Марионетки: Белые нити Аннабада

Андрей Похабов

Марионетки: Белые нити Аннабада

Пролог

— Мы погибнем! Нас всех ждёт одна дорога — в землю, на пир червям!

Щепка взметнул руки к хмурому небу, будто хотел прорвать плотный слой облаков своими грязными ладонями. Голос сорвался на слюнявый хрип, но эхо, отскочив от деревянных навесов и глиняных стен, успело вернуться к своему хозяину с удвоенной силой. Мышцы на шее мужчины судорожно дёрнулись — он вглядывался сквозь серую мглу, словно надеясь различить там того, кто заразил гнилью людские сердца. Того кто научил их воровать, насиловать, убивать и радоваться этому.

— Я всё видел! — продолжил вопить базарный пророк, скрипя жёлтыми зубами. — Смерть придёт за каждым. За то, что мы сделали. За то, что мы делаем. За то, что ещё можем сделать!

Несколько усталых лиц повернулось в сторону Щепки. Взгляды скользнули по нему, как по пустой лавке. Люди слышали эти крики и раньше. Много раз. И ничего в этих речах не менялось: грехи, ужас и гибель мира. Пришлые и юродивые — те ещё верили пророку, но местные давно перестали вздрагивать от его слов. Для них грязный крикливый оборванец стал частью улицы, как старая скамья у стены. К нему привыкли. На него перестали обращать внимание.

— Мы живём под гнётом божественных чудовищ и чудовищных богов! — голос Щепки звенел, как ржавая цепь. — Вы думаете, они вас любят? Они вас используют! Ненавидят! Смотрят на вас, как на блох, которых можно раздавить ногой или оставить ползать — ради забавы!

Толпа не слушала. Его слова тонули в привычном базарном гуле, как пчелы в траве. Кто-то хмыкнул, не отрываясь от медных грошей, кто-то отвлёкся на торговца специями, чьи мешки источали дурманящий, аромат жжёного перца, кто-то просто ждал, когда безумец устанет кричать. Воздух был плотным от запаха пряностей, пота и человеческого равнодушия.

— Однажды вы всё поймёте! — закричал Щепка. — Я видел будущее в свете ночной грозы! Это правда! Я предсказывал неурожай! Падёж коров! Даже смерть детей нашего герцога...

Пророк поперхнулся. В голове мелькнул воспоминание — грубые руки, дубинки, удары по ребрам и лицу. Он же зарекся произносить имя местного князька вслух! Зачем повторил вновь? Ведь дети герцога до сих пор живы. И это тоже правда.

За распространение бредней правитель здешних земель не стал заковывать безумца в кандалы. К чему железо, когда стена из презрения работает надёжнее? Однако, дороги в город и замок для него теперь были закрыта. Как и путь на большую ярмарку, где Щепке когда-то платили серебром за предсказания. Остался лишь этот базар Трёх Мельниц.

— Взываю к вам, люди добрые! — снова заговорил он, уже не так громко. — Если смерть придёт слишком быстро, а я не разгляжу её сквозь свои голодные муки кто тогда предупредит вас? Кто сохранит ваши никчемные жизни? Подайте на пропитание!

— Вот наглец, — заворчала проходящая мимо бабка. — Ты сдохнешь быстрее от своей наглости, чем от голода. Просить милостыню в наших краях запрещено!

Прохожие дружно закивали. Многие здесь ценили труд, особенно тот, что давал пищу.

— Лучше бы землю пахал или рыбу ловил, — продолжала кряхтеть старуха. — А ты, Щепка, корову пропил, удочки сломал. Твоя мать в гробу переворачивается!

Что бы случилось с его почившей матерью, стареющий мужчина знать не захотел. Краем глаза он заметил, как на площадь вышла стража, и толпа безмолвно начала расступаться. Держа в руках копья, представители герцога двигались прямо туда, где пророк успел расстелить своё тряпьё.

Изгой рванул хламиду на себя, но пальцы соскользнули - один край одежд зацепился за решётку. Железо впилось в грязную ткань, хищной пастью. Щепка дёрнул сильнее — нити затрещали, но уступать не захотели.

— Эй ты! — прозвучал суровый голос. — Ну-ка, стой!

Сапоги солдат застучали где-то рядом. Щепка бросил свои тряпки, юркнул между прилавками торговцев овощами, стоявшими к нему спиной, и побежал мимо клеток с куницами. Он быстро свернул в узкий проулок между домами, где всегда пахло гнилью, плесенью и кошачьими испражнениями.

