Оттенок пепла на стихаре. Последнее дело отца Себастьяна

Инес между тем умудрилась вымазать лицо в хлебных крошках. На ее бледной щеке темнела жирная полоса - след от оливкового масла. Она крутилась на месте, ритмично ударяя подошвами деревянных башмачков по каменным плитам террасы: тук-тук-тук-тук. Звук напоминал чечетку. Малышка отбивала этот сухой, лихорадочный такт так, словно транслировала музыку, звучавшую исключительно в её голове.

Себастьян слушал этот стук, и затылком чувствовал, как из воздуха уходит остатки тепла. Дерево о камень. Тук-тук-тук-тук. Звук отсчитывал секунды до взрыва. Словно вкрадчивые шаги в темноте, когда самого преследователя ещё не видно, но ты уже кожей чувствуешь его приближение.

- Отец Себастьян, ты чего замер? - Луис оторвался от карт, разглядывая его неподвижное лицо. - Муха в кофе упала?

- Нет, - Себастьян тряхнул головой, сбрасывая оцепенение. - Просто... показалось.

Он перевернул чашку, допив остывшую гущу одним глотком. Горький осадок обжег гортань.

- Инес, - позвал он, поднимаясь со скамьи. - Пойдем, я провожу тебя к дому. Уже поздно. Скоро сумерки.

- А ты боишься темноты? - девочка лукаво прищурилась, наклонив голову набок.

- Темноты нет, - Себастьян застегнул сутану. - Но я боюсь, что твоя мама меня убьёт, если ты потеряешься в порту

. - Мама никого не убивает, - Инес звонко рассмеялась, крутанувшись на пятке. - Она даже рыбу не режет. Это папа режет. У него большой нож.

- Тогда просто пойдём, - Себастьян протянул ей руку.

Она проигнорировала ладонь, крепко ухватившись за его указательный палец. В сгущающемся вечернем тумане они выглядели странно: высокая, костлявая фигура священника в грубом чёрном облачении и маленькая девочка в сером ситцевом платьице, которая держалась за него, как за единственную нерушимую опору на этом берегу.

Дом рыбака стоял на самой окраине, у кромки прибоя. Побелённые известью стены на закате розовели, впитывая прощальные лучи солнца. В тесном дворике на верёвках висели грубые снасти и сушились выцветшие футболки. В углу, в покосившейся деревянной клетке, замер петух. Птица второй день отказывалась от корма, неподвижно созерцая двор с усталым, почти человеческим презрением.

Себастьян довёл Инес до калитки, но заходить внутрь не стал.

- Завтра загляну, - произнес он, опуская ладонь на ее плечо. - Скажи отцу, нужно обсудить ремонт церковной кровли.

- Скажу, - Инес согласно кивнула. - А завтра ты принесешь хлеб?

- Хлеб?

- Ну да. Сегодня ты пришел с хлебом. Завтра принесешь?

Он мягко улыбнулся.

- Принесу. Обязательно с хлебом.

- Хорошо, - девочка резко развернулась и бросилась к крыльцу, с грохотом захлопнув за собой дверь.

Себастьян помедлил у забора, вслушиваясь в доносившиеся изнутри приглушённые звуки: мягкий, обеспокоенный голос матери и хриплый, утомленный ропот отца. Затем развернулся и двинулся к своему приходу.

Воздух становился плотным, осязаемым. С моря наползал густой туман. В этой белесой пелене редкие огни посёлка казались призрачными, зыбкими, готовыми в любую секунду погаснуть и оставить побережье в абсолютной темноте. Себастьян ускорил шаг, но сумерки сгущались быстрее. Тьма накрыла его у самого порога храма, когда он судорожно перебирал ключи в кармане сутаны.

Внутри он затеплил всего одну свечу. Одинокий огонёк задрожал, словно пугаясь собственного присутствия в огромном пустом нефе. Снаружи глухо рокотал океан, и откуда-то из глубины посёлка доносился редкий, тоскливый собачий лай.

Себастьян опустился на колени у солеи. Молитвенные фразы не шли на ум. Он просто сидел на ледяных плитах, привалившись лопатками к каменной стене, и заворожённо гипнотизировал пламя свечи.

Он потерял счёт минутам, растворившись в этом оцепенении. Время словно вытекло из здания. И вдруг тишину разорвал стук. Ритмичный, сухой, отдающийся не в ушах, а под самыми рёбрами, прямо в сердце.

