-то сдавил сердце пальцами. Я схватилась за горло, но дышать не мешало. Мешало думать.

Потому что в голове вдруг стало тесно.

Как в коммуналке, где в одной комнате живут двое, а стены картонные.

Я слышала её дыхание. Её слёзы. Её отчаянную, глупую, безнадёжную любовь к этому красивому, пустому, жестокому мужчине.

«Он мой, — шептало что-то изнутри. — Он мой муж. Ты не имеешь права. Ты чужая. Ты — демон. Уйди из моего тела! Он не полюбит тебя. Никогда!»

— Твоё тело? — я засмеялась, и смех вышел истеричным, на грани. — Милая, ты сама от него отказалась. Ты предпочла сойти с ума, лишь бы не видеть, как он трахает твоих фрейлин. Я здесь, потому что ты — слабачка.

«Я — королева!»

— Королева, которую хотят запереть в башне. Королева, чьих детей украдут. Королева, которая умрёт в монастыре, бормоча имя мужа-изменника, которого девять месяцев не давала похоронить!

Я сыпала знаниями, которых в прошлой жизни у меня и быть не могло. Что-то говорила Зина, что-то всплыло в памяти, даже не хотелось думать, чьей памяти, мой язык и тело всё ещё не были до конца моими.

Я будто боролась за него. Боролась с ней, с настоящей королевой.

Наконец воцарилась тишина.

А потом — всхлип. Такой отчаянный, детский, что у меня сжалось сердце. Не моё. Наше.

«Помоги мне, — прошептала Хуана. — Пожалуйста. Я не хочу сходить с ума. Я не хочу его терять. Я не хочу терять детей. Я всё сделаю ради него».

Я закрыла глаза. В груди разливалось чужое горе, чёрное, липкое, как дёготь, окрашенное кровавыми всполохами чужой ярости.

— Я попробую, — сказала я тихо. — Но ты должна мне доверять. И не лезть, когда я принимаю решения. Договорились?

Я действовала по наитию. Не могла изгнать Хуану, не могла уйти, но верила, что способ найдётся. Или я очнусь от того безумия, в которое погрузилась по доброй воле.

Я сочувствовала Хуане, но не была готова делить с ней один разум.

И всё же мне была нужна передышка. Собрать больше сведений, найти Зину, или как там зовут этого демона на самом деле!

Вместо ответа — волна тепла. Благодарность. И усталость. Такая глубокая, будто она несла эту тяжесть годами.

А потом — тишина. И в этой тишине я поняла, что осталась одна.

В чужом теле. В чужой стране. В чужом веке.

На время.

— Мне нужно в церковь, — сказала я вслух, и прибежали фрейлины, смотрящие на меня так, будто я восстала из мёртвых.

— Разумеется, ваше величество, — зашелестели они пышными юбками.

Успокоились.

Потому что Хуана была набожна, никого не удивило посещения церкви.

И я успокоилась.

Потому что если есть хоть какой-то шанс понять, что здесь происходит — то только на коленях перед алтарём.

В месте, где она проводила часы, моля о любви, о сыне-наследнике, о том, чтобы муж перестал изменять. И верила, что когда даст миру сына, то Фил изменится.

Станет терпимее и ласковее.

Я позвонила в колокольчик — серебряный, с выгравированным крестом.

Тут же на мой зов пришла моя главная фрейлина — Петрона Манаскес. Высокая, похожая на худую ворону, она была старше меня лет на десять.

Именно она вчера снимала с меня крест — спросила хорошо поставленным голосом старой девы:

— Ваше величество, вы хорошо почивали?

Того требовал этикет.

— Отлично, — я усмехнулась. — Муж меня утомил. Готовьте платье. Я еду в церковь.

— В церковь? — фрейлина переглянулась с другой. — Но месса только через три часа, ваше величество. И его величество уехал на охоту, он не сможет вас сопровождать

— Я не спрашиваю разрешения, — сказала я тем тоном, которым в роддоме разгоняла истеричных бабушек. — Мне нужно помолиться. Одной. Без мужа.

Они засуетились и принялись меня облачать.

Платье — тяжёлое, малиновое, с золотым шитьём. Корсет, который душил.

Кружева, которые лезли в глаза. Я терпела.

Я смотрела в зеркало — на чужое лицо, бледное, с синими кругами под глазами, с тонкими, искусанными губами.

Хуана могла бы считаться красавицей, но по меркам этого мира и эпохи считалась слишком худой. И фанатичный блеск в глазах, строгость нрава не добавляли ей обаяния.