— Назад! — крикнул один из стражников.— Он в переулке!

Пророк прыгнул через деревянный ящик, сиганув по узкой лестнице, которая вела к канализационным стокам. Воздух внизу был тяжёлым, пропитанным илом, ржавчиной и старой гнилью. Пятки стукнулись о скользкий камень, колени дрогнули от удара, но он не упал — лишь прижался спиной к влажной стене.

Переведя дух, мужчина подождал еще пару минут. Стража пронеслась мимо, не сбавляя ходу. Как только их шаги перестали быть слышны, пророк двинулся в свой шалаш на северной окраине Трёх Мельниц, где его никто бы не стал искать. Идти нужно было окольными путями, а значит долго.

Базарный пророк добрался до своей лачуги к сумеркам. Небо уже наливалось свинцово-серым. По пути он успел стянуть кусок вяленого мяса у друга-мясника, помочиться на забор соседа, запнуться о камень и вновь улизнуть от стражников.

— И это при условии, что герцог приказал им меня не трогать, — сокрушался Щепка себе под нос.

Становилось прохладно, начал завывать ветер. Он подул с севера, неся запах дождя и прелой листвы. Войдя в шалаш, пророк быстро закутался в своё соломенное одеяло. Оно было жёстким, колючим, но тёплым - единственная ценная вещь в этом подобии дома. Щепка не заметил, как закончилась украденная соланина, а глаза закрылись сами собой.

Он проваливался в сон, словно в выгребную яму. Тишина сдавила уши. Щепка перестал чувствовать вес тела, а сердце почти остановилось. В этом пограничном состоянии между явью и сном слух его обострился. Именно в этот момент воздух внутри шалаша дрогнул. Не от сквозняка. От невидимого, но ощутимого сдвига.

Где-то далеко блеснула молния. Свет пробежал по внутренней стороне его век. Но грома пророк не услышал. Только плач - тихий, дрожащий и полный страха.

- Я слышу плач ребёнка! - сказал он.

Мальчик стоял на чёрной скале с мечом в пухлых ручках. И пуповина, толстая и липкая, обвивала его ногу, как удавка. Пророк шагнул вперёд, но зацепился ногой за белые, словно волосы древней старухи, нити, устлавшие землю.

Этого не может быть. Дети такого возраста не умеют стоять на ногах. А этот Он ведь только что родился! Вот она — тёплая кровь на камне, пульсирующая пуповина обвила правую ножку.

Этого не может быть. Такие малыши ещё не говорят. Но ребёнок звонким голосом сказал, что время пришло.

Этого не может быть. У новорождённых нет таких ясных глаз. Зеленые, умные, внимательные — они смотрели прямо на пророка.

Когда Щепка открыл глаза, то понял, что кричит.

Глава 1. Вино и птица

Одноглазая сорока взмыла в небо с края обветшалой квадратной башни. С насиженного места её спугнул коршун-охотник, который нёс в когтистых лапах жирную дохлую крысу. Оказаться на её месте у смешной серо-чёрной птицы не было никакого желания, поэтому в полёте она быстро сделала обзорный круг над своими владениями и тут же спряталась под широкий навес у трактира.

Сегодня здесь было необычайно тихо. Почему так — птица не знала. Она внимательно посмотрела своим единственным красным глазом на закрытую дверь, прыгнула ближе к свободным столешницам и принялась искать на каменной брусчатке хлебные крошки. Увы, но трактир был заперт несколько дней назад. За это время воробьи успели стащить всё, что могли когда-то обронить выходящие на свежий воздух постояльцы.

И всё же, где этот коршун-разбойник умудрился найти столь ценную добычу? Неужели у одного из амбаров прохудилась кровля? И где такую искать? Сорока не знала ответов и на эти вопросы.

Чтобы не стать жертвой голодных котов, раздосадованной пернатой пришлось вновь взобраться повыше. На этот раз она уселась на ржавую вывеску трактира. Дощечке, впрочем, это не понравилось, и её петли жалобно заскрипели. Сорока почувствовала себя странно, почему-то испугавшись за свою жизнь, и бросилась куда подальше, яростно размахивая кривыми крыльями.

