Таксистские истории

— Я не помню лица своей матери, — продолжил Петер. — Но вчера, когда Анна достала ту единственную потёртую фотографию… Я увидел свои глаза. Мои — её глаза. Всю жизнь я смотрел в зеркало и видел чужое лицо. А оказалось, что оно всё время было моим. Просто… очень постаревшее от горя.

На заднем сиденье София тихо вытирала слёзы. Людвиг смотрел на дедушку с новым, взрослым пониманием.

— Дедушка, — осторожно спросила София по-немецки, — а что мы скажем бабушке? Фрау Шульц?

Петер обернулся к внукам, и на его лице появилось сложное выражение — благодарности и печали.

— Мы скажем правду, — тихо ответил он. — Что я нашёл свою семью. Что у меня есть сестра. Она была добра ко мне, твоя бабушка, Софи. Она дала мне дом, образование. Но она тоже была жертвой. Ей сказали, что она спасает сироту из разбомблённого города на востоке. Она не виновата. Никто не виноват. Виновата только война.

В городе они попрощались у гостиницы как старые знакомые. Петер снова пожал руку Ивану.

— Она дала мне адрес, — сказал Петер. — И я буду писать. Буду присылать фотографии. Летом… летом мы приедем снова. Всей семьёй. Если, конечно, Иван, ты не откажешься снова нас везти.

— В любое время, Пётр... Ваня Иванович, — поправился Иван, и на мгновение оба — и таксист, и профессор из Гамбурга — улыбнулись одной грустной улыбкой.

Иван не поехал сразу на стоянку. Он заехал в парк и остановил машину у пустынной набережной реки. Дождь закончился, сквозь рваные облака пробивалось бледное осеннее солнце. Он достал телефон и набрал номер сына, студента-историка из Петербурга.

— Алёш, привет, это папа. Слушай… ты про программу «Лебенсборн» что-нибудь знаешь? Нет, мне просто интересно… — Иван замолчал, подбирая слова. — Просто… встретил я тут историю одну. Настоящую. Может, расскажешь мне, что у вас учёные об этом пишут?

Вечером, за ужином, он рассказал обо всём жене. Подробно, с паузами, с внезапно подступающим к горлу комом. Жена, учительница младших классов, слушала, не перебивая, а потом долго сидела, глядя в запотевшее окно.

— Знаешь, — сказала она наконец, — я вот думаю о тех немецких семьях. Которые брали детей. Не все же были нацистами. Многие просто хотели помочь ребёнку. Они растили его, любили. А потом он вдруг узнавал эту страшную правду. Каково им было? И каково ему было? Кого любить? Кого считать предателем?

Иван не нашёл ответа. Ответов не было. Была лишь чудовищная мозаика из сломанных судеб, где каждый кусочек — отдельная трагедия.

Прошло несколько месяцев. Зима сковала Вологду крепким морозом. Однажды на телефоне Ивана высветился незнакомый номер с немецким кодом.

— Иван, здравствуйте, это Людвиг, внук Петера, — послышался в трубке молодой голос, говоривший с акцентом, но уверенно. — Мы с Софи готовим небольшой семейный архив. Документируем историю деда. Дедушка просил передать вам его огромную благодарность и… спросить разрешения. Можно ли нам использовать ваши воспоминания о той поездке? Ваши впечатления? Для нас это очень важно.

Иван, растерявшись, согласился. А потом добавил:

— Скажи своему деду... Ване Ивановичу... что я ездил в Староселье. Не по заказу. Просто так. Навестил Анну Михайловну. Передал от него гостинцы, которые она в прошлый раз забыла передать. Теперь в её доме не так пусто. Соседский мальчишка, внук её подруги, стал заходить, колоть дрова, приносить воду. Зовёт её тётей Аней. И... и я повесил у неё в сенях новый фонарь. Яркий. Чтобы свет падал на дорогу. Всю дорогу. На всякий случай.

В трубке на другом конце света наступила тишина, а потом Людвиг, голос которого вдруг сорвался, проговорил:

— Спасибо. Я обязательно передам.

