"Стальной Ангел"

Екатерина Панова

"Стальной Ангел"

Глава 1

Глава 1

1999 год, Чечня. Горы.

Мы лежали на камнях, сливаясь с серой предрассветной мглой. Где-то внизу, в ущелье, спало логово. Я перекатывал во рту травинку и смотрел на схему, выжженную в памяти.

Слева — открытый склон. Минута бега под пулями. Справа — скала и узкий проход. Можно зайти тихо, но если нас ждут — выйдут с двух сторон и прижмут к стене.

Я сжал рацию. В наушнике — тишина.

Что-то было не так.

Слишком правильная картинка. Слишком ровные позиции. Слишком тихий эфир. За десять лет я научился чувствовать засаду кожей. И сейчас эта кожа горела.

— Командир, — шепнул Джокер слева. — Дикий какой-то неспокойный.

Дикий — позывной разведчика. Я глянул в его сторону: Дикий лежал ничком и мелко крестился. Он никогда не крестился перед делом. Никогда.

Я поднял кулак — знак «внимание». Группа замерла.

— Ждём, — сказал я одними губами.

Тишина длилась ещё три минуты. Где-то внизу хлопнула дверь. Слишком громко. Слишком нарочито.

— Нас пасут, — выдохнул я. — Кто-то из своих стукнул.

Джокер сплюнул:

— Суки.

Я закрыл глаза и представил лица тех, кто знал о выходе. Полковник. Начштаба. Сосед по казарме, с которым пили позавчера. Любой из них. Или все сразу. За деньги продавалось всё: проститутки, номера в гостиницах, выходы групп. И мундиры. Особенно мундиры. Честь давно сняли с довольствия.

— Идём справа, — сказал я. — Быстро и грязно.

Мы пошли.

Проскочили проход за двадцать секунд. Первая граната ушла в окно. Вторая — в дверь. Я влетел внутрь, поливая очередью тени в углах.

И тут рвануло.

Земля ушла из-под ног. Воздух стал бетонным. Я не слышал взрыва — только вату в ушах и собственное сердце, которое билось где-то в горле.

Осколки вошли в спину. В ноги. В голову.

Я падал долго. Бесконечно долго. В темноту. В тишину. В никуда.

А перед глазами — карие глаза девушки, которую я встретил за месяц до отправки. Она сказала: «Вернись». Я пообещал. Я всегда выполнял обещания.

Последнее, что я запомнил — чей-то сапог, перешагивающий через мою руку. И голос. Русский голос с местным акцентом: «Этот готов. Следующий».

Я выжил. Потому что, видимо, кому-то наверху было смешно смотреть, как я буду собирать себя по частям.

Из четырнадцати человек группы вернулись двое. Я и Дикий. Джокер остался в ущелье. Остальные — в цинке.

У меня не оторвало руки и ноги. Тело собрали, заштопали, поставили на ноги. Но с мозгами и психикой — потеряно навсегда. Мне дали медаль и списали.

Я уехал во Владивосток. Убивать учился заново. Только теперь — чисто, по-бумажному, с улыбкой и контрактом.

2010 год, Владивосток. Центральный офис.

Три часа ночи. Виски в бокале. На столе — подписанный контракт с немцами.

Я смотрел на бумаги и понимал: это пик. Берлин. Филиал. Легальные деньги. Чистые схемы. Я вытащил себя из дерьма, отмылся и сел за стол переговорщика.

И что дальше?

Вопрос висел в воздухе. Я задавал его себе последние несколько часов, но ответа не было. Как говорила Скарлетт Охара Баттлер в том старом фильме: «Я подумаю об этом завтра». Завтра. Точнее, уже сегодня вечером.

Я посмотрел в окно. Владивосток спал. Огни порта, силуэты кораблей, тишина.

В дверь постучали.

— Войдите.

Секретарша — ночная дежурная, которую я даже не помнил как зовут — просунула голову:

— Арсений Викторович, курьер. Срочное.