Город Аннабад, столица теократической империи Валессия, остался далеко внизу. Сверху он был похож на гигантскую засохшую рану: широкие улицы-рубцы, каменные дома-нарывы, каналы, полные смрада, гноя и пепла. Невысокие жилища простых горожан контрастировали с огромными пирамидальными дворцами. Всего их было девятнадцать, и каждый принадлежал одному из жрецов, которые считались правителями страны.

На фоне пирамид казались мелкими даже высокие башни воинов — людей, поддерживающих в Валессии власть служителей древних сил. Красные знамена тяжело хлопали над пирамидами Аннабада. Грязная ткань почти выцвела, что, впрочем, не мешало разглядеть в центре любого из стягов большой чёрный треугольник.

Сравнить этот рисунок и величественный пик хребта Сиггур, у чьего подножья раскинулся город, птица не могла. Подобные аналогии были за гранью её понимания. Да и кому они нужны, когда банально хочется что-нибудь съесть? Или кого-нибудь — это уж как повезёт.

Бледный луч солнца, выглянувший из-за хмурых туч, отразился на позолоченной вершине одного из самых больших дворцов столицы империи. Манящий блеск привлёк внимание сороки, и она, в надежде найти что-нибудь полезное для украшения гнезда, устремилась к этому каменному зиккурату. Птица знала: там, где есть яркие побрякушки, найдётся и пища. Это вам не амбары с дырявыми крышами искать, да таскать туда-сюда крыс. Тут нужен меткий глаз!

Пернатая воровка подлетела к тому месту, где две минуты назад заприметила золотой блеск. Оказалось, что солнечный луч, привлёкший её внимание, отразился от медальона, который висел на шее человека. Пожилой черноволосый мужчина в белой мантии стоял на широком балконе, сложа руки на груди, и смотрел куда-то на восток.

Рядом с ним, в тени куста, росшего в большом горшке прямо здесь, у парапета, сидел второй человек. Он был весьма велик, но сорока заприметила его рослую фигуру не сразу — лишь когда мужчина зачем-то хрустнул фалангами пальцев.

Пернатая вздрогнула, но предпочла не привлекать внимания, перебравшись на противоположный край балкона. Осторожность лишней не будет. Птица это усвоила ещё три года назад, когда сын одного из аннабадских торговцев швырнул в неё камень и вышиб левый глаз.

— Твоя дочь будет первой, — прогрохотал одетый в чёрное великан. — Они думают, что смерть Ихоры станет для тебя ударом, после которого действовать можно будет открыто. Перекроют южные морские пути, лишат мятежников припасов и оружия. Без этого неприступная крепость наших союзников быстро станет мёртвой крепостью.

Ветер качнул волосы обладателя золотого амулета.

— Ты принёс мне неприятные вести, Гезор, — медленно, словно на распев, ответил он.

Странный диалог сороку перестал интересовать быстро — она заприметила на столике, рядом с выходом на террасу, сухофрукты в позолоченной пиале. Такому лакомству мог позавидовать кто угодно.

— Недруги ждут, пока империя рассыплется. Сама, — после небольшой паузы вновь заговорил великан. — А ваша хватка — единственное, что её ещё держит.

— Ты же знаешь, я не люблю лесть, — глаза пожилого мужчины сузились, он немного повернулся к собеседнику, и его медальон вновь блеснул.

Сорока медленно подбиралась к долгожданной еде. Ей очень хотелось, чтобы люди её не заметили до того, как она сможет утащить что-нибудь большое и вкусное. Например, вон тот сушёный абрикос. В здешних краях таких плодов было не сыскать.

— Это не лесть, — грубо отмахнулся от слов Вэссы мужчина в чёрном. — Ваш род схоронил в своих сундуках слишком много власти. Остальные молчат, пока вы дергаете за нитки. Прочие жрецы прислушиваются к мнению дома Белых стягов. Они не будут перечить.

— И что же теперь посоветует мне мой новый тайный советник? — не без интереса спросил у гиганта верховный жрец.

Сорока наконец-то схватила сухофрукт и рванула прочь. Однако улететь далеко у неё не вышло — собеседник Вэссы рванул вперёд с нечеловеческой быстротой. Гезор схватил птицу за хвост и с силой приложил её несчастную тушку о каменную стену.

— Враги могут быть повсюду, — пробубнил он, не обращая внимания на жалобные крики умирающей сороки. — Не только люди, но и животные.

О каких таких животных говорил этот мучитель, птица не знала. Как и многое другое. Например, зачем она вообще полетела к этому балкону. Не знала сорока и того, почему великан, всматриваясь в её единственный глаз, искал в нём чьё-то отражение. А когда он сжал кулак и размозжил ей череп одним ударом — знать уже расхотелось. Ей стало всё равно.

