Уязвимость

— Это не закон, Ника, это эффект ирис, — раздался ровный голос за плечом Саши. — Иллюзия Барнума.

Саша обернулась. В дверях подсобки стоял высокий молодой человек в очках в тонкой металлической оправе.

— Тимофей, — представился он. — Залетов. Старший бариста по неофициальной иерархии.

— Саша. Загорская.

— Загорская. Не родственница известному физику?

— Не родственница.

— Жаль, — сказал Тимофей и отошёл к кофеварке.

В это время дверь скрипнула — над ней висел маленький бронзовый колокольчик, — и в кофейню вошёл человек, при виде которого Тимофей не повернулся, а Ника повернулась немедленно.

— Лёгкий на помине, — сказала Ника тише.

В кофейню вошёл высокий, худой молодой мужчина в старом кашемировом свитере и в очках в тонкой металлической оправе. У него было такое лицо, на котором никогда не понятно, выспался человек или нет. От него пахло мокрым кашемиром и очень слабо — пылью от старых бумаг. Такой запах бывает у людей, которые часто открывают архивные коробки.

— Кирилл, — сказала Маргарита Львовна, не выходя из кухни. — Опоздал на час.

— На пятьдесят семь минут, — поправил он.

— Идите, Кирилл Аркадьевич. Не объясняйте. Это новенькая, Загорская. Возьмите её на буксир по кассе.

Он подошёл к стойке.

— Здравствуйте, Александра.

— Здравствуйте, Кирилл.

— Северцев. Обычно зовут просто по имени.

— Загорская. Тоже обычно по имени.

— На терминале сегодня глюк, — сказал Кирилл. — Отбивает каждую вторую мифической ошибкой «нет связи с банком». Сейчас починю.

— У нас три раза приезжали мастера, — заметила Ника.

— Они смотрят не туда. Дело не в банке. Дело в роутере — у него неправильный приоритет очереди, и когда у вас включается холодильник, у терминала на две и три десятых секунды пропадает интернет. Этого хватает.

— Откуда вы знаете?

— Я в прошлой жизни занимался сетями.

Он не глядя достал из кармана крохотный мультиметр, что-то померил, заменил какой-то модуль. Терминал пиликнул.

— Готово.

Ника ахнула:

— Кирилл, ты гений.

— Я администратор.

Он повернулся к Саше.

— Александра, на вас полчаса утреннего наплыва. Я буду рядом. И если кто-нибудь из этих людей… — он впервые сделал короткое движение головой в сторону окна, в сторону башни, — …заведёт с вами разговор, как у вас дела, что вы тут новенькая и так далее, не отвечайте подробно. У них слишком хорошая память на лица. Они потом будут вас узнавать, и это утомляет.

Саша подняла глаза. В этих словах было что-то странное. Это был совет от человека, который, видимо, неплохо знал, как не запоминаться самому.

— Поняла, — сказала она.

В первый день Саша запомнила сорок два лица. Имена Ника шептала ей на ухо вполголоса.

— Это Олеся. Барсукова. Аналитик, седьмой этаж. Капучино с двумя сахарами, всегда грустная. У неё мама лежачая.

— Это Дамир. Корсаков. IT-директор. Самый главный по их компьютерам. Тяжёлый человек. Никогда не здоровается. Американо, четыреста миллилитров, три глотка.

К десяти утра у неё в голове был эскиз, на котором почти каждое лицо имело свою точку, время и привычку. К одиннадцати поток схлынул, и Маргарита Львовна вышла из кухни с маленькой тарелочкой эклеров.

— Перерыв, — сказала она. — Александра Михайловна, как впечатления?

— Я устала.

— Это нормально. Вы не перепутали ни одного заказа. Сорок один заказ. Кирилл, сколько?

— Сорок один.

— Тимофей?

— Сорок один, плюс сегодня двое поменяли свой обычный. Володя из маркетинга вместо флэта взял капучино без сахара. Он явно расстроен. И Корсаков. Вместо американо взял эспрессо. Это значит, что-то внутреннее.