Весной Иван получил бандероль из Германии. В ней была книга — исследование о программе «Лебенсборн» на немецком языке, с кучей сухих цифр и фактов. Но на первой странице была вложена рукописная открытка от Петера.

«Дорогой Иван!

Эта книга — попытка учёных осмыслить безумие. Но наша с Аней история — попытка пережить это безумие. Спасибо, что стали её частью. Вы были тем мостом, по которому я смог вернуться домой. Мои внуки теперь учат не просто русский язык. Они учат язык своей настоящей семьи. А я каждый вечер смотрю на карту России и знаю, что там, в маленькой точке под названием Староселье, горит фонарь. И он светит для меня.

Ваш Ваня Иванов (он же Пётр Шульц)».

Иван поставил книгу на полку в гостиной. Рядом с фотоальбомами и сувенирами. Теперь, когда к нему в гости приходили друзья и спрашивали: «О, а что это за немецкая книга?» — у него был готов ответ. Не короткий, а длинный. История, которая началась в дождливый осенний день с вызова такси. История, которая заставила его, простого водителя, увидеть в зеркале заднего вида не просто лица пассажиров, а отражение самой Истории — жестокой, несправедливой, но иногда, вопреки всему, способной на тихое, безмолвное чудо примирения.

И иногда, глубокой ночью, засыпая, он думал не о Петере и Анне. Он думал о других. О тех, чей фонарь на краю деревенской дороги так и не зажгли. И тогда он обещал себе помнить. Просто помнить. Это было так мало и так много одновременно.

Глава 4 Пхукет наизнанку

У Пхукета две кожи. Днём — солнечная, ленивая, пахнет кокосовым маслом и потом пробежек по пляжу. А к вечеру линяет. К шести часам старая шкура сползает, и наружу вылезает влажная, липкая изнанка. Я это знаю. Я вожу тут такси одиннадцать лет. Тот вечер начинался обычно. «Биг Си» — супермаркет, русская семья с двумя детьми, багажник забит пакетами с «Севен-Илевен». Потом старый австралиец, попросил отвезти в пафосский храм, полчаса рассказывал про реинкарнацию, но на чай оставил двадцать бат. Я уже хотел ехать на стоянку, доедать холодный пад-тай, когда телефон мигнул зелёным: «новый заказ». Итальянское имя. Точка подачи — люкс-отель на Кароне. Конечная — Soi Crocodile. Немного подержал палец над кнопкой «принять». Потом всё-таки нажал. Зачем? Да чёрт его знает. Знал же, что вечером это опасный район. Он вышел из отеля — узкие белые брюки, льняная рубашка, расстёгнутая до середины груди. Загар. Очки в золотой оправе. От него пахло дорогим парфюмом и той особенной европейской беспечностью, которая в Таиланде кончается одинаково. — Вы в Сои Крокодайл заказывали? — спросил я, когда он сел вперёд. — Си! — улыбнулся он, как ребёнок, которому купили мороженое. \ — Это правда крокодилы? Там ферма? — Там не ферма – ответил я, не глядя в его сторону. — О! А что? Я вырулил на главную дорогу. За окном потянулись огни Патонга — золотые, алые, неоново-зелёные. «Банг-Роуд» только начинала просыпаться, но воздух уже вибрировал. — Синьор, а зачем Вам в Сои Крокодайл? – бросив взгляд на пассажира, спросил я. — Интересно! — он развёл руками, словно это объясняло всё. — Я читал в блоге, что это самый опасный переулок Пхукета. Настоящий, не туристический! Представляешь, там можно увидеть настоящую жизнь! — Там можно увидеть смерть – ответил я ему в тон. Итальянец — его звали Маттео, двадцати восеми лет, архитектор из Милана, приехал на две недели искать «аутентичность» — засмеялся. — О! Ты шутишь, как настоящий русский! Драматично. У вас в крови Достоевский. Я не ответил. Машина нырнула в тень под мостом, и светофоры кончились. — Послушайте, — я включил поворотник, чтобы развернуться. — Сои Крокодайл — это не улица. Это три узких прохода между бараками. Там нет фонарей. Там есть люди, которые не любят, когда их снимают на телефон. Им кажется, что это неуважение. Или полиция. Или конкуренты. Разницы никакой, потому что нож не спрашивает.