***

Аннабад был городом контрастов. Ихора приходила к такому выводу каждый раз, когда проезжала по центральной улице, украшенной иссушенными деревьями, ветхой брусчаткой и яркими вывесками. Она старалась заглянуть в каждый проулок, чтобы в очередной раз понять, что грязь, вонь и смерть из столицы никуда не исчезли.

Молодая светловолосая женщина не гнала скакуна. Она рассматривала лица людей, стараясь запомнить образ центральной мостовой таким, каким он ей казался именно в эту минуту. Там мимо нее прошмыгнул хитрый торговец, тут отошли в сторону два раба, вот здесь над головой прошмыгнул коршун с добычей в лапах. Интересная, живая картина

Наблюдения Ихора делала не из праздного любопытства — на дочери великого жреца Вэссы лежала обязанность главного хрониста. Она должна была следить за всем, что происходит в Аннабаде, и делать соответствующие записи в Книге судеб.

Сейчас Ихора возвращалась во дворец отца после кратковременного визита в штаб Полуночной стражи — там она выслушала доклад об убийстве в одной из таверн вблизи рынка.

Быть чем-то большим, чем вдовой и бездетной матерью, женщина стала пять зим назад, когда отец продвинул её на почетную должность. С тех пор слезы давно покинули её глаза. Вместе с ними высохло и сердце, сделав Ихору безразличной к простым эмоциям.

Но даже ей упомянутое дело об убийстве запало в душу — тело хозяина таверны, если можно было верить отчетам, будто растерзали обезумевшие звери. У трупа отсутствовали стопы и ладони. Свидетелей страшного преступления не было. Таверну пришлось запереть, а её постояльцев бросить в темницу, чтобы выяснить, не они ли устроили расправу.

Полученную информацию следовало внести в хроники, так как подобных чудовищных преступлений в столице не происходило давно. Убийств, казней, грабежей и прочих бесчеловечных случаев в Валессии хватало с избытком, но о них народ обычно не судачит так долго. Сейчас же слухи долетели до Совета жрецов.

Ихора двигалась по городу верхом на пегой лошади. Вместе с ней в кортеже ехали девять всадников в плащах — личная охрана из гвардии Белых стягов. Обычно хватало и двух, но сегодня утром отец приставил к ней еще семерых.

— Госпожа, — раздался спокойный голос начальника охраны. — Если вы хотите успеть во дворец до наступления сумерек, нам следует поторопиться. Ваш отец может ждать.

Главный хронист империи не ответила. Она знала, что большой пир, посвященный окончанию жатвы, в последние годы всегда начинался без её участия. И всё из-за того, что Ихора с головой уходила в работу.

Черные тучи застилали небо, начал дуть холодный порывистый ветер — дождь мог начаться в любую минуту. Дочь жреца натянула на голову белый капюшон и запахнулась в красную мантию. Чтобы сделать как можно больше полезных дел, она не должна болеть.

С этими мыслями женщина слегка пришпорила коня и рванула вперед, придерживая рукой тяжелую кожаную сумку, в которой хранила пергаментные свитки, перья и чернила. Охрана последовала её примеру. Картеж быстро пересёк центральную улицу и устремился к району владык, в котором располагались все девятнадцать замков великих жрецов.

Пирамидальный дворец Белых стягов был самым внушительным из всех. В отличие от прочих зиккуратов, этот никогда не строился для торжеств или приёмов. В нём не было пышных садов или фонтанов — только толстые стены, голые каменные террасы и узкие бойницы. Не дом, а крепость, воздвигнутая предками Ихоры.

Глубокий ров отделял дворец от остальной части города. Попасть внутрь можно было лишь по мосту. На въезде через ворота всадников приветствовала стража. Это были воины, недавно вернувшиеся с северных границ — опытные, повидавшие многое солдаты. Охранять дворец для них было наградой.

— Добрый вечер, госпожа, — отсалютовал бородатый страж, стукнув трижды древком копья о брусчатку.

Ихора кивнула в ответ и выехала в парадный двор. Это случилось ровно в тот момент, когда солнце окончательно закатилось за горизонт. Ветер начал набирать новую силу.

Слуги, вышедшие навстречу, приняли лошадей под уздцы, позволив всадникам быстро спешиться.

— А вот и она, — разведя руки в стороны, приветствовал хрониста мужчина средних лет.