Тук-тук-тук-тук.

Себастьян рванулся вверх. Дыхание перехватило, пульс дикими ударами забил в гортань. Он бросился к выходу и с силой распахнул тяжёлую дубовую створку.

На пороге стоял отец Инес. Кожа рыбака сделалась серой, как остывающий пепел, а в глазах застыл дикий, первобытный ужас ребёнка, узревшего нечто недопустимое. От мужчины пахло солью, сыростью и острым человеческим страхом.

- Отец Себастьян, - выдохнул он, и этот надрывный, сорванный звук едва ли напоминал его прежний голос. - Скорее. Идемте. С ней… с ней творится что-то страшное.

Себастьян не стал тратить секунды на расспросы. Он лишь плотнее перехватил ворот сутаны - оказалось, он так и не снял её после возвращения, - и рванулся наружу. Он бежал сквозь глухую прибрежную тьму, вслепую спотыкаясь о придорожные валуны. Ноги не чувствовали ударов, разум отказывался фиксировать ночной холод и страх. Священником двигала исключительно слепая инерция: скорость бега сейчас равнялась спасению ребёнка, которого он когда-то лично омыл святой водой и чью безопасность обещал перед небом.

Дверь лачуги была сорвана с петель и подпёрта изнутри ржавым багром. В комнате пахло пропотевшей шерстью, уксусом и удушливым, металлическим запахом свежей крови - мать Инес до мяса расцарапала себе щеки. Она сидела прямо на земляном полу у порога, обхватив колени и монотонно билась затылком о косяк. С каждым ударом её серый платок съезжал на плечи. В углу, зажатая между сундуком и стеной, стояла её старшая дочь. Двенадцатилетняя девочка так сильно вдавила зубы в нижнюю губу, что тёмная струйка уже залила ей подбородок и капала на воротник рубахи.

Себастьян шагнул к матрасу и заставил себя смотреть.

Инес не просто лежала. Её маленькое тело выгнулось дугой, опираясь на постель только затылком и пятками. Пятилетние ребра обтянуло кожей так сильно, что под ситцем платья проступил каждый хрящ. Пальцы на её левой руке неестественно вывернулись наружу, ногти впились в ладонь с сухим треском. Из открытого рта девочки шёл частый, свистящий хрип - воздух с трудом пробивался сквозь плотно сжатые зубы, выталкивая хлопья сероватой пены на подбородок. Её веки были вывернуты вверх, обнажая белки с сеткой лопнувших красных сосудов.

Себастьян рухнул на колени, едва не раздробив чашечку о голый пол. Он протянул руку и прижал пальцы к её лбу. Кожа ребенка не просто горела - она вибрировала от бешеного пульса под висками. Себастьяну показалось, что он коснулся раскалённого железного листа на кухонной плите. От этого жара у него самого мгновенно вспотели ладони.

- Инес, - он схватил её за левое запястье, пытаясь распрямить вывернутые пальцы. - Инес, посмотри на меня. Это я. Я принёс хлеб.

Кости девочки не поддались. Себастьян потянул сильнее, но хрупкая детская рука казалась литой, железной, налитой неподъемной, чужой тяжестью. И ладонь ребёнка была ледяной. Этот холод мгновенно пробил его кожу, поднялся по предплечью и иголкой кольнул под сердцем. Точно так же пять лет назад ледяная стужа на дне медной купели заставила его отдёрнуть руку. Теперь этот лёд жил внутри Инес.

Горящая голова и мёртвые, окоченевшие пальцы. Девочку рвало надвое: половина её тела полыхала в огне, половина - замерзала в гробу.В расширенных, застывших зрачках ребёнка неподъёмно дрожало отражение сальной свечи. Себастьяну почудилось, что он смотрит в колодец, на дне которого колышется чёрная, стоячая вода.

Он рванул ворот сутаны, выпрастывая наружу металлическое распятие. Пальцы скользили по серебру, пот заливал веки, мешая видеть.

- Pater noster, qui es in caelis... - латынь вырвалась из его горла сиплым, испуганным лаем.

Он читал, почти вбивая слова в лицо ребёнка, заставляя себя верить, что эти фразы ещё имеют силу. Он повторял «adveniat regnum tuum», сжимая распятие так крепко, что острые края креста прорезали его старые строительные мозоли, и по ладони поползла тёплая кровь.