«Здравствуй, Хуана, — подумала я. — Дай нам обеим сил».

Церковь была маленькой, католической часовней, выстроенной для Хуаны при протестантском дворе.

Дворцовой. Той, куда Хуана ходила каждый день, чтобы поставить свечу за здравие мужа-изменника.

Я вошла, и меня накрыло.

Воздух в моей спальне сделался тяжёлым, но не только от запаха пота и секса, от аромата свечей, но и от какого-то грозового предчувствия. Будто где-то пряталась шаровая молния, и вот сейчас она выплывет и подожжёт меня.

Я проснулась с надеждой, что пережила тяжёлый странный сон, который никогда не повторится. И одновременно, вспомнив, что было, я понадеялась, что смогу извлечь пользу.

Положила руки на плоский худой живот.

Не было ни крика, ни шагов, ни того, что кто-то трясёт за плечо. Ни птиц за окном, ни шороха фрейлин, ни даже привычного треска свечей.

Только моё дыхание. И ещё что-то.

Чужое.

Я открыла глаза — и не поняла, где нахожусь.

Драконы на потолке. Бархат. Золото. Запах ладана и спермы, смешанный в один тошнотворный коктейль.

«Петербург. Роддом. Смена через два часа», — пронеслось в голове шальной, отчаянной мыслью.

Но я лежала на перине. С подушкой между бёдер. С сорочкой, засохшей на внутренней стороне белья.

Филиппа рядом не было. Только вмятина на подушке и скомканная простыня там, где он спал.

Ушёл. Пока я спала. Даже не попрощался.

«Привыкай, — сказал внутренний голос. Не мой. Не Зины. Третий. — Он всегда так. Кончил — и вон. Иногда даже имени твоего не помнит. Или нарочно называет тебя чужим. Дразнит».

Я села на постели. Голова кружилась. В висках стучало — мерно, как метроном. И в этом стуке мне слышались слова.

«Ты чужая.

Ты не я.

Уйди»

— Кто здесь? — прошептала я. — Хуана?

Никто не ответил.

Но в груди что-то сжалось — больно, остро, будто кто-то сдавил сердце пальцами. Я схватилась за горло, но дышать не мешало. Мешало думать.

Потому что в голове вдруг стало тесно.

Как в коммуналке, где в одной комнате живут двое, а стены картонные.

Я слышала её дыхание. Её слёзы. Её отчаянную, глупую, безнадёжную любовь к этому красивому, пустому, жестокому мужчине.

«Он мой, — шептало что-то изнутри. — Он мой муж. Ты не имеешь права. Ты чужая. Ты — демон. Уйди из моего тела! Он не полюбит тебя. Никогда!»

— Твоё тело? — я засмеялась, и смех вышел истеричным, на грани. — Милая, ты сама от него отказалась. Ты предпочла сойти с ума, лишь бы не видеть, как он трахает твоих фрейлин. Я здесь, потому что ты — слабачка.

«Я — королева!»

— Королева, которую хотят запереть в башне. Королева, чьих детей украдут. Королева, которая умрёт в монастыре, бормоча имя мужа-изменника, которого девять месяцев не давала похоронить!

Я сыпала знаниями, которых в прошлой жизни у меня и быть не могло. Что-то говорила Зина, что-то всплыло в памяти, даже не хотелось думать, чьей памяти, мой язык и тело всё ещё не были до конца моими.

Я будто боролась за него. Боролась с ней, с настоящей королевой.

Наконец воцарилась тишина.

А потом — всхлип. Такой отчаянный, детский, что у меня сжалось сердце. Не моё. Наше.

«Помоги мне, — прошептала Хуана. — Пожалуйста. Я не хочу сходить с ума. Я не хочу его терять. Я не хочу терять детей. Я всё сделаю ради него».

Я закрыла глаза. В груди разливалось чужое горе, чёрное, липкое, как дёготь, окрашенное кровавыми всполохами чужой ярости.

— Я попробую, — сказала я тихо. — Но ты должна мне доверять. И не лезть, когда я принимаю решения. Договорились?

Я действовала по наитию. Не могла изгнать Хуану, не могла уйти, но верила, что способ найдётся. Или я очнусь от того безумия, в которое погрузилась по доброй воле.

Я сочувствовала Хуане, но не была готова делить с ней один разум.

И всё же мне была нужна передышка. Собрать больше сведений, найти Зину, или как там зовут этого демона на самом деле!

Вместо ответа — волна тепла. Благодарность. И усталость. Такая глубокая, будто она несла эту тяжесть годами.