Это был Якон, старший брат Ихоры. Женщина не видела его уже около года. Когда-то, как в детстве, она бросилась бы к нему и обняла. Сейчас хронист не могла позволить себе такие глупости. Впрочем, там, где был Якон всё это время, бесспорно произошло много всего интересного. Об этом нужно узнать подробнее, чтобы добавить соответствующие записи в Книгу судеб. Поэтому отделаться сухим приветствием не получится.

— Когда ты приехал? — сухо спросила Ихора.

— Сегодня утром, — Якон широко улыбнулся, и его уставшее лицо помолодело.

Хронист и первый меч империи были не очень похожи друг на друга. Она — худая и высокая, напоминающая каменную статуэтку. Он — широкоплечий и коренастый, словно бойцовый пёс. Лишь общий цвет волос давал подсказку.

Брат и сестра вместе отправились во дворец-пирамиду.

— Надеюсь, ты вернулся домой больше чем с победой, — в глазах Ихоры читался интерес к тому, что может рассказать Якон. — Но почему еще не предстал перед отцом?

Брат еще раз улыбнулся, но ответить ничего не успел, так как их окружили слуги. Они низко опускали головы, соединяя руки в приветственном жесте, умоляя наследников своего повелителя проследовать к залу для пиршеств. Именно там великий жрец Вэсса вместе со своим двором и гостями отмечал праздник последнего урожая.

Ихора всегда ненавидела это огромное и темное помещение. Оно находилось в северной части зиккурата и почти всегда пустовало. Лишь два раза в год, весной и осенью, в зале зажигали свечи и растапливали камин, ставили большие столы и устраивали великое пиршество.

Праздники первой пашни и последнего урожая в Валессии были сакральными. Важнее был лишь третий — День серого камня, в который все жители страны почитали священную гору Сиггур, ставшую для них воплощением бога. Главный хронист не без раздражения оглядела стены коридора, ведущего в зал для пиршеств. Все они были украшены фресками, на которых изображались люди и горный хребет, давший предкам современных валессийцев великую силу.

Большой каменный зал был полон гостей. Деревянные столы, явно сколоченные в спешке, ломились от изобилия. Напитки лились рекой, словно в насмешку над теми, кто в это самое время грыз кору в тёмных переулках. Праздник последнего урожая был в самом разгаре — и в этом безумном веселье не было ничего святого. Простолюдины такого не могли себе позволить. К тому же страна, столкнувшаяся с кризисом и неурожаем, на официальном уровне запретила знати устраивать пиры. Таково было решение большинства членов Совета жрецов, обеспокоенных тем, что Валессия голодает. Впрочем, высший орган государственной власти мог принимать любые указы — ослушаться Вэссу в его собственном доме не смел никто.

Сегодня отец Ихоры в очередной раз показал всем, как он относится к подобным указам.

— Отец не изменяет своим традициям даже сейчас, — грустно улыбнулся Якон, обращаясь к сестре. — На границах северных болот я видел многое. Мои солдаты умирали от голода и болезней. Это были ужасные дни, полные страха и отчаяния. Но тут, в нашем доме, кажется, ничего не поменялось, будто Аннабад живет своей жизнью.

— Так и есть, — ответила Ихора.

— Мой сын! — властный голос Вэссы заглушил гул пирующих людей, заставив Ихору вздрогнуть. — Якон, с возвращением!

Знать одобрительно загалдела, поднимаясь на ноги с кубками в руках. На одном из подиумов, которые, как лестница, располагались в центре зала, слуги быстро расчистили стол, пересадив менее знатных гостей в другое место. Смешное и жалкое действо. Однако если учитывать то, что происходит за стенами Аннабада, на это можно закрыть глаза. Кому, как не главному хронисту, знать о том, что сейчас происходит в мире. Валессия одновременно усмиряла бунты в трех приграничьях. Связаны они были с общим недовольством населения. Якон регулярно исполнял свой кровавый долг как первый меч империи на самых сложных направлениях.

Ихора воспользовалась тем, что осталась незамеченной, и быстро отошла в тень. Блистать в лучах славы она не любила, особенно на пирах отца. Впрочем, сейчас кто-то на неё всё же смотрел. Она почувствовала это так явно, словно наблюдающий держал её за талию. В зале было много глаз — радостных, пьяных, пустых. Но этот потаённый взгляд был другим — холодным и цепким. Неприятным. Хронисту это ощущение не понравилось.