Я кивнул. Курьер вошёл, положил конверт на стол и вышел, не сказав ни слова.

В конверте была фотография. Мой старый друг, с которым мы начинали дело. Авдеев. Мы вместе поднимали первый бизнес в девяностых. Вместе выходили из перестрелок. Вместе пили за победы.

Сейчас он стоял на коленях, с разбитым лицом, в каком-то подвале. А на обороте было написано: «Он должен тебе. Завтра. 20:00. Склад на Второй Речке. Один».

Я усмехнулся.

Авдеев успел просрать дело всей моей жизни. Затащил наркоту, от которой люди дохли как мухи. Подставил общую кассу. Кинул партнёров. И теперь, видимо, проигрался в долг.

Я мог бы не ехать. Послать всех. Закрыть эту главу.

Но я посмотрел на фотографию дольше, чем следовало. И понял: я еду.

Не потому что должен. Не потому что боюсь угроз.

А потому что внутри всё ещё сидит тот мальчишка из девяносто девятого, который обещал зелёным глазам вернуться. И вернулся.

Пусть поломанный. Пусть пустой. Но живой.

Я допил виски, надел пиджак и вышел. Ночной город встретил меня солёным ветром и тишиной.

Впереди была встреча с прошлым. А прошлое, как известно, не прощает долги.

Глава 2

Я знал, что это будет хреновая встреча.

Не страх. Не тревожность. Просто ощущение кожей: что-то пойдет не так. Я застегнул Rolex на запястье, поправил пиджак и спустился вниз. Сказал помощнице, что она может доделать дела и отдыхать до воскресенья. Сам планировал после встречи уехать в дом за город. Побыть один. Может, утешиться какой-нибудь красоткой из дорогого эскорта. Ничего личного. Просто сбросить пар.

Но сначала — Авдеев.

Время — двадцать три ноль-ноль. Склад на Второй Речке встретил меня запахом сырости и металла. Разговор изначально не задался. Такие встречи вообще далеки от джентльменского клуба с разговорами о высоком. Но этот мудак Авдеев перепутал все берега. Просрал бизнес. Затащил наркоту. И вдобавок трахнул жену Кузина — одного из главарей местной группировки.

У меня было желание самому пристрелить Авдеева. Но мои гребаные принципы дружбы взяли верх. Я обязан был встать на защиту. Потому что когда-то мы вместе пили кровь. Когда-то он вытащил меня из-под пуль. Долги надо отдавать.

Я вошел внутрь. Кузин сидел за столом, поигрывая ножом. Авдеев стоял на коленях в углу. У меня за спиной — двое моих людей. У Кузина — восемь стволов по периметру.

Я сел напротив.

— Давай решать вопрос, — сказал я.

Кузин усмехнулся.

— Какой вопрос, Верховцев? Твой дружок трахнул мою жену. Он труп.

— Он мне должен.

— Мне плевать.

Я заметил движение на крыше. Тень. Потом еще одна. Четыре снайпера по периметру. Кузин готовился основательно.

Я достал телефон, нажал кнопку.

На том конце — беззвучный сигнал. Мои люди снаружи начали работать.

Через тридцать секунд Кузин получил сообщение от своего старшего: «Снайперов нет. Все чисто».

Он побледнел.

— Ты…

— Я, — кивнул я. — Теперь давай поговорим.

Раздался выстрел.

Не мой. Кузин выстрелил первым. Пуля прошла в сантиметре от моего уха.

Дальше — как учили. Реакция. Скорость. Точность.

Первая пуля — Кузину в голову. Вторая — его заместителю, который потянулся за оружием. Третья, четвертая, пятая — остальные не успели даже встать.

Через семь секунд все было кончено.

Передо мной лежал Кузин с дыркой во лбу. Вся его охрана — рядом. Кровь заливала бетонный пол.

Я выругался.

— Дерьмо.