— Внутреннее?

— У них там что-то происходит, — флегматично пояснил Тимофей. — Корсаков пьёт эспрессо только в плохие дни. Если завтра он закажет ещё одно — у них кризис.

В этот момент Кирилл, протиравший стойку, на короткую долю секунды замер. Заметила это только Саша.

— Ну что, Александра Михайловна, — обернулась Маргарита Львовна. — Берём вас?

— Берёте.

— Тогда добро пожаловать в «Бергамо». Завтра в семь.

Вечером, после смены, Саша поднималась по лестнице своей хрущёвки. Шесть часов за стойкой кофейни оказались тяжелее, чем десять по Альпам.

В квартире она открыла рюкзак и достала тонкую тетрадь в клетку. На первой странице она написала дату и список.

«Подозрительные сотрудники "ВЕДА", вошедшие сегодня в "Бергамо":

1. Олеся Барсукова, аналитик. Долги, тяжёлые семейные обстоятельства. Мотив есть, технических навыков по виду недостаточно. Вероятность — ~5%.

2. Дамир Корсаков, IT-директор. Технические навыки — максимум. Доступ — максимум. Сегодня впервые на памяти Тимофея взял эспрессо вместо американо. Вероятность — пока ~25%.

3. Володя (без фамилии), маркетинг. Может быть личное, может быть прикрытие. Вероятность — ~3%.

4. Помощница без имени, забрала кофе для Полонского. Вероятность как исполнителя — 0%, как канала утечки — есть. На карандаше.

5. Ещё четырнадцать лиц, по которым у меня нет информации. Завтра.»

Саша подняла ручку. И — после некоторой паузы — внизу страницы добавила:

«6. Кирилл Северцев, администратор кофейни "Бергамо". Слишком быстрые руки. Слишком точная починка терминала. Слишком хорошо знает повадки клиентов. Слишком тихий замер при словах "у них что-то происходит". Слишком предусмотрительная рекомендация "не запоминаться". Слишком всё.

Вероятность — пока неизвестно.

Внимание: подозреваю в первый день, поэтому могу ошибаться. Перепроверить ровно через семь дней.»

Саша закрыла тетрадь. Положила её под старый ковёр у изголовья кровати. Подошла к окну, открыла. Сквозь две крыши был виден край стеклянной башни. Свет на двадцать втором этаже всё ещё горел.

Она впервые за пять лет легла спать с чувством, которое в последний раз, кажется, было у неё в семнадцать лет, перед первым серьёзным экзаменом: впереди что-то трудное и интересное, и от этого спокойно.

Завтра было утро в семь.

Глава 3. Слухи как сырьё

Второе утро Саши в «Бергамо» началось в шесть пятьдесят пять. Маргарита Львовна была права: на ходу за двадцать минут до смены означало быть готовой к семи, а готовая к семи означала пройти уборку, протереть стойку, зарядить кофемашину, проверить молоко, пересчитать булочки и не выглядеть взбудораженной, когда в семь ноль пять войдёт первый клиент. На стажёрах Маргарита Львовна не экономила: она экономила время — а время у неё измерялось не в минутах, а в количестве удовлетворённых лиц на выходе.

Саша справилась. Кирилл, как и обещал, был на месте уже в шесть сорок две — она пришла, а он стоял у задней двери, в зимней толстовке поверх той же кашемировой связки, что и вчера, с двумя серыми кружками, в одной из которых был чёрный кофе для неё («не помню, какой вы пьёте, поэтому самый честный»), в другой — для себя.

— Доброе утро, Александра.

— Доброе утро, Кирилл.

— Как спалось?

— На полу.

— Вы серьёзно?

— Кровать была в хозяйственной плёнке. Я не разворачивала.

Он чуть улыбнулся — впервые на её памяти.

— Я свою тоже первые две недели не разворачивал.

— Вы тут давно живёте?