Якона усадили за освободившийся стол. Он располагался на ступень ниже, чем тот, где восседал Вэсса, по правую руку от которого находился Цава — старший сын рода. Продолжатель линии Белых стягов, как и отец, был жрецом Сиггура. Ихора была уверена, что служению верховному божеству наследник уделял внимания больше, чем того требовалось, однако не осуждала брата за это. Она чтила его право на будущее верховенство и уважала рьяные порывы. Цава всегда отвечал ей тем же.

Ихора заметила, как отец поднял позолоченный кубок, украшенный рубинами. Спустя мгновение зал замер. Верховный жрец обратился к Якону:

— Пусть этот день войдёт в Книгу судеб как день очередной победы нашей страны! И пусть все знают: кто служит Валессии с честью, как это делает мой сын, тот всегда найдёт место за моим столом.

Подобострастная знать дружно поддержала тост своего владыки. Ихора раздражённо вздохнула. Она потянулась в кожаную сумку, чтобы достать пергамент и чернила. Утром, когда она спустится в хранилище великой книги, вспоминать детали этого дня будет проще.

— Мой повелитель!

Гул в зале вновь затих. Кричал кто-то из слуг. Вэсса шатался и непонимающе глядел на своего мёртвого виночерпия. Мгновение назад тот был в добром здравии, а сейчас сидел на стуле, опустив голову, и под ним разливалась лужа кровавой мочи.

Глава рода отбросил кубок, из которого успел пригубить. Чаша с тяжёлым звоном покатилась по деревянному помосту, ударяясь о каждую ступень. Вино, словно кровь, оросило деревянные доски. В пирамидальном дворце наступила гробовая тишина. Через мгновение верховный жрец Вэсса упал.

Глава 2. Пергамент и кинжал

Холодная каменная винтовая лестница вела глубоко под землю, в сводчатый храм пещер, которыми была богата земля под хребтом Сиггур. Путь освещали крошечные зелёные камни, отливающие тусклым мерцанием. Поэтому тому, кто спускался в хранилище, факелы были не нужны — глаза быстро привыкали к полумраку.

Ихора спускалась по ступеням, как всегда, осторожно. Её белые одежды, невозмутимое бледное лицо и светлые волосы в свете пещерных камней казались нефритовыми. Сейчас она была похожа на призрака. Но на пути к Книге судеб редко встречались те, кто не знал главного хрониста Валессии, — даже её вид, искажённый мистической зеленью, не изменил бы её статус. Да и путь был недолгим.

Молодая женщина вошла в святилище на заре и быстро пересекла зал. В большом светлом зале под куполом горели уже не зелёные, а белые камни. Их яркого света хватало для того, чтобы восстановить душевное равновесие, которое могло пошатнуться в полумраке лестницы. В зале работали писари. Они вносили записи в документы, оставляя подсказки и указания для потомков. Эта кропотливая работа в Аннабаде считалась почётной — писарями трудились лишь дети знатных родов, обученные наукам.

Когда главный хронист прошла мимо, шурша подолами длинной юбки, некоторые из писарей посмотрели на неё с нескрываемым уважением — Ихора заслужила репутацию твёрдого, но любящего своё дело управленца. Сейчас она направлялась к Книге судеб, которая хранилась в центре самого большого каменного зала. Огромный манускрипт, закованный в тяжёлые металлические плетения, лежал на широком постаменте. Металл был украшен тончайшей треугольной резьбой. Ихора резким движением вставила ключ в замок, быстро повернула и откинула тяжёлую крышку. Доступ к книге был только у двадцати человек в Валессии — у неё, как главного хрониста, а также у девятнадцати великих жрецов.

— Моя госпожа, — тихо заговорил один из писарей за спиной Ихоры. — Я молился за здоровье вашего отца. Надеюсь, Сиггур услышал меня.

— Спасибо, Туро, — сухо ответила хронист и открыла фолиант.

Писарь низко поклонился и отошёл в сторону. Чтобы не листать сотни страниц, Ихора воспользовалась красным шнурком, оставленным ей с прошлого раза в качестве закладки. Аккуратно, но не без усилия, она перевернула пергаментные листы и оглядела полупустой разворот. За пять зим, что она служила Валессии, женщина внесла в священный манускрипт более тысячи различных записей. Обычно речь в них шла о военных подвигах, вехах жизни верховных жрецов и урожае, который каждый год становился всё скуднее.