Маттео перестал улыбаться. Но не потому, что испугался. Он смотрел на меня с интересом зрителя в театре. — Ты меня пугаешь? — сказал он почти ласково. — Это часть сервиса? — Это предупреждение – резко отрезал я. — Амико, — он вдруг положил руку мне на плечо. Тёплую, уверенную. — Я вырос в Неаполе. Ты знаешь Неаполь? Там бабушки носят золото на улице, и никто не трогает. Потому что свои знают своих. Я хочу посмотреть. Просто посмотреть. Я же не идиот, лезть в драку. Я посмотрел на его белую рубашку, на его часы «Филипп-Патек», на его лицо человека, который никогда не бил первым и не бежал последним. — Ради Бога, выходите, — сказал я. — Только я вас не высажу у входа. Пройдём до угла вместе, посмотрите издалека и сразу назад. —Да? Ладно, договорились! — ответил пассажир, явно недопонимая опасности. Сои Крокодайл не любит гостей. Никогда не любит. Здесь нет вывесок. Нет тук-туков, ждущих клиента. Только узкая полоса асфальта, мопеды у стен, синеватый свет из дверей. В каждой двери — силуэт. Или два. Я припарковался за пятьдесят метров. Достал сигарету, хотя не курю второй год. Просто сунул сигарету в рот. — Вон там, — я кивнул. — Видите проход? Слева — массажный салон, но вы туда не ходите. Справа — бар, там принимают ставки. А прямо… — Мадонна, — выдохнул Маттео. Он уже открыл дверь. — Стойте – мой голос сорвался на крик — Я быстро! Только фото! — Здесь нельзя фото. — Всего одну! — он подмигнул. — Я осторожно. И вышел. Я выругался по-русски. Завёл двигатель. Затем выключил. Вцепился в руль и стал наблюдать. Маттео прошёл метров десять. Остановился. Поднял телефон — тот самый новенький смартфон в белом чехле, который он вертел в машине. Чехол светился в темноте, как маяк. Из двери барака вышел человек. Невысокий, жилистый, в бейсболке. Сказал что-то. Маттео улыбнулся, мотнул головой — мол, не понимаю, турист, всё хорошо. Человек в бейсболке шагнул ближе. Я вышел из машины. Маттео сделал шаг назад. Человек в бейсболке говорил теперь громче. Из другой двери вышли ещё двое. Маттео оглянулся. Улыбка сползла. Он искал меня глазами. — Иди сюда, — позвал я негромко. — Медленно. Не беги. Он не слышал. Или не понимал по-русски. Но он видел моё лицо. Я шагнул в проход. Руки держал на виду.

