Письмо без адреса

Сергей Ланг

Письмо без адреса

Глава 1. Конверт без дороги

Марина Сотникова умела отличать старую бумагу от состаренной. Это было не знание, которым хвастаются за ужином, и не редкая способность, достойная восхищения. Просто пятнадцать лет в нотариальном архиве приучили её смотреть на лист раньше, чем на слова. Бумага говорила кожей. Хлопковая держала палец сухо и упруго. Дешёвая советская, если её слишком долго хранили на кухне или в сыром шкафу, становилась рыхлой, почти съеденной воздухом. Новая, которую пытались выдать за давнюю, пахла иначе: клеем, пылью из пачки, чужой осторожностью.

Марина не верила людям, которые приносили документы и говорили: «Мы случайно нашли». Случайно обычно находили серёжку за диваном, старую фотографию в книжке или двадцать рублей в зимнем пальто. Документы находили тогда, когда наследство уже пахло деньгами, когда один родственник начинал подозревать другого, когда в памяти внезапно появлялась бабушкина фраза про «какую-то бумажку», а за фразой - квартира, участок, комната в коммуналке или право на долю, о котором всю жизнь молчали.

В тот четверг она пришла на работу раньше всех. Весна в Петербурге снова делала вид, что наступила, но во дворе архива под стенами ещё лежал серый снег, сжатый в мокрые корки, и дворник лениво разгонял воду к решётке ливнёвки. Здание бывшей районной конторы стояло между аптекой и магазином дешёвой одежды. Внутри пахло картоном, влажной штукатуркой, канцелярским клеем, батареями, которые топили по старой памяти, и кофе из маленькой кухни, где сотрудники оставляли чашки с именами на донышке, чтобы никто не пил из чужого.

Марина сняла пальто, повесила на спинку стула, включила настольную лампу и некоторое время смотрела на стопку дел, которую вчера оставила справа от клавиатуры. Ей нравилось начинать день с порядка. Порядок не спасал, но давал телу возможность не дрожать без причины. Слева - входящие запросы. Справа - дела к выдаче. В центре - журнал. Печать в ящике. Перчатки в коробке. Нож для вскрытия конвертов у края коврика, строго параллельно линейке.

Потом она увидела письмо.

Оно лежало не в стопке и не рядом с почтой. Оно лежало посередине стола, на зелёном коврике, там, где вечером оставалось пустое место. Конверт был кремовый, плотный, старого образца, без марки, без штемпеля, без обратного адреса. На лицевой стороне была одна строка, написанная чернилами:

«Марине Сергеевне Сотниковой».

Почерк был женский, но не школьный, не красивый в привычном смысле. Буквы шли ровно, с лёгким нажимом на нижних петлях, будто рука писала медленно и берегла силу. Чернила потемнели до бурого оттенка. Марина взяла конверт за край, поднесла к лампе, посмотрела на просвет. Внутри лежал один сложенный лист. Ничего твёрдого, ничего сыпучего. Клей на клапане был старый, сухой, но сам клапан держался так, словно его закрыли недавно.

Она не испугалась. Испуг приходит, когда событие сразу называет себя опасностью. Это было другое чувство - аккуратное неприятие. Как если бы кто-то вошёл в комнату без стука, ничего не взял, не сказал ни слова, просто передвинул на столе её чашку на два сантиметра.

Марина проверила дверь. Замок был цел. Окно закрыто. Сигнализация утром снялась с первого раза, журнал охраны внизу она подписала сама. В кабинет до неё никто не входил, если не считать Ларису Ивановну, уборщицу, но та никогда не трогала бумаги после случая с потерянным завещанием, когда её заставили писать объяснительную за мокрую тряпку на архивной папке.

Марина положила конверт обратно. Открывать сразу не стала. Сначала сфотографировала с двух сторон, потом достала тонкие хлопковые перчатки. Такие меры казались смешными для письма без адреса, но привычка была сильнее чувства нелепости. Если вещь пришла непонятно откуда, к ней относились как к документу. Человеческие объяснения могли появиться позже.

Нож вошёл под клапан мягко, почти без звука. Бумага раскрылась. Внутри лежал лист, сложенный втрое. Ни даты, ни обращения.