И вдруг чечётка её рёбер остановилась. Воздух в лачуге стал плотным, как овечья шерсть. Оглохло всё. За открытым окном, где секунду назад ворочался океан и кричали портовые чайки, наступила абсолютная, противоестественная тишина. Словно весь Леванте накрыли стеклянным гробом.

Челюсть Инес с сухим щелчком захлопнулась, а затем снова поползла вниз. Губы задвигались, едва слышно шлёпая друг о друга.

И она заговорила.

Голос оставался детским и звонким. Но слова, которые вылетали из этой крошечной гортани, принадлежали искушённому теологу. Она чеканила латынь без единой запинки, со страшной, мёртвой скоростью.

- ... Spiritus Sancti, et Filii, et Patris..

.Себастьян перестал дышать. Каждое священное слово летело задом наперёд, искромсанное, вывернутое наизнанку. Слоги «Sanctificetur nomen tuum» превратились в мерзкое, змеиное шипение. Этот детский тембр, перемалывающий древнее проклятие, ударил Себастьяну по барабанным перепонкам с такой силой, что у него зазвенело в ушах, а перед глазами поплыли фиолетовые масляные круги

. - Прекрати... - Себастьян попытался накрыть её рот окровавленной ладонью, но рука онемела, не подчиняясь. - Инес, остановись...

Девчонка не моргала. Её пустые, стеклянные глаза смотрели сквозь его плечо, прямо в стену.

Сзади раздался глухой хруст - рыбак рухнул коленями на земляной пол,лопатками вжавшись в извёстку и с такой силой прижал к себе старшую дочь, что та задохнулась и беззвучно забилась в его руках. Мать девочки завыла. Это не было человеческим плачем - из её рта вырвался дикий, животный скулёж, какой издают суки над раздавленными щенками.

А ребёнок продолжал изрыгать перевёрнутые фразы. Канонический текст ломал пространство лачуги, и Себастьяну физически казалось, что низкие потолочные балки начинают медленно проседать, заколачивая их всех в этой комнате, как в ящике для снастей. В этот момент злая, ясная мысль обожгла его мозг: он сам привёл это сюда. Пять лет назад он струсил, замаскировал ледяной шок в купели под обычную усталость, чтобы не разрушать свой сытый, уютный покой.

В воздухе Леванте пахло грозой, но мы упорно продолжали делать вид, что это просто обычный вечерний туман.

Инес замолчала на полуслове. Её челюсть закрылась с коротким стуком. Выгнутая дугой спина мгновенно обмякла, голова тяжело покатилась по соломенному матрасу. Дыхание девочки выровнялось, став глубоким и редким. Зрачки сузились. Она просто спала спокойным, безмятежным сном здорового ребёнка.

Себастьян так и остался стоять на коленях, его пальцы до сих пор судорожно сжимали её окоченевшие запястья. Он смотрел на бледное лицо и понимал, что не может вспомнить ни одной молитвы. В голове было пусто. Потому что кожей между лопатками, прямо на затылке, он почувствовал чей-то пристальный, тяжёлый взгляд. В самом тёмном углу комнаты, у сундука со снастями, кто-то сидел. Себастьян не видел силуэта, но физически ощущал: этот невидимый гость не собирается рычать или бросаться на него. Он просто вальяжно закинул ногу на ногу и беззвучно, снисходительно улыбался в темноте. Как человек, который с самого начала знал, чем закончится эта партия, и теперь просто лениво ждал, пока священник признает своё поражение.

4

АРХИВ: Газета La Vanguardia (Барселона), выпуск от 24 июня 1987 года.

«Следственные органы Гражданской гвардии Каталонии сообщают о задержании трёх участников подпольной группировки в районе порта Матаро. При обыске в заброшенном доке обнаружены хирургические инструменты, следы кокаина и шестнадцать освящённых гостий, похищенных ранее из прихода Святой Анны. По предварительным данным криминальной хроники, стоимость одной сухой гостии на чёрном рынке Мадрида и Барселоны в июне этого года достигла рекордных сорока тысяч песет. Представитель Министерства внутренних дел в официальном обращении призвал приходских священников усилить охрану дарохранительниц и не поддаваться спекуляциям прессы о ритуальном характере данных преступлений. Следствие настаивает на версии об организованной сети наркоторговцев, использующих церковное имущество для контрабанды галлюциногенов»

Солнце всходило над побережьем с той же ленивой точностью, с какой вчера ночью Тьма ломала кости пятилетней девочке. Оно выползало из-за горизонта не спеша, будто примерялось, стоит ли вообще показываться в этом мире, где даже детские молитвы выворачивают наизнанку. Первые лучи упали на море, и вода заискрилась - холодным, равнодушным блеском, который не грел, а только подчёркивал, как глубоко и темно под этой сверкающей поверхностью. Рыбацкие лодки покачивались на якорях, их мачты скрипели с той унылой регулярностью, которая бывает у старых костей, когда их ворочают во сне. В порту уже начиналось движение: кто-то перетаскивал ящики, кто-то ругался матом, кто-то сплёвывал за борт и крестился, глядя на восходящее солнце - по привычке, не по вере.