— Полтора года. Над «Бергамо», на чердаке. Маргарита Львовна сдала мне квартиру за смешные деньги и попросила взамен «никогда не приходить на смену с разбитым лицом».

— Часто бывает разбитое лицо?

— Никогда. — Он сказал это серьёзно, и Саша не поняла, шутит он или нет. Кажется, не шутил.

Он впустил её в кофейню. Они переоделись каждый в своём углу подсобки. Тимофей пришёл в семь ноль три, сонный, но чисто выбритый, с книгой Манделштама вместо чая. Ника — в семь ноль семь, с такой же вибрирующей энергией, как вчера, как будто за ночь её перезарядили на сутки вперёд.

— Вы там видели?! — сказала Ника, ввалившись.

— Что? — спросила Саша.

— Тильда! У них ТИЛЬДА. У всех. Утром.

— Какая тильда?

— Письмо. — Ника достала телефон, ткнула в Сашу экраном. — Володя из маркетинга прислал. Им сегодня всем в семь ноль пять пришло письмо. ВНУТРЕННЕЕ. От самого Веденеева. Якобы. Только не от Веденеева, конечно. И в нём список людей, которых на этой неделе уволят.

— Список?

— На двести человек, — подсказал Тимофей, не отрываясь от книги. — Я тоже видел. У Володи, у Олеси, у двух из ресепшна юридического этажа. Все в шоке. У них реальный меморандум — то есть не реальный, но похожий на реальный, верстка их, шаблон их, шрифт их, всё их.

Саша почувствовала, как в груди коротко дёрнулась маленькая пружинка. Не страх. Концентрация.

— А кто отправитель?

— Виктор Веденеев. С его настоящего адреса.

— Это, конечно, не он?

— Это, конечно, не он, — Ника развернула экран обратно к себе. — Но сделано так, как будто он. У них там сейчас, по-моему, всё горит. Они все ждут. Кто в списке — паникует. Кто не в списке — паникует, что попал в список, который пока не показали. У нас сегодня будет сумасшедший день.

— Очень, — лаконично подтвердил Тимофей.

Кирилл, по обыкновению, ничего не сказал. Он только аккуратно отстегнул от стойки пустой бачок для молока и пошёл в холодильник.

Саша наблюдала за ним. Она не смотрела на него прямо — она смотрела на кофемашину, или в потолок, или на ценник в окне, — но боковым зрением фиксировала. Кирилл не был удивлён. Кирилл не был встревожен. Кирилл, скорее, был чуть-чуть медленнее обычного — на тот неуловимый процент, который человек становится медленнее, когда часть его мозга занята другим.

«Он либо знает, что это будет, — подумала Саша, — либо знает, что это уже произошло».

Колокольчик над дверью звякнул впервые в семь четырнадцать. Это была Олеся Барсукова. Она вошла так, как входят люди, которым уже всё равно: куртка поверх пижамной кофты, под глазами серое, в руках телефон с пустым экраном. Она остановилась у стойки, посмотрела на Сашу пустым взглядом, не узнавая её, и сказала:

— Капучино. Двойной. Лактозы не надо.

Саша приняла заказ, начала варить.

— Олеся Васильевна, у нас сегодня неурожай круассанов, — сказала Ника тем особенным сочувственным голосом, каким со вчерашнего вечера дома её бабушка разговаривала с потухшей геранью. — Я вам отдам наш, сегодняшний, который мы для себя пекли.

— Я не голодная.

— А вы возьмите, у меня было предчувствие, что вам будет сегодня нужен.

Олеся подняла на Нику глаза. Глаза у неё были подведены вчерашним макияжем, и тушь, видимо, не выдержала ночи.

— Ника, ты прелесть.

— Я знаю.

— Ника. Меня уволят.

— Не уволят.

— В списке.

— В каком?

— Ты не видела?

— Видела. Олеся Васильевна, это не настоящий список. Это какая-то ерунда. Они проверят, скажут, что фейк, и всё.