Текст состоял из трёх строк.

«Не отдавай ключ женщине в синем.

Она уже приходила вчера.

Верни голос той, за кого молчали».

Марина прочитала один раз, затем второй. На третьем чтении слова будто слегка сдвинулись в глубину листа. Не изменились, просто перестали быть только текстом. Она почувствовала под перчатками прохладу бумаги, хотя в кабинете было душно, батареи шипели, и окно давно пора было открыть.

Женщина в синем действительно приходила вчера.

Не в мистическом смысле, без тумана и странных взглядов. Обычная женщина лет пятидесяти, в синем пуховике, с аккуратной стрижкой, резкими духами и папкой на молнии. Она пришла ближе к закрытию и попросила выдать сведения по наследственному делу Суворовых, конец восьмидесятых, квартира на улице Будапештской. Оснований у неё было мало: доверенность просроченная, родство подтверждено криво, фамилия менялась дважды, а в базе дело значилось неполным. Марина отказала. Женщина не скандалила. Только посмотрела на неё внимательно, слишком спокойно для посетителя, которому только что закрыли возможный путь к собственности.

— Завтра принесёте другое, - сказала Марина.

— Завтра будет поздно, - ответила женщина.

Такие фразы Марина слышала часто. Поздно у людей становилось, когда они годами ничего не делали, а потом требовали от архива срочного чуда. Она тогда лишь подвинула папку обратно через стекло окошка и сказала:

— Закон от этого не меняется.

Женщина забрала папку. Перед уходом задержалась у двери и спросила:

— У вас ключи от старого фонда хранятся здесь?

Марина подняла глаза.

— Это служебная информация.

— Конечно, - сказала женщина. - Простите.

И ушла.

Ключ от старого фонда действительно лежал у Марины в сейфе, потому что начальник отдела второй месяц болел, а запасной комплект не могли найти после ремонта. Старый фонд был не романтическим местом с тайнами, а тесной комнатой без нормальной вентиляции, где стояли металлические шкафы с делами, не переведёнными в электронный вид. Там хранилось всё, что неудобно сканировалось, плохо читалось, требовало проверки или просто не дошло до очереди. Бумажное болото учреждения, в котором каждый лист кому-то мешал умереть окончательно.

Марина сняла перчатки. Пальцы оказались влажными.

Она открыла рабочую почту, потом журнал посетителей. Фамилия женщины - Громова Инесса Анатольевна. Время входа - 17:12. Время выхода - 17:34. Паспортные данные были внесены аккуратно. Ничего невозможного.

Письмо без адреса оставалось на столе.

Марина набрала номер охраны.

— Виктор Петрович, доброе утро. Посмотрите, пожалуйста, вчера после семи кто-нибудь поднимался на второй этаж?

Охранник долго шуршал чем-то возле трубки, кашлянул, сказал, что сейчас глянет, потом вернулся с привычным недовольством человека, которого заставили делать работу до второй чашки чая.

— Никто не поднимался. Вы последняя ушли. Лариса в шесть сорок вышла, потом только я обход делал.

— В мой кабинет заходили?

— Зачем мне ваш кабинет?

— Я не про вас.

— По камерам пусто. У вас что, пропало?

Марина посмотрела на конверт.

— Нет. Появилось.

Охранник помолчал.

— Это хуже, - сказал он наконец.

Она усмехнулась, но смех не получился. В трубке Виктор Петрович уже говорил про новую смену клининга, про то, что «эти молодые» могли куда угодно положить рекламный мусор, но Марина слушала плохо. На листе, чуть ниже последней строки, проступало что-то ещё. Не текст. Скорее след от давнего сгиба или давление от другой страницы. Она наклонила бумагу к лампе.

На поверхности проявилась тонкая вмятина, будто кто-то когда-то написал на верхнем листе, а этот лежал под ним.

«Молчи за неё - и останешься без своего».

Марина резко выпрямилась. Стул скрипнул по полу. В коридоре хлопнула дверь, послышались шаги, голос Светланы из приёмной:

— Марин, ты уже тут? Кофе будешь?