Себастьян сидел в таверне «Усталый матрос» с тех пор, как закрылись двери дома рыбака, а это было, наверное, часа четыре назад. Он не помнил, как пришёл сюда. Не помнил, садился ли на стул сам или кто-то усадил его, как куклу, у которой оборвались нитки. Он сидел, сжимая край стола, и смотрел в одну точку - на пятно от красного вина, которое въелось в скатерть ещё в прошлом веке, наверное, и теперь темнело посреди клетчатой клеёнки как засохшая рана.

Сутана его была тяжёлой. Ночной пот пропитал ткань на спине, и теперь она холодила лопатки, прилипала к телу, напоминая о том, что он бежал, спотыкаясь, падая на колени, вставал и снова бежал - туда, где Инес лежала на кровати, а в её пустых глазах плавала тьма. Воротник въелся в шею, натёр кожу, и каждое движение головой отзывалось неприятным саднением, будто кто-то водил по шее наждачной бумагой. Он попытался поправить воротник, но пальцы не слушались - они были грубыми, распухшими от того, как он сжимал распятие всю ночь, вдавливая металл в ладонь, пока не пошла кровь.

На его правой ладони, у основания большого пальца, запеклась тёмная, бурая корочка. Он посмотрел на неё, и ему показалось, что эта царапина похожа на трещину в стене старой церкви - через неё ветер задувает внутрь, и никто не знает, как её заделать. Под столом, стараясь не привлекать внимания, он начал сдирать эту корочку ногтем. Кожа отслаивалась мелкими чешуйками, падала на пол, смешивалась с грязью и крошками от хлеба. Кровь выступила снова - тёплая, живая, и это было единственное тепло, которое он чувствовал этим утром.

Вокруг него шумела жизнь. Обычная, утренняя, человеческая жизнь, которая не знала и не хотела знать о том, что происходило в лачуге рыбака в нескольких сотнях метров отсюда. Луис сидел за соседним столом и с хрустом вонзал зубы в поджаренный тост, густо намазанный чесноком и перетёртым томатом. Подгоревшая хлебная корочка трещала под его челюстями, крошилась, и оливковое масло капало на подбородок, стекало по жёсткой щетине, оставляя сальные жирные дорожки. Он жевал размашисто, с открытым ртом. Привычка, въевшаяся за годы работы на палубе, где ветер бьёт в лицо и надо глотать быстро, пока улов и хлеб не унесло за борт штормовой волной. Звук его жевания казался Себастьяну мерзким, слишком влажным, чавкающим - так с тяжёлым причмокиванием сапоги вытаскивают из прибрежной грязи

- Эй, отец Себастьян, - крикнул Луис, перехватив его остекленевший взгляд. - Ты сегодня тихий, как покойник на лавке. Выпей пива, оживёшь.

- Не хочу, - ответил Себастьян.

Голос прозвучал хрипло, плоско, словно связки покрылись ржавчиной от долгого неиспользования.

- Ну и зря, - Луис шумно отхлебнул из тяжёлой глиняной кружки. Густая белая пена осела на его верхней губе, и он слизнул её широким движением языка, как сытый кот. - Пиво в такую жару - это лекарство. Кровь разгоняет, мысли проясняет. А у тебя, смотрю, мысли мутные, как болотная жижа.

- У меня всё нормально, - Себастьян выдавил слова через силу, но сам почувствовал, как фальшиво они ударились о стены таверны.

Маноло сидел напротив Луиса, низко склонив голову над столом. Его лицо, иссушенное солнцем до состояния печёного яблока, застыло. Старик с маниакальной сосредоточенностью ковырял в зубах острой деревянной щепкой. Он выковыривал остатки вчерашней трески с таким видом, будто решал тригонометрическое уравнение, от которого зависело выживание побережья. Щепка была тонкой, и он орудовал ею с хирургической точностью, периодически со свистом втягивая воздух и сплёвывая на земляной пол мелкие крошки.