— Ника, я знаю свой отдел. Я в нём четыре года. У нас уже неделю собираются. Они меня правда увольняют. А этот хакер просто узнал и слил.

Саша протянула капучино. Олеся взяла чашку обеими руками, и эти руки задрожали так, как дрожат у людей, которые с утра выпили четыре чашки кофе и не позавтракали. Олеся отошла к самому дальнему столику у окна — спиной к башне, лицом к стене, — и опустила голову.

Саша поставила на поднос круассан, добавила маленькую порцию мёда в стеклянной баночке (это была её собственная инициатива, и Маргарита Львовна, видимо, сделала вид, что не заметила), и пошла к её столику.

— Я не заказывала, — пробормотала Олеся, не поднимая головы.

— За счёт заведения. Завтрак у нас бесплатный для всех, кому сегодня тяжело.

— У вас нет такой акции.

— Сейчас есть.

Олеся подняла глаза. Саша села напротив. Она вдруг подумала, что выглядит неуместно молодо и здорово рядом с этой женщиной, которая, скорее всего, всего на пять лет старше её, но за эти пять лет прожила другую, более тяжёлую жизнь. Это её не остановило. Если её отец и совет директоров так увлечённо генерируют такие списки в семь утра — она имеет полное право посидеть с одним из имён в этом списке и предложить ему круассан.

— Вы новенькая? — спросила Олеся, не очень заинтересованно.

— Да. Саша.

— Не уходите отсюда. Тут хорошо.

— Постараюсь.

Они помолчали.

— Знаете, — сказала Олеся в чашку, — у меня мама. С позвоночником. Уже два года в кровати. Я ипотеку плачу за её квартиру, потому что она в своей хочет умереть, чтобы не в больнице. Я живу у себя на семнадцати квадратах. И у меня кредит. И ещё карта. И вот этот «ВЕДА» — единственное место, где я могу платить и за её квартиру, и за свою. У меня белая зарплата, серая премия, ДМС. А я ещё в крыло аналитиков попала случайно три года назад. Я по образованию социолог. Я вообще не знала, что такое z-скор, пока меня не посадили писать про z-скоры.

— И как, научились?

— Очень. Умею считать всё. — Она впервые улыбнулась, бледно. — Только это никому уже не нужно. Они автоматизируют. У них уже модели сами всё пишут. Меня выживают аккуратно, чтобы я ушла «сама». А я не ухожу. Вот они и злятся.

— Олеся.

— Да?

— Если вас сегодня действительно уволят, — Саша говорила очень осторожно, — у вас есть кто-то, кому вы могли бы продать вашу историю?

Олеся подняла на неё взгляд резко.

— В смысле?

— В смысле. Журналисты, которые пишут про «ВЕДУ». Конкуренты. Кто-нибудь, кто заплатит за инсайды.

— Девушка, вы мне предлагаете продаться?

— Я просто спрашиваю.

— Я не такая. Я не за этим четыре года там сидела. Я ничего не вынесу. Я чёрт знает что делала, я отчёты писала пустые, я молчала, когда у нас хорошие проекты на полку клали ради полонских, но красть я не буду.

— Хорошо.

— Вы какая-то странная новенькая.

— Мне говорят.

Олеся снова опустила голову в чашку. Саша подождала ещё минуту, не нарушая молчания, и тихо вернулась за стойку.

«Один минус», — сказала она про себя.

Если бы Олеся Барсукова, прижатая к стене такой жизненной ситуацией, тут же не вздрогнула бы от прямого предложения «продать историю» — Саша оставила бы её в подозреваемых первого ряда. Олеся вздрогнула. Олеся жила в режиме, в котором у людей не остаётся сил ни на изящные мстительные планы, ни на ироничные танцующие бананы. Олеся выпадала.

«Минус один из шести подозреваемых первого ряда», — поправилась Саша, и снова пошла к кофемашине.

Тимофей, проходя мимо, тихо сказал ей в плечо:

— Это было красиво.