Марина сложила лист, сунула его обратно в конверт и убрала в средний ящик стола. Замкнула на ключ, хотя ящик был смешным, офисным, открывался при желании линейкой.

— Буду, - ответила она.

Голос прозвучал нормально.

Это её почти успокоило. Если голос держится, значит, всё ещё можно объяснить. Организм иногда верит простым доказательствам лучше разума. Руки ходят, слова выходят, дверь открывается, коллега приносит кофе в кружке с облупленным котом - значит, день продолжается.

Светлана поставила кружку на край стола и заглянула в монитор.

— У тебя Громова сегодня опять записана. Та, в синем.

Марина медленно повернула голову.

— Когда?

— На одиннадцать. Только что через сайт взяла талон. Комментарий написала странный: «За ключом». Люди вообще охренели, конечно. Думают, мы тут как камера хранения.

Кофе пах горько и безопасно. Марина взяла кружку обеими руками. На улице за окном дворник наконец добрался до ливнёвки, вода пошла в решётку тяжёлой серой лентой.

— Свет, - сказала она, стараясь не торопиться. - Если она придёт, сразу зови меня. И никому из старого фонда ничего не выдавайте.

— А что случилось?

— Пока не знаю.

Светлана посмотрела на неё внимательнее.

— Марин, у тебя лицо такое, будто наследник оказался живой.

В их работе это была почти шутка. Почти, потому что иногда наследники действительно оказывались живыми, и тогда у мёртвых начиналась вторая жизнь - в судах, справках, экспертизах и чужой жадности.

Марина хотела ответить, но телефон на столе мигнул новым сообщением. Номер был незнакомый. Текст короткий:

«Не открывайте фонд до полудня. Она придёт не одна».

Ни подписи, ни имени.

Марина посмотрела на экран, потом на закрытый ящик стола. Внутри него лежало письмо, которое не могло появиться. В коридоре смеялась Светлана, у кого-то пищал принтер, жизнь учреждения шла ровно, мелко, с канцелярским скрипом.

В одиннадцать без трёх внизу хлопнула входная дверь.

Светлана вышла в коридор и сразу вернулась тише обычного.

— Марин, она пришла.

— Одна?

Светлана покачала головой.

— С мальчиком.

Марина поднялась так резко, что кофе плеснул на блюдце. В горле стало сухо. Она не знала, почему именно мальчик сделал происходящее страшнее. Женщина в синем могла быть мошенницей, сумасшедшей, участницей чьей-то грубой игры. Мальчик ломал эту удобную картину. Его нельзя было объяснить бумажной интригой.

За стеклянной дверью приёмной стояла Инесса Громова в том же синем пуховике. Рядом с ней - подросток лет двенадцати, худой, с узкими плечами, в школьной куртке не по погоде. Он держал в руках маленький чёрный футляр для очков и смотрел не на сотрудников, не на стенды с правилами, а в глубину коридора, туда, где за двумя дверями начинался старый фонд.

Марина вышла к ним.

— Доброе утро, - сказала Инесса Анатольевна. - Я за ключом.

Подросток поднял глаза. Они были светлые, почти бесцветные, и совершенно сухие.

— Она не успеет, - сказал он.

— Кто? - спросила Марина.

Мальчик открыл футляр. Внутри лежал не ключ и не очки.

Там лежал кусок старой сургучной печати с отпечатком буквы «С».

Глава 2. Женщина в синем

В приёмной стало тихо не сразу. Сначала ещё шумел принтер за перегородкой, звякнула ложка в чашке у Светланы, кто-то в соседнем кабинете договорил по телефону дежурное «всего доброго» и только потом воздух как будто собрался вокруг маленького чёрного футляра.

Марина смотрела на сургучную печать и не могла понять, почему именно она так её задела. В архиве встречались печати и старше. Красные, коричневые, почти чёрные от времени; с гербами, буквами, частными клеймами, со сломанными краями, с отпечатками нитей. Эта была обычная: обломок величиной с ноготь, буква «С», сбоку прилипшие волокна бумаги. Но в ней было чувство незаконченного жеста. Как если бы письмо когда-то запечатали, потом вскрыли слишком поздно, и от обещания остался только кусок воска.