Повернулся к Авдееву. Он стоял на коленях, глядя на трупы. Глаза — бешеные, руки трясутся.

— Сукин сын, — рявкнул я. — Ты должен лежать здесь вместо него!

Авдеев открыл рот. Закрыл. Из горла вырвалось невнятное мычание. Он пытался что-то сказать, но язык не слушался. Слюна текла по подбородку.

Я смотрел на него и видел пустоту. Ничтожество. Мужика, который понимал, что подписал себе приговор. Я только что развязал войну с Кузинской группировкой. Трупы, кровь, разборки — все это ляжет на меня. Из-за него.

— У тебя есть два часа, — сказал я. — Убраться из страны. Навсегда.

Авдеев закивал. Слезы потекли по щекам.

— Вали, — добавил я тихо. — Пока я не передумал.

Он выбежал. Спотыкаясь, падая, поднимаясь.

Я выдохнул. Посмотрел на трупы. Надо вызывать бригаду чистки.

Вышел на улицу. Ночь. Сырость. Тишина.

Я пошел к машине. Проходя мимо темного закоулка между контейнерами, я остановился.

Краем глаза заметил силуэт. Кто-то стоял и не двигался. Словно восковая фигура.

Я медленно достал пистолет. Взвел курок.

Тихий, едва уловимый женский всхлип.

— Выходи, — рявкнул я.

Дрожащим, медленным шагом из темноты вышла женщина. Маленькая. Хрупкая. Она тряслась так, будто ее подключили к электрическому стулу. Руки прижаты к груди. Глаза распахнуты от ужаса.

— Имя, — рычу я.

Губы шевелятся. Звука нет.

— Имя! — громче.

— Лика, — шепот. Почти беззвучно.

— Какая Лика? Фамилия. Что ты здесь делаешь? Кто тебя послал? Отвечай четко и быстро.

Она открыла рот. Глаза закатились.

Рухнула в обморок.

Я закатил глаза.

Господи, где я так перешел тебе дорогу, что ты послал мне это полуживое создание?

Она свидетель. Она все видела. Она слышала выстрелы. Ее нельзя оставлять. Нужно ликвидировать.

Мысль пронеслась за долю секунды. Я поднял пистолет. Направил ей в голову.

Палец лег на курок.

Она лежала на земле. Светлая. Маленькая. Беззащитная.

Я не мог нажать.

Не здесь. Не сейчас.

Я убрал пистолет. Подозвал своего водителя.

— Перенеси ее в машину. Аккуратно.

— В багажник?

— На заднее сиденье. Вези в дом. В мой дом.

Водитель кивнул. Поднял девушку на руки. Она была легкой. Почти невесомой.

Я сел вперед. Закурил. Смотрел в темноту.

У меня на руках свидетельница. У меня на хвосте Кузинская группировка. У меня внутри — пустота.

Что я творю?

Глава 3

Очень хочется пить.

Ощущение, что губы смазали цементом. Издать малейший звук — невозможно. Язык не ворочается. Горло пересохло так, будто я проглотила пустыню.

Где я?

Как я попала сюда?

Почему так темно?

Я открываю глаза — и ничего не меняется. Та же темнота. Только где-то далеко, сквозь вату в ушах, пробивается звук. Словно сердце бьется. Или часы тикают.

В голову врываются фрагменты.

Выстрелы. Мужская ругань. Кровь.

Я вижу трупы. Они разбросаны по полу. Пять, шесть, семь тел. И тот мужчина. Высокий. Широкоплечий. С глазами, в которых нет ничего.

Черт меня возьми.

Зачем я вообще поперлась туда?

Лика — это я — судорожно осознаю: это конец. Меня убьют. Я видела то, что не должна была видеть. Меня закопают в лесу, и никто не найдет.

Почему я как нормальный человек не захотела написать закат или восход? В обществе вменяемых людей? Где-нибудь в парке? С чашкой кофе и этюдником?

Я действительно чокнутая. Поехавшая головой. Вздорная мадам.