А потом — тишина. И в этой тишине я поняла, что осталась одна.

В чужом теле. В чужой стране. В чужом веке.

На время.

— Мне нужно в церковь, — сказала я вслух, и прибежали фрейлины, смотрящие на меня так, будто я восстала из мёртвых.

— Разумеется, ваше величество, — зашелестели они пышными юбками.

Успокоились.

Потому что Хуана была набожна, никого не удивило посещения церкви.

И я успокоилась.

Потому что если есть хоть какой-то шанс понять, что здесь происходит — то только на коленях перед алтарём.

В месте, где она проводила часы, моля о любви, о сыне-наследнике, о том, чтобы муж перестал изменять. И верила, что когда даст миру сына, то Фил изменится.

Станет терпимее и ласковее.

Я позвонила в колокольчик — серебряный, с выгравированным крестом.

Тут же на мой зов пришла моя главная фрейлина — Петрона Манаскес. Высокая, похожая на худую ворону, она была старше меня лет на десять.

Именно она вчера снимала с меня крест — спросила хорошо поставленным голосом старой девы:

— Ваше величество, вы хорошо почивали?

Того требовал этикет.

— Отлично, — я усмехнулась. — Муж меня утомил. Готовьте платье. Я еду в церковь.

— В церковь? — фрейлина переглянулась с другой. — Но месса только через три часа, ваше величество. И его величество уехал на охоту, он не сможет вас сопровождать

— Я не спрашиваю разрешения, — сказала я тем тоном, которым в роддоме разгоняла истеричных бабушек. — Мне нужно помолиться. Одной. Без мужа.

Они засуетились и принялись меня облачать.

Платье — тяжёлое, малиновое, с золотым шитьём. Корсет, который душил.

Кружева, которые лезли в глаза. Я терпела.

Я смотрела в зеркало — на чужое лицо, бледное, с синими кругами под глазами, с тонкими, искусанными губами.

Хуана могла бы считаться красавицей, но по меркам этого мира и эпохи считалась слишком худой. И фанатичный блеск в глазах, строгость нрава не добавляли ей обаяния.

«Здравствуй, Хуана, — подумала я. — Дай нам обеим сил».

Церковь была маленькой, католической часовней, выстроенной для Хуаны при протестантском дворе.

Дворцовой. Той, куда Хуана ходила каждый день, чтобы поставить свечу за здравие мужа-изменника.

Я вошла, и меня накрыло.

Воздух в моей спальне сделался тяжёлым, но не только от запаха пота и секса, от аромата свечей, но и от какого-то грозового предчувствия. Будто где-то пряталась шаровая молния, и вот сейчас она выплывет и подожжёт меня.

Я проснулась с надеждой, что пережила тяжёлый странный сон, который никогда не повторится. И одновременно, вспомнив, что было, я понадеялась, что смогу извлечь пользу.

Положила руки на плоский худой живот.

Не было ни крика, ни шагов, ни того, что кто-то трясёт за плечо. Ни птиц за окном, ни шороха фрейлин, ни даже привычного треска свечей.

Только моё дыхание. И ещё что-то.

Чужое.

Я открыла глаза — и не поняла, где нахожусь.

Драконы на потолке. Бархат. Золото. Запах ладана и спермы, смешанный в один тошнотворный коктейль.

«Петербург. Роддом. Смена через два часа», — пронеслось в голове шальной, отчаянной мыслью.

Но я лежала на перине. С подушкой между бёдер. С сорочкой, засохшей на внутренней стороне белья.

Филиппа рядом не было. Только вмятина на подушке и скомканная простыня там, где он спал.

Ушёл. Пока я спала. Даже не попрощался.

«Привыкай, — сказал внутренний голос. Не мой. Не Зины. Третий. — Он всегда так. Кончил — и вон. Иногда даже имени твоего не помнит. Или нарочно называет тебя чужим. Дразнит».

Я села на постели. Голова кружилась. В висках стучало — мерно, как метроном. И в этом стуке мне слышались слова.

«Ты чужая.

Ты не я.

Уйди»

— Кто здесь? — прошептала я. — Хуана?

Никто не ответил.

Но в груди что-то сжалось — больно, остро, будто кто-то сдавил сердце пальцами. Я схватилась за горло, но дышать не мешало. Мешало думать.

Потому что в голове вдруг стало тесно.

Как в коммуналке, где в одной комнате живут двое, а стены картонные.

Я слышала её дыхание. Её слёзы. Её отчаянную, глупую, безнадёжную любовь к этому красивому, пустому, жестокому мужчине.