— Откуда это? - спросила Марина.

Инесса Анатольевна положила ладонь на плечо мальчика. Движение было защитным, но не материнским. Так удерживают не ребёнка, а свидетеля, который может сказать лишнее.

— Нашли среди вещей, - сказала она. - Я вчера объясняла: мне нужно дело Суворовых.

— Вы объясняли, что вам нужны сведения по наследству. Это не одно и то же.

— Сегодня мне нужен ключ к старому фонду.

Светлана за стеклом тихо втянула воздух. Марина почувствовала это спиной.

— Ключи к архивным помещениям посетителям не выдаются.

— Тогда пойдёмте со мной.

— На каком основании?

Инесса Анатольевна достала из папки несколько листов. Доверенность, свежая, нотариальная, оформленная вчера после обеда. Копия свидетельства о рождении. Копия свидетельства о смерти. Судебный запрос без мокрой печати, распечатанный с электронной подписью. Бумаги были сильнее, чем вчера. Не безупречные, но уже такие, с которыми нельзя было просто отмахнуться.

Марина взяла документы и привычно ушла в них глазами. Фамилии, даты, основания, цепочка родства. Суворовы. Комната на Будапештской. Неполное наследственное дело. Умершая в восемьдесят девятом Антонина Сергеевна Суворова. Возможная наследница по боковой линии. Мальчик - внук той самой линии, если верить приложенным копиям.

— Вы могли всё это прислать официально, - сказала Марина.

— Мы присылали.

— Не получала.

— Знаю.

Марина подняла глаза.

Инесса Анатольевна не улыбалась. У неё было лицо человека, который пришёл не спорить и не просить, а торопить чужое запоздалое понимание. Вчера она казалась резкой, неприятной, почти хищной. Сегодня усталость проступила под тоном. Синий пуховик был застёгнут криво, под глазами лежали серые полукружья, ноготь на большом пальце правой руки был сломан до мяса.

— Что именно вы ищете? - спросила Марина.

— Письмо.

— В наследственном деле?

— Оно должно быть там.

— Письма в делах не хранятся, если они не относятся к праву наследования.

— Это относится.

Мальчик закрыл футляр. Щелчок вышел слишком громким. Он всё ещё смотрел в коридор, на дверь старого фонда.

— Там темно, - сказал он.

— Кирилл, - тихо произнесла Инесса.

— Там темно не из-за света.

Светлана вышла из-за стекла с тем решительным видом, который у неё появлялся перед скандальными посетителями.

— У нас ребёнку лучше в коридоре не стоять. Может, он присядет? Воды дать?

Кирилл посмотрел на неё с вежливой пустотой.

— Спасибо, не надо.

Марина почти физически ощутила, как обычное учреждение пытается вернуть происходящее в свою форму. Посетителю - стул, ребёнку - вода, документам - входящий номер, просьбе - основание. Всё верно. Всё разумно. Только письмо без адреса лежало у неё в запертом ящике, а чужой телефон утром предупредил: она придёт не одна.

— Я зарегистрирую ваши документы, - сказала Марина. - Проверка займёт время.

— Времени нет.

— У всех его нет.

Инесса Анатольевна резко вдохнула, но не сорвалась. Провела ладонью по лицу, как человек, который уже ругался в других местах и понял бесполезность силы.

— Моя сестра умирает, - сказала она. - Формально она уже почти не говорит. Иногда слова есть, иногда нет. Последние три дня она повторяет одно: «Письмо верните». Я не знаю, какое письмо. Мать перед смертью говорила про Суворовых, про комнату, про девочку, за которую все молчали. Я думала, старческое. Потом нашли печать. Потом Кирилл начал видеть одну и ту же дверь во сне. Я понимаю, как это звучит.

— Не уверена, что понимаете, - сказала Марина.

Она услышала жёсткость в своём голосе и не убрала её. Если впустить в работу чужую панику, потом уже невозможно отделить документ от просьбы. А документ, если с ним обращаться как с человеком, начинает мстить тем, что больше никого не защищает.

Инесса кивнула.

— Я бы сама себе не поверила.