Я говорю это себе, пытаясь успокоиться. Не помогает.

Прихожу в себя понемногу. Вспоминаю больше. Тот мужчина стоял надо мной с пистолетом. Я видела дуло. Я видела его палец на курке.

А потом — темнота.

Но я жива.

Я лежу на чем-то большом и мягком. Кровать. Огромная кровать. Запах свежего чистого белья. Подушка — нет, подушки нет. Теплое и очень мягкое одеяло. А где-то отдаленно доносится аромат жареных гренок и свежесваренного кофе.

Рай? Ад?

Наверное, все-таки тот большой и крепкий мужик пристрелил меня. И сейчас Господь думает, куда же мне — в Рай или в Ад?

За дверью — шаги.

Они приближаются. Медленные. Тяжелые. Человек не торопится. Он знает, что я никуда не денусь.

Поворот ключа. Дверь распахивается.

В комнату входит он.

Тот самый. Высокий. Широкоплечий. С глазами без дна.

— Ну что, Лика, выспалась?

Голос грубый. Но в нем есть что-то. Притягательное. Опасное. Я не знаю, что ответить. Любой ответ спровоцирует реакцию. И вряд ли хорошую.

Я молчу.

Он ждет.

Тогда я собираю остатки смелости и выдавливаю из себя хриплый, еле слышный голос:

— Да. Но я наверное доставила вам неудобства. Сейчас быстро покину ваш дом.

Смех.

Громкий. Раскатистый. Так мог смеяться сам Дьявол, если бы он стоял напротив меня.

— Ты помнишь, что произошло вчера?

Вопрос. Ловушка. Если скажу «да» — убьет. Если скажу «нет» — не поверит.

— Да, то есть нет. Господи, я не знаю, что вы не поделили, но я точно этого не хочу знать. И тем более говорить это кому-нибудь еще.

Выпалила за секунду. И прижала руки к губам.

Дура. Которая всегда говорит правду. Ну, по крайней мере, то что думает.

Свет из коридора падает прямо на меня. Он стоит в проеме. Смотрит.

Я вижу его. Он видит меня.

И что-то меняется в его лице.

Он долго смотрит. Разглядывает. Изучает. Я чувствую его взгляд кожей. Он раздевает. Сканирует. Читает.

Потом на его губах появляется легкая улыбка.

— Чем ты занимаешься в обычной жизни? — спрашивает он. — Помимо тех дней, когда попадаешь в компанию сомнительных мужчин, решающих свои вопросы и убивающих друг друга?

Я огрызаюсь:

— Очень смешно.

Он ждет ответа.

— Я художник-реставратор, — говорю я и поднимаю глаза.

Мой карий, глубокий взгляд встречается с его взглядом.

И я вижу, как он вздрагивает. Едва заметно. Но я вижу.

«Эти карие глаза, — говорит он про себя. — Которые как когда-то просили меня вернуться».

Я не знаю, что это значит. Но я чувствую: что-то произошло. Что-то щелкнуло между нами.

— Ну что ж, Лика. Пока я не пойму, что делать с тобой, ты никуда не уйдешь.

— Я пленница? — выкрикиваю я.

— Ты мое недоразумение. — Он делает паузу. — И огромная проблема. Которая должна была остаться там. С дыркой в голо… Которая просто должна была остаться там.

Он осекается. Поправляет себя.

— Но пока ты здесь. И я не решил твою дальнейшую судьбу. Ты находишься под моим арестом. Не советую искать возможности бежать или предпринимать другие неразумные вещи. В противном случае ты…

Он замолкает.

— Что будет? — спрашиваю я с вызовом. Я не знаю, откуда во мне берется эта смелость. — Убьешь меня, как тех парней?

Голос дрожит. Но я держусь.

Он смотрит на меня. Долго. Тяжело.

— Все может быть, — отвечает он.

Но голос меняется. Становится ледяным. Жестким. Злым.