- Слышали, что в столице творится? - спросил старик, не прерывая своего занятия. - В Мадриде опять. Церковь разнесли. Не кассу вскрыли, не золотые подсвечники уволокли. Дароносицу утащили. Вместе со Святыми Дарами.

- Вот дурачье, - Луис продолжал двигать челюстями, не меняя ритма. - На кой бес им кусок пресного теста? За него в порту и чашки дешёвого хереса не нальют.

- Газеты пишут, что сектанты объявились, - Маноло наконец вытащил щепку изо рта и указал ею на Луиса. - Сатанисты там всякие. Чёрные мессы крутят в подвалах. Им для этих ритуалов непременно нужны освящённые гостии. Без них у них черт из преисподней не вызывается.

- А, - Луис пренебрежительно махнул рукой, едва не задев стакан. - Это всё мадридские газетчики раздувают. Им лишь бы тираж поднять да напугать баб. Сатанисты, дьяволопоклонники... А где они, эти сатанисты? Ты их видел? Я их в глаза не наблюдал.

- В Мадриде они, в Барселоне, - упрямо проворчал Маноло, снова утыкаясь щепкой в зубы. - А у нас что? У нас Богом забытая дыра. Сюда даже дьявол побрезгует сунуться. Рыбой воняет на три мили вокруг, да одна дохлая сардина на всю округу. Кому мы тут сдались со своими приходами?

Маноло рассмеялся, и Луис подхватил этот смех - громкий, раскатистый, напоминающий скрежет крупной гальки, которую море с грохотом перекатывает по берегу во время шторма. Себастьян слушал их сухой хохот и чувствовал, как под рёбрами закипает тёмная, почти осязаемая ярость. Ему хотелось с размаху перевернуть этот липкий стол, схватить Луиса за ворот куртки и закричать в его сытое, лоснящееся от масла лицо: «Вы ничего не знаете! Вы сидите здесь, ешьте, пьёте, зубоскалите, а в двух кварталах отсюда пятилетняя девочка, которую я крестил, только что выплёвывала латынь задом наперёд!» Но он не издал ни звука. Он лишь стиснул челюсти так сильно, что побелели уголки губ, и намертво уставился в грязное окно.

Стекло было мутным, засиженным жирными мухами и покрытым разводами от высохшего ночного дождя. Сквозь эту серую пелену залитая солнцем портовая улица казалась плоской, ненастоящей, словно декорация в провинциальном театре, где актёры окончательно забыли свои роли. Косые лучи пробивали грязь, высвечивая в воздухе пыльные полосы. Себастьян гипнотизировал взглядом прохожих. Люди лениво тащили плетёные корзины, волокли мокрые снасти, вели за руки детей. Они шли своей привычной дорогой и не подозревали, что мир вокруг них уже трещит по швам. Что Тьма - не в Мадриде, не на страницах криминальных хроник с их кричащими шрифтами. Она обосновалась здесь, по соседству, в рыбацкой хижине у кромки прибоя.

Толпа всегда путает следствие с причиной. Они ищут дьявола в шприцах наркоманов, пока он спокойно ужинает в их собственных домах.

За спиной Себастьяна, прямо на деревянном подоконнике у засохшего цветка, захрипело транзисторное радио. Хозяин таверны врубил его по привычке, чтобы заглушить утреннюю пустоту зала. Из динамика сквозь треск статики полилась бодрая, жизнерадостная эстрадная песня - один из тех летних хитов группы Mecano, которые крутили изо всех окон. Голос солистки звучал приторно, слащаво, напоминая дешевый сироп, которым обильно заливают испорченные пирожные, чтобы перебить вкус тухлого крема. Она беззаботно пела о любви, пляжном песке и о том, что каждый день превращается в праздник, если ты молод и свободен.

Слова казались абсолютно пустыми, но навязчивая мелодия намертво въедалась в память, как ржавая заноза. Себастьян с ужасом поймал себя на том, что механически прокручивает этот мотив в голове. Его передёрнуло от физического отвращения к самому себе. Как рассудок может напевать эту глупую карамельную попсу, когда в ушах все ещё звенит леденящий свист детского голоса, искромсавшего латынь? Как человеческий мозг способен так легко переключаться между первобытным теологическим ужасом и эстрадным мусором, словно щёлкает тумблерами на радиоприёмнике?