— Маттео, — позвал я по-английски. — Идём к машине. Человек в бейсболке перевёл взгляд на меня. Оценил. Я оценил в ответ: татуировки на пальцах, шрам над бровью, пустой взгляд человека, который не боится испачкаться. — Такси, — сказал я по-тайски. — Забрать клиента. Уезжаем. — Он фотографировал. — Он удалит. Правда, Маттео? Маттео кивнул, не дыша. — Нет, — сказал человек в бейсболке. — Пусть зайдёт, поговорит с хозяином. Хозяин не любит папарацци. — Он не папарацци. Он дурак. Я взял Маттео за локоть. Крепко. Он дёрнулся, но я не отпустил. — Мы уходим. — Ты глухой? — второй, в чёрной майке, шагнул вперёд. — Сказано — зайдёт. И тут Маттео, поняв, что дело заходит в опасное русло – заговорил: — Послушайте! — голос у него дрожал, но он старался держаться. — Я заплачу! Я не хотел проблем! Я просто… я архитектор, понимаете? Мне интересна городская среда! Этот переулок уникальный, такая плотность застройки, такие пропорции! Я могу заплатить за фотосессию! Он говорил, а я смотрел на лица этих троих. Они не понимали ни слова. Но слово «заплачу» поняли все. — Хорошо, — сказал первый. — Пять тысяч бат. Маттео полез в карман. Я перехватил его руку. — Нет, — сказал я. — Ноль бат. Мы уходим. — Фаранг (так тайцы называют всех русских), — первый усмехнулся. — Ты русский, я уважаю русских. Но это наш район. Тут другие правила. Я посмотрел ему в глаза. — Я тоже знаю ваши правила потому, что уже одиннадцать лет здесь, — сказал я тихо. — И вы знаете наши правила. И вы хорошо знаете, что у таксистов есть радио. И если я сейчас не выйду на связь, через пять минут сюда приедет десять машин. Не туристов возить, а мясо резать. Мы же русские и своих не бросаем. Вам это надо? Пауза. А я стоял и не понимал сам себя. И зачем я это всё говорю и делаю? Человек в бейсболке смотрел на меня. Я смотрел на него. Маттео не дышал. — Увози своего туриста, — сказал наконец первый. — И скажи ему, что я его запомнил. Я кивнул. Развернул Маттео и толкнул к машине. Он молчал всю дорогу до отеля. Сидел, сцепив пальцы, глядя в одну точку. У входа я остановился. — Выходите, — сказал я. — С вас двести семьдесят бат.

Он достал купюру. Тысяча бат. — Сдачи не надо, — голос сел. — Надо, — я отсчитал мелочь. — Вы не заплатили за экскурсию. Я не экскурсовод. Он взял деньги. Посмотрел на них, потом на меня. — Я думал… — начал он и замолчал. — Что вы думали? Что это игра? Как в кино? Страшно, но понарошку? Что если улыбнуться, всё будет хорошо? Я смотрел на его белую рубашку. На воротнике и плече осталось тёмное пятно — от стен Сои Крокодайл. — В Неаполе, — продолжил я, — бабушки носят золото, и свои знают своих. А здесь свои — только в этом переулке. Вы там чужой. И я там, тоже чужой. Разница в том, что я об этом знаю. Маттео кивнул, не поднимая голову. До него начало медленно доходить из какой беды его просто выдернул этот русский таксист.. — Синьор… — он запнулся. — Как вас зовут? — Сергей – буркнул я. — Серджо, — выдохнул он. — Я никогда… никогда не забуду этот вечер. — Это плохо, — сказал я. — Лучше забыть и не вспоминать, потому что этот вечер мог стать для вас последним в жизни. Я нажал на газ. В зеркале заднего вида, он стоял у входа в отель, маленький, в своих белых брюках, и смотрел вслед моей машине. Да… у каждого континента — своя тьма. В Европе она старая, каменная, с мраморными плитами и латинскими эпитафиями. А здесь — живая, потная, пахнет пальмовым маслом и дешёвым виски. И если сунуть в неё голову, она не откусит. Эта тьма просто оставит тебя там. Он хотел аутентичности. Получил. И слава Богу легко отделался, потому, что попал на русского таксиста. Теперь этот итальянец без слов поймёт, что настоящий Пхукет не в трущобах и не в пятизвёздочных отелях. Настоящий Пхукет — водитель, который не уехал. Потому что знает: если не вернёшь пассажира, с Крокодайла, то сам он может уже никогда и никуда не вернуться, а исчезнуть бесследно. Как исчезают многие беспечные туристы, не понимая, насколько опасно находиться в ночном Пхукете, особенно в бедных кварталах подобных Крокодайлу. Я включил радио. Диспетчер монотонно называл адреса. — Двадцать шестой, есть заказ на Ката. — Принял. Я выехал на освещённую дорогу. Впереди мигали огни курортного рая. В нём не было места ни крокодилам, ни людям в бейсболках, ни дуракам, которые ищут приключений. Впереди сиял курорт и … рай. Но рай тоже имеет две кожи. Просто её не видно при солнечном свете.