Когда черное становится белым

На всякий случай, я придирчиво оглядела себя. На мне были дорогие сапожки на эффектных каблуках и модного кроя шубка, через плечо висела деловая сумка с бумагами и ноутбуком. Зеркальце пудреницы отразило безукоризненный макияж, на который я убила полчаса, сидя в офисе.

Я пошла по дороге, прижимая локтем к боку сумку и спотыкаясь на замерзших кочках. Место было странно безлюдным, а по земле кружил тяжелый ветер, прямо как цепная собака. И мне захотелось побежать назад, к гладкому шоссе. Но это означало для меня провал важного задания и безработицу. Через десять минут дорога, свернув, пошла вниз, и я увидела темное зеркало незамерзшей еще реки и несколько строений на берегу. Они были длинные, низкие и напоминали складские помещения или хозяйственные блоки, наподобие сараев.

Смешной страх, в котором стыдно было признаться даже себе, отступил. Поравнявшись с первым строением, я подошла к двери, дернула ее на себя и заглянула вовнутрь, в надежде увидеть кого-нибудь. Но внутри был хлам: сломанные столы, разобранные шкафы, стулья без ножек. В углу была навалена куча из полусгнивших деревянных досок и кусков сбитой штукатурки.

Предстояло самой искать корпус два. Наверняка, это должно было быть самое представительное здание. Ведь не в низком сарае ждет меня хозяин оружейной фирмы!

И я решительно направилась к единственному двухэтажному дому, с лицевой стороны которого в оправе из серого бетона темнела двухстворчатая дверь, отделанная продольными деревянными рейками и покрытая облезлым лаком. В трещинах бетонных ступеней торчала сухая трава, и было впечатление, что крыльцо забыло, когда на нем стояли люди.

Я дважды дернула за ручку двери, но она не шелохнулась. Тогда я постучалась, но с таким же успехом могла стучаться в крышку гроба. И притихший в моем сердце страх поднял свою холодную голову.

С екающим сердцем я отошла от двери и пошла вокруг здания, оглядывая пыльные окна и успокаивая себя тем, что должен быть другой вход.

И в самом деле, в торце, я увидела узкую дверь, отделанную нелепой клеенкой. Что было силы, дернула ее, и дверь, поддавшись, наполовину приоткрылась. Я постояла перед входом, раздумывая, стоит ли входить, или лучше уйти отсюда, пока не стемнело. Достала мобильный телефон, заменяющий мне часы, и увидела, что яркий дисплей показывает 16:30. Подумав, что смешно убегать, когда я стою у цели да еще в условленное время, я шагнула внутрь.

Коридор был освещен тусклыми лампами, и то, что электрический свет был, успокаивало. Это означало, что здание обитаемо, несмотря на грязь, обшарпанные двери и отсутствие людей.

Впрочем, кто сказал, что никого нет? Я стала дергать дверь за дверью. Последняя, скрипнув, распахнулась. Было полутемно, я, войдя, нажала на кнопку выключателя, и из-за слабого света допотопной лампы в комнате стало лишь чуть светлее.

Это был кабинет советских времен: полированный стол с печатной машинкой и телефонным аппаратом с круглым диском. Рядом лежала открытая пачка бумаги с надписью «Для пишущих машин» и портретом Ленина на упаковке. В углу стоял большой пузатый сейф с массивной круглой ручкой.

Я подошла к сейфу, наугад повернула ручку, и он открылся. В нем лежали бумаги и несколько купюр девяностого года и книга Лермонтова «Маскарад».

Закрыв сейф, села в кожаное кресло, подняв телефонную трубку, поднесла ее к уху. В трубке шли гудки. Я набрала номер начальника, глядя на лежащий передо мной листок с напечатанной фразой «Revenge is sweet». Я знала, что «sweet» – это сладкий, а «Revenge»?

– Але! – услышала я ставший ненавидимым голос.

– Считайте, что вы нашли во мне ценителя ваших чрезвычайно оригинальных шуток! – сказала я в трубку ядовито, чувствуя, как задрожал мой голос. – А сразу сказать, что я уволена, нельзя было? Зачем такие сложности? Поиздеваться!?

– Это Полина? – спросил растерявшийся голос.

– Полина, Полина, – кивнула я, от возмущения не задумываясь о том, что мои движения и мимика собеседнику не видны.

– Вы где? – поинтересовалась трубка. – Договор подписали?

– Я там, куда вы меня послали. Можете приехать сюда и посмотреть, что такое «гипсовый завод, корпус два», – я хотела, чтобы мой голос звучал язвительно, но он плаксиво поплыл.

– Я не понял, – встревожился начальнический голос. – Встреча не состоялась? Вы опоздали!?

– Я была точна, как король, – сказала я, поняв, что самая полезная вещь на свете, изобретенная человечеством, это пистолет. – А встреча состоялась только с корпусом два на гипсовом заводе. И еще с сейфом, с пишущей машинкой и телефонным аппаратом середины прошлого века. С него я и звоню. Мне кажется, здесь даже мухи не обитают.

– Никуда не уходите, Полина Дмитриевна, я сейчас позвоню заказчику! – скомандовала трубка.

– Есть! – ответила я и приложила ладонь к голове. – Жду две минуты и ухожу. Мне до остановки еще ой-ей-ей, сколько идти, а вокруг ни души…

Я положила трубку и, оглянувшись, посмотрела в окно. Там было темно, как в яме. И страх отвратительно заелозил внутри при мысли, что мне надо будет как-то возвращаться из этого гиблого места. Я даже не знала, что опаснее: оставаться здесь или уходить.

Через две минуты телефонный аппарат ожил.

– Полиночка, Полина Дмитриевна, – заискивающе заговорила трубка голосом начальника. – Заказчик, господин Арбенин приносит свои глубокие извинения. Оказывается, он ошибся. Дал вместо реального адреса, юридический, где практически не бывает. В общем, завтра не выходите на работу. Отдыхайте. Вы ведь после командировки еще толком в себя не пришли. Я вам даю даже два дня отдыха! – выпалил щедрый шеф. – Спокойной ночи, Полина Дмитриевна! – и из трубки торопливо пошли гудки.

Я усмехнулась. А ведь начальник мог бы прислать за мной машину или хотя бы вызвать для меня такси. Мне хотелось бросить трубку, чтобы она разлетелась вдребезги, но я подумала, что возраст этого предмета требует к себе уважения, и аккуратно положила ее на место.