— Что?

— Как вы её спросили. Аккуратно. Я видел.

— Я ничего такого не сделала.

— Вы её протестировали. Я не знаю на что, но протестировали.

Саша промолчала. Тимофей, в отличие от Ники, видимо, замечал больше, чем стоило.

«Тимофей. Тоже на карандаше», — мысленно отметила она.

---

К десяти утра в «Бергамо» было не протолкнуться. Маргарита Львовна вышла из кабинета с двумя дополнительными резервными мешками зерна, открыла второй холодильник и впервые за месяц включила вторую кофемашину — ту, что стояла у второй стойки и которой обычно пользовались только в пятницу вечером, когда сюда приходили компании из юридического этажа отмечать чьё-то повышение.

Сотрудники «ВЕДЫ» приходили двумя волнами. Первая волна — те, кто не попал в «список»; они вели себя с подчёркнутой деловитостью, заказывали стандартное и громко обсуждали друг с другом, насколько весь утренний меморандум — это, конечно, фейк, конечно фейк, и вообще «у нас уже служба безопасности всё проверяет и завтра объявят». Голоса у них были самые спокойные за всю историю кофейни.

Вторая волна — те, кто попал. Эти не разговаривали. Эти быстро брали кофе и уносили с собой, как уносят что-то дорогое, что нельзя демонстративно держать на людях. Большинство из этих лиц Саша помнила по вчерашнему утру, и почти у каждого второго лицо за ночь успело прибавить несколько лет.

Дамир Корсаков пришёл в десять двенадцать. Не в семь сорок, как вчера. Это уже был тревожный сигнал по фольклору Тимофея. В правой руке у него был телефон — экран приклеен к уху, лицо собрано в жёсткое, неприятное, профессиональное.

— Я понимаю, Григорий Аркадьевич, — говорил он негромко в трубку, проходя к стойке. — Но это технически невозможно. Невозможно, я ещё раз говорю. Чтобы поднять с такого корпоративного адреса такую рассылку, нужно было получить токен авторизации у меня лично или у Виктора Андреевича. Ни мой токен, ни его токен сегодня ночью никуда не двигались, мы это уже проверили. Это сделал кто-то из наших. Кто-то с гораздо более глубоким доступом, чем мы с вами думали. Это либо Елизавета Тарковская, либо… Григорий Аркадьевич, я с вами не могу обсуждать это сейчас в кофейне. Хорошо. Хорошо. Через двадцать минут.

Он обернулся, увидел над плечом ассистентки Полонского — да, она стояла за ним в очереди, — и осёкся. Слишком поздно. Девушка, очевидно, всё уже услышала.

— Американо. Тройной, — сказал он Саше, не глядя.

— Сейчас.

Саша варила и слушала. Она не повернула головы и не изменила лица. Это была одна из тех способностей, в которой её дрессировал Цюрих: брать чашку у клиента, который только что произнёс при тебе государственную тайну, и смотреть на чашку, как будто во всём мире нет ничего более важного, чем ровно влитое молоко.

«Кто-то с более глубоким доступом, чем мы думали».

«Либо Елизавета Тарковская, либо…»

Кто такая Елизавета Тарковская, Саша знала. Главный системный архитектор «ВЕДА-Аналитики», на компанию вдвое легче самой Корсакова, в фирме почти семь лет. Если бы хакером была она — ещё одно лицо из Сашиного длинного списка, который ей предстояло сегодня дополнить.

И — «либо…».

«Либо» Корсаков не договорил. Не от того, что забыл. От того, что не хотел произносить вслух.

Саша протянула ему американо.

— Тройной.

— Спасибо.

— У вас сегодня не очень.

— У нас не очень, — машинально сказал он, и тут же наткнулся на самого себя: на то, что вообще не должен был отвечать на эту реплику, и тем более не подтверждать. Поднял глаза. — Извините.

— Ничего.

— Передайте Маргарите Львовне привет. Я завтра зайду нормально.