Пальцы Себастьяна въелись в край стола с такой силой, что суставы побелели и натянулись под кожей. Старое дерево под его ладонями казалось липким, жирным от сотен портовых рук, цеплявшихся за него в течение десятилетий. Сколько людей занимали эти стулья до него, сколько из них пили, ели и гоготали, даже близко не подозревая, что пройдут годы - и их собственные дети заговорят голосами, которые никогда не принадлежали человеку?

- Отец Себастьян, ты чего бледный такой? - Луис отложил корку, разглядывая его маску. - Лица на тебе нет. Нехорошо?

- Не выспался, - Себастьян по-прежнему гипнотизировал взглядом винное пятно.

- Не выспался он, - хмыкнул Маноло. - Я вчера три бутылки креплёного в одно горло залил и дрых как младенец. Знаешь почему? Рассудок всякой чертовщиной не забиваю. Ты бы тоже завязывал круглосуточно молиться своим святым, пожил бы по-человечески. Выпей хереса, потребуй у хозяина свежую рыбу, найди себе...

Старик резко осекся. Взгляд его упёрся в заштопанный подол чёрной сутаны, затем скользнул к серебряному распятию, и Маноло проглотил окончание фразы.

- Найди себе кого? - Себастьян поднял на него глаза. В этом вопросе отсутствовал вызов. В нем пульсировала лишь выжженная, бескрайняя усталость. Такое опустошение могло бы до краёв заполнить собой весь этот нищий порт, донное море и ледяную пустоту между мёртвыми звёздами.

- Ладно, проехали, - буркнул старик, отворачиваясь. - Мужчина ты взрослый, без приходских советов разберёшься.

Луис допил пиво и опустил тяжёлую глину на клеёнку с глухим, костяным стуком. Откинулся на шаткую спинку стула, запустив руку в карман штормовки за табаком. Он извлёк измятый кисет, вытряхнул сухие крошки на клочок газетной полосы и принялся лениво крутить самокрутку. Его толстый красный язык влажно скользнул по краю папиросной бумаги. Этот короткий шуршащий звук показался Себастьяну пугающе похожим на шорох, с которым распадается истлевшая плоть, слишком долго пролежавшая в сырой земле Леванте.

- Так что там с той девкой из Мадрида? - Луис чиркнул спичкой, прикуривая. Из самокрутки повалил вонючий серый дым. - Ну, которую жандармы скрутили на кладбище Сан-Исидро.

- Не девка, а студентка, - авторитетно поправил Маноло. - Девятнадцать лет, приличная семья. Пишут, она по доброй воле притащилась на погост ночью вместе с этими... дьяволопоклонниками.

- Да какая разница, - Луис выпустил струю дыма через ноздри. - Вместо того чтобы штудировать учебники, шляются по склепам от безделья. Вот тебе и прогресс, вот тебе и свобода после Франко.

- В сводках Гражданской гвардии утверждают, будто она сидела на героине, - добавил старик. - Похоже на правду. Укололась в притоне дрянью, крыша съехала окончательно, вот и привиделось, что Сатана ведёт с ней беседы.

- С кем? - переспросил Луис, стряхивая пепел прямо на пол.

- С ней. Со студенткой этой.

- Ну да, ну да, - Луис издевательски прыснул. - Дьяволу в преисподней заняться больше нечем, кроме как выслушивать бредни каждой обдолбанной дуры.

Оба рыбака дружно и сыто расхохотались. Себастьян слушал этот раскатистый портовый смех, и у него судорожно сводило скулы от безумного желания закричать. Она не кололась героином в подворотнях. И не была сумасшедшей дурой. Девятнадцатилетняя студентка оказалась всего лишь обычным человеком, который лицом к лицу столкнулся с подлинной, некнижной Тьмой. Встретился - и мгновенно проиграл, потому что в этом сытом, равнодушном мире никто не научил её, как выживать в схватке с тем, что не имеет человеческого лица.

Себастьян промолчал. Он упёрся взглядом в край стола, отчётливо понимая: эти двое мужчин абсолютно правы в своей слепоте. Их броня - цинизм. Их главная защита - упрямая привычка игнорировать всё, что невозможно потрогать огрубевшими пальцами. Они шумно высмеивали газетные ужасы из Мадрида лишь потому, что в противном случае им пришлось бы признать очевидное: мир вокруг - это не твёрдая, надёжная земля, а тонкая, хрустящая корка льда, под которой клокочет Тьма.