Он разворачивается и выходит. Закрывает дверь. Поворачивает ключ.

Я остаюсь одна.

Сердце колотится. Руки трясутся. Я зажимаю рот ладонью, чтобы не закричать.

Я в ловушке. В доме убийцы. Я видела его лицо. Я слышала его голос. Я знаю, на что он способен.

Но почему я до сих пор жива?

И почему, когда он смотрел на меня, я чувствовала не страх. А что-то другое.

Что-то, чему я боюсь дать имя.

Глава 4

Нет, это какой-то абсурд.

Я спускаюсь на кухню и понимаю, что со мной творится что-то не то. Этот карий взгляд — он зацепил то, что сидело глубоко во мне. Где-то в пятках уже. Мудак, который должен был ликвидировать её на месте, привёз домой. А сейчас, как какой-то маразматик, вспоминает про карие глаза. Да что вспоминает — я хочу ими обладать. Видеть их каждую минуту. Желаю, чтоб первое, что я видел с утра, — это её глаза.

Дебил.

Я приготовил кофе. На тарелку положил нарезку. Понёс ей в комнату.

Она услышала шаги. Опять испуг. Опять тревожность. Я читаю это по её лицу, когда открываю дверь. Она думает, что сейчас её убьют. Но снова что-то мешает.

«Даже убить по-человечески меня не могут, — усмехается она про себя. — Точно бабушка говорила, что у меня всё через одно место».

Я включаю свет. Щелчок выключателя разрезает тишину.

Она щурится. А потом видит меня. Огромного парня с накаченными руками и пистолетом за поясом. Который держит в руках поднос с едой. И кофе для той, которую не знает, как лучше убить.

— Ты наверное голодна? — спрашиваю я и медленно подхожу к кровати. — Я не знаю, что ты любишь, поэтому приготовил на свой мужланский вкус.

Легкая улыбка ложится на мои губы. Я сам не замечаю, как это происходит.

— Да, конечно, — говорит она. — Я всегда люблю поесть перед тем, как меня грохнут.

Она смотрит на поднос. На кофе. И вдруг её лицо меняется. Напряжение уходит. Она вдыхает аромат свежесваренного кофе и расслабляется. Пальцы перестают дрожать.

Я вижу это. И понимаю: она не боится меня. По-настоящему не боится. Страх есть, но она его перебарывает. Эта маленькая, хрупкая девчонка смотрит на меня и не видит монстра.

Телефонный звонок разрывает тишину.

Я слушаю. Молча. Киваю. Завершаю разговор.

— У нас проблемы, — говорю я. — И очень серьёзные.

Смотрю на неё. Она доедает последний круассан с ветчиной.

— У нас? — спрашивает она с ухмылкой. Читаю её мысли: «Я прям фартовая. Раз у меня в моём положении с ним вместе есть проблемы, значит, пока я буду жить».

— Да. Особенно у тебя.

Она замирает.

— Ты попала на камеру. Которую не учли и не увидели мои люди. Ты единственный человек, который заходит и выходит под камеру. А после там нашли трупы и Кузина с простреленной головой.

Я вижу, как её руки начинают судорожно трястись. Глаза наполняются слезами. Маленькое хрупкое тело начинает сводить. Она сжимается в комок.

— Послушай, — говорю я жёстко. — Я знаю, что там облажались все. Но сейчас не время плакать. Ты будешь делать то, что я скажу. И тогда, может быть, ты сможешь получить ещё не один заказ на реставрацию картин, которые ты так любишь. Боже, если бы тогда я знал, что больше всего на свете, она боится получить заказ на реставрацию!

Она смотрит на меня сквозь слёзы. Карие глаза блестят.

Я резко встаю с края кровати. Быстрыми шагами направляюсь к двери. Резко останавливаюсь. Оборачиваюсь.

— К тебе зайдёт мой водитель. Скажи ему размер одежды и обуви. Он привезёт тебе вещи. И если что-то важное нужно ещё — тоже можешь сказать. Он купит.