— Передам.

Он ушёл. У него в стакане был тройной американо, и он сделал три глотка, прежде чем достиг двери. Тимофей, не глядя ему в спину, сказал в потолок:

— Сегодня двойной эспрессо был не у Корсакова, а у меня. У меня плохой день.

— У тебя любой день плохой, — ответила Ника. — У тебя это маркетинговый ход.

— Это интонация.

Саша провела по стойке полотенцем, протёрла остатки молока. Она ждала следующего движения. В её внутренних часах что-то медленно, отчётливо щёлкнуло.

«Если хакер внутри компании на уровне Корсакова или выше, — подумала она, — он бы не пришёл в "Бергамо". Ему незачем. Все, кто в верхнем уровне, у меня практически отметаются. Хакер — кто-то с очень хорошим доступом, но не с верхушки. Кто-то, кому удобно слушать здесь. Это значит, либо он клиент, либо он сотрудник этой кофейни».

И тут — по своему ритму, не торопясь, как делал всё, — мимо неё прошёл Кирилл с пустым подносом. И не посмотрев на неё, он негромко сказал:

— Александра, у меня к вам просьба. Сегодня после смены — будете уходить — не идите по короткой дороге. По переулку Володарского. Там какие-то ребята с банками краски. Там нехорошо.

— Откуда вы знаете?

— Я выходил, видел.

— Спасибо.

— Не за что.

Он прошёл дальше.

Саша смотрела ему в спину секунду дольше нужного. Этот короткий обмен ровно ничего особенного в себе не нёс. Любой нормальный администратор кофейни мог сказать любой нормальной баристе ровно эту фразу. Любой. Кроме одного маленького «но».

Кирилл сегодня не выходил из кофейни. Ни одного раза. С семи утра.

Саша знала это абсолютно точно. Потому что, помимо лиц клиентов, она с утра вела ещё один мысленный список. В нём было одно имя: «Кирилл, движения». И в этом списке за весь утренний поток у неё стояло: «не выходил».

Значит, либо он узнал про переулок Володарского от кого-то из клиентов — но никто из клиентов сегодня про переулок Володарского не говорил, это были не «их» темы, — либо он узнал из новостей, либо…

Либо он просто соврал.

«Зачем?» — подумала Саша. И тут же сама себе ответила: «Затем, чтобы я по нему не пошла. Потому что там, видимо, есть что-то, чего ему не нужно, чтобы я видела».

Она опустила взгляд в чашку.

«Кирилл. Карандашная пометка. Вторая».

---

К полудню первая волна схлынула. Маргарита Львовна отпустила Тимофея покурить во двор, отослала Нику разобрать поднос с грязной посудой, а сама подошла к Саше — подошла, как подходила вчера, спокойно, не прячась за деловым предлогом — и сказала:

— Александра Михайловна, на пять минут зайдёте?

— Зайду.

Кабинет Маргариты Львовны был маленький, уютный, с двумя книжными полками — одна с поваренными книгами, другая со старыми журналами «Знамя», «Иностранная литература» и подшивкой «Литературной газеты» начала девяностых. На столе — ноутбук с тридцатью открытыми вкладками, аккуратно подписанный синей наклейкой «MS — личное», старая фотография в простой деревянной рамке (молодая женщина с ребёнком на руках, Сочи, восемьдесят какой-то), пустой стакан и тарелочка с двумя засахаренными лимонами.

Маргарита Львовна села напротив. Саша села.

— Александра Михайловна, я вас вчера уже спрашивала и сегодня спрошу ещё раз, в последний. Вы от кого-то прячетесь?

Саша в первый раз за утро почувствовала, что у неё немного похолодели пальцы.

— Я не от кого не прячусь, — сказала она ровно.

— Хорошо, скажу иначе. Кого-то ищете?

Саша помолчала ровно столько, сколько нужно для того, чтобы не показалось ни «торопится соврать», ни «обдумывает, как соврать».