Пауза.

— И ещё. Ты не прикована к постели. Можешь перемещаться по комнате. Принять душ. Расправить шторы, чтоб не ощущать себя в пещере.

Я выхожу. Закрываю дверь.

— ОФИГЕТЬ!!! — выдыхает она в пустоту. — Мне ещё и шмотки купят! Господи, что делать дальше? Почему это происходит со мной?

Она глубоко вздыхает. Обнимает свои колени. И слёзы непроизвольно начинают покрывать её лицо.

Водитель стучит через пятнадцать минут. Она называет размеры. Он кивает и уходит.

Арсений.

Я сижу внизу. Пью виски. Смотрю в одну точку. В голове — её глаза. Карие. Глубокие. Которые видели смерть, но которые смотрели на меня без страха.

Я набираю номер Романа, он всегда занимается тем, что добывает нужную мне информацию.

— Роман, найди того, кто слил запись.

— Уже ищу.

— Быстрее. У нас мало времени.

Я отключаюсь. Смотрю на лестницу, ведущую на второй этаж. Там она. Моя проблема. Моя гостья. Моя…

Я не знаю, кто она мне.

Но я знаю одно: я её не убью.

Глава 5

— Это Милош Ковачевич, — раздается голос в телефонной трубке моего помощника Романа. — Владелец сети нелегальных казино и борделей в Белграде. Крупный поставщик оружия. И кстати, русские в Бостоне тоже работают с ним. Через него идет самый большой трафик наркоты.

— Савва, — называя меня по моему позывному, который так и прикипел ко мне со дней Чечни. — У них была встреча до нас. И по всей видимости, эта камера была установлена его людьми как раз перед нашим приходом.

Я выдыхаю.

— Собери на Милоша полное досье. Кто, где живет и обитает, с кем работает, кого и как часто трахает. А главное — чем дышит и зачем встречался с Кузиным.

— Принял, — коротко отвечает Роман на другом конце провода.

Прошло три дня.

Три дня мы находимся в моем доме. Том самом, про который мало кто знает. Но всё же.

Раздается звонок. Беру трубку и слышу голос своей помощницы по дому.

— Арсений, сыночек… ты живой? — её голос срывается на истерический плач.

— Теть Люб, всё хорошо. Живой. Что случилось у Вас? Вы в порядке? Вы где сейчас?

— Сеня, я пришла к тебе, но тут в квартире всё перевернуто, разбито, изрезано. Что случилось-то, Арсений?

— Всё в порядке. Езжайте домой, соберите свои вещи и всё, что нужно для загородной жизни. Я скоро заеду за Вами.

Отключаюсь.

Я понимаю: проблема набирает обороты. Кто-то побывал у меня дома. Теперь все, кто хоть как-то связан со мной, находятся под ударом. Смертельным ударом.

Тетя Люба — мать моего лучшего друга. Того, что погиб, оставшись там, в горах, в 1999-м. Она не смогла пережить потерю сына. Да и если честно — до сих пор не смирилась с этим. Наверное, во мне она увидела того, о ком нужно заботиться и быть рядом. Мы спасли друг друга. Она меня — материнской любовью. Я её — напоминанием о её сыне.

Когда я поднялся, то купил ей дом, обустроил. Даже оплачивал личного водителя, чтобы она была свободна и передвигалась исключительно на своём авто, под присмотром. Но ей всегда было спокойнее находиться рядом со мной. Она взяла на себя заботу о доме.

Я звоню Михаилу, начальнику своей охраны.

— Миша, зайди ко мне в кабинет. Захвати с собой документы по открытию филиала в Берлине.

Михаил заходит через минуту. Крепкий, седой, с лицом, которое помнит войну. Мы работаем вместе двадцать лет.

— Садись, — киваю я на кресло. — Что думаешь по ситуации?