— Маргарита Львовна, я вернулась в Россию и хочу пожить тихо. Мне пока удобно работать здесь. Я ничего не ищу.

— Ну хорошо. — Маргарита Львовна вздохнула. — Вы знаете, я в журналистике сорок лет. Я с восьмидесятого года. Я брала интервью у Сахарова, у Бродского брала, у Эльдара Рязанова брала. Я брала интервью у одного человека, которого потом за решёткой задушили. Я брала интервью у двух людей, которые потом получили по Нобелю. Я в людях, в общем, разбираюсь.

— Я заметила.

— Я заметила, что вы заметили. — Она сняла очки и протерла их платком. — Александра Михайловна. Не моё дело, кто вы и зачем. Если вы хороший человек, мне в радость, если вы плохой — поплачу. Но скажу вам одну простую вещь: если вы зачем-то кого-то ищете в моей кофейне — приготовьтесь к тому, что вы и сами найдёте, чего не искали. Это всегда так бывает в маленьких помещениях.

Саша посмотрела ей в глаза.

— Спасибо за предупреждение, Маргарита Львовна.

— Не за что. И вот ещё что. — Маргарита Львовна вернула очки на нос. — Если вам кто-то будет здесь мешать, или вас кто-то будет здесь обижать, или ещё что — вы скажите мне сразу. Сразу. Я тут командующий парадом. А Кирилл у меня — заместитель командующего. Что бы у вас с ним там ни сложилось, не сложилось — мы вас защитим первой.

— У нас с ним ничего…

— Сашенька. — Маргарита Львовна впервые назвала её не по отчеству. — Я вижу, как вы на него смотрите. И как он на вас не смотрит. И первое, и второе — одинаково любопытно. Идите работайте.

Саша вышла. У неё горели уши. Она впервые за двое суток поняла, что из всех потенциальных «провалов плана» — самым неожиданным окажется то, что её прочитает не отец, не Полонский, не пресса, а пожилая владелица маленькой кофейни в стареньком доходном доме напротив башни «ВЕДА-Аналитика».

«Маргарита Львовна, — записала она в голове, — снова на карандаше. Пристально».

---

Кирилл вышел из подсобки в двенадцать сорок две.

Саша, протирая стойку, заметила его немедленно. У него были красные глаза. Он вытирал нос тыльной стороной ладони. Он быстро пробежал к раковине, ополоснул лицо холодной водой, надел очки заново, и только тогда, повернувшись, увидел, что Саша смотрит на него.

— Аллергия, — сказал он, не дожидаясь вопроса.

— На что?

— На пыль. У нас в подсобке сегодня привезли новые мешки зерна. Я стоял у вентиляции.

— Аллергия на пыль не вызывает красноту глаз такого сорта. Это хорошие умные глаза, в которых только что была долгая работа со светящимся экраном.

Этого она, разумеется, не сказала вслух. Она сказала:

— Понимаю.

— Александра, не пойдёте проверить молоко?

— Пойду.

В подсобке, за сложенными мешками с надписью «BRAZIL ESPRESSO BLEND», стояло на табуретке закрытое крышкой устройство, похожее на ноутбук. Это был ноутбук. Чёрный, тонкий, со стертыми наклейками. Закрыт. Жёлтая лампочка power-индикатора моргала: значит, не выключен — спит.

Саша не подошла. Не открыла. Не дотронулась.

Она запомнила.

И записала у себя в голове, ещё одной строчкой:

«Ноутбук в подсобке. На табуретке за мешками. Хозяин — не кофейня (у Маргариты Львовны Mac, у Ники — Lenovo, у Тимофея вообще ничего, кроме телефона). Значит — Кирилла. Зачем хранит здесь, а не в мансарде? Версия первая: чтобы был в зоне видимости рабочего трафика "ВЕДЫ". Версия вторая: чтобы при случае от него можно было быстро избавиться, не привлекая к мансарде. Перепроверить: какие движения он делает с этой подсобкой».