— Думаю, что Милош — это только начало. Кто-то слил информацию о той встрече. И этот кто-то хочет, чтобы мы начали войну с сербами.

— А если это сам Милош? Если он убрал Кузина и подставил нас?

— Зачем? Он теряет деньги. Кузин был его связью с местным рынком.

— Может, он нашёл кого-то покрупнее. Или решил сам зайти на территорию.

Михаил молчит. Он знает: если это правда, мы в дерьме. Милош Ковачевич — не тот человек, с которым стоит воевать. У него связи в Европе, на Балканах, в Штатах. Он финансирует половину теневой экономики Сербии.

— Что с камерой? — спрашиваю я.

— Профессиональная работа. Миниатюрная, с передачей данных через спутник. Такие ставят только люди с серьёзным бюджетом.

— Наши люди её не заметили?

— Её установили за час до нас. Спрятали в вентиляции. Идеально.

Я встаю. Подхожу к окну. Лес. Тишина. Кажется, что весь мир замер. Но я знаю — это тишина перед бурей.

— Берлин отменяется, — говорю я. — Пока не разберёмся с этим.

— А как же контракт?

— Контракт подождёт. Если мы не разберёмся с Ковачевичем, то Берлин нам не понадобится.

Михаил кивает. Он понимает.

— Что скажешь тёте Любе? — спрашивает он.

— Правду. Но мягко. Она заслуживает знать, во что мы вляпались.

— Она заслуживает уехать куда-нибудь в Турцию и не возвращаться, пока всё не уляжется.

— Она не поедет. Ты же знаешь.

— Знаю, говорит Михаил и опускает голову.

Я смотрю на часы. Через два часа я должен забрать её из дома. Придётся ехать самому.

— Приготовь машину, — говорю я Михаилу. — И усиль охрану периметра. Сюда никто не должен попасть без моего ведома.

— А она? — Михаил кивает в сторону второго этажа.

Я молчу, а в голове мелькает сотня решений и миллион исходов.

Арсений.

Три дня я не подходил к её комнате больше, чем нужно. Три дня я боролся с желанием войти и просто смотреть на неё. Она рисует. Она не плачет. Она не просит о помощи. Она ждёт.

И это ожидание убивает её больше, чем любая угроза.

— Она останется здесь, — говорю я. — С вами.

— Ты уверен?

— Нет. Но другого выхода нет.

Михаил смотрит на меня. Долго. Потом встаёт.

— Береги себя, Савва. И её. Она может оказаться важнее, чем ты думаешь!

Он выходит. Я остаюсь один.

Звоню Роману.

— По Милошу. Что есть?

— Жду информацию от человека в Белграде. Завтра будет полная картина.

— Не завтра. Сегодня. Вечером.

— Постараюсь.

— Не старайся. Сделай.

Отключаюсь.

На втором этаже слышен звук. Она передвигает стул. Я замираю. Слушаю.

Шаги. Она идёт к лестнице.

И я понимаю: сейчас она спустится. И я не знаю, что скажу ей.

Но я знаю одно — я сделаю всё, чтобы защитить её.

Даже если для этого придётся уничтожить половину Белграда.

Глава 6

Глава 6

Лика.

Три дня.

Три дня я сижу в этой комнате, как птица в золотой клетке. Одежда, которую привезли, сидит идеально. Душ — горячий, с маслами и дорогим шампунем. Еда — как в лучших отелях по системе “всё включено”, каждый раз разная, вкусная. Даже рисовальные принадлежности появились на тумбочке на второе утро. Альбом. Уголь. Простые карандаши.

Я не знаю, откуда он узнал какие именно я люблю. Я не говорила, но я рисую каждый день. Это единственное, что спасает меня. Мне разрешено выходить из комнаты и свободно передвигаться по дому. Я не взаперти. Но я всё равно в клетке.

Сегодня я решила спуститься на кухню. Взять стакан сока. Простое человеческое желание, но отдалённо я услышала разговор. Арсений и Михаил в кабинете.