— Тогда давайте держаться того, чему можно поверить.

— Хорошо. Есть дело. Есть запрос. Есть основания.

— И нет права входа в фонд.

— Тогда войдите вы.

Марина посмотрела на часы. Одиннадцать двенадцать. До полудня сорок восемь минут. Сообщение говорило не открывать фонд до полудня. Абсурдная фраза. Номер незнакомый. Логики никакой. Но за много лет работы Марина усвоила одну вещь: если внутри одновременно работают страх и любопытство, сначала проверяют замки.

— Я посмотрю опись, - сказала она. - Вы ждёте здесь.

— Я пойду с вами.

— Нет.

Кирилл вдруг поднял голову.

— Ей нельзя одной.

— Кирилл, хватит, - почти шепнула Инесса.

— Она не услышит.

Марина повернулась к мальчику.

— Что именно я не услышу?

Он пожал плечами. Детское движение не подходило его лицу.

— Когда бумага начнёт говорить.

Светлана нервно рассмеялась.

— Так, может, всё-таки воды?

Марина забрала документы и пошла к себе. В кабинете закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и впервые за утро позволила себе выдохнуть без свидетелей. Ей хотелось позвонить начальнику отдела, но тот лежал после операции и говорил таким слабым голосом, что любое рабочее дело становилось жестокостью. Хотелось вызвать охрану, но формального повода не было. Хотелось достать письмо из ящика и сравнить почерк с чем-нибудь, хотя сравнивать было не с чем.

Она включила компьютер, открыла базу и ввела номер дела. Система подумала дольше обычного. На экране появилась карточка: «Наследственное дело С-1189/89. Суворова Антонина Сергеевна. Статус: неполное. Место хранения: старый фонд, шкаф 4, полка 2. Примечание: вложение отсутствует».

Примечание она не помнила.

Марина открыла историю изменений. Последняя правка была сделана семь лет назад сотрудницей, которая давно уволилась. Поле «вложение отсутствует» внесено тогда же. В комментарии - одна фраза: «По акту 27».

Двадцать семь.

Марина терпеть не могла, когда число начинало вести себя как намёк. Числа должны были стоять в документах, сметах, сроках и реестрах, не лезть в человеческую кожу. Она достала из ящика утреннее письмо, разложила его рядом с клавиатурой и снова прочитала три строки.

«Не отдавай ключ женщине в синем.

Она уже приходила вчера.

Верни голос той, за кого молчали».

Не отдавай ключ - не значит не входи самой.

Она почти разозлилась на себя за эту мысль. Так люди и попадают в дурные истории: берут мутную фразу и начинают толковать её в пользу собственного любопытства.

В дверь постучали.

— Марин? - Светлана заглянула осторожно. - Там мальчику плохо.

Марина вышла. Кирилл сидел на стуле у окна, футляр держал в обеих руках, как грелку. Лицо у него стало серым. Инесса присела перед ним на корточки и что-то говорила тихо, слишком быстро. Посетители у соседнего окна косились, уже готовые превратить чужую беду в историю для вечера.

— Что с ним? - спросила Марина.

— У него такое бывает, - сказала Инесса. - После снов.

Кирилл открыл глаза.

— Там кто-то стоит за дверью.

Марина машинально посмотрела в коридор. Дверь старого фонда была закрыта. Над ней горела лампа аварийного выхода, зелёная, тусклая, дневная.

— Кто?

— Не знаю. Без голоса.

Светлана побледнела.

— Марин, может, скорую?

— Нет, - сказал Кирилл. - Не надо. Она просто ждёт, пока откроют.

— Кто она?

Мальчик посмотрел на Марину. Теперь в его лице было что-то живое - не страх, скорее жалость. От этого стало хуже.

— Та, за кого молчали.

Инесса закрыла глаза. Марина почувствовала раздражение, почти злость. На мальчика, на письмо, на эту женщину, на собственное сердце, которое стучало слишком быстро. Она знала, как выглядит внушение. Взрослые передают детям страх так же легко, как простуду: одним тоном, одним взглядом, ночными разговорами на кухне, фразами «ты только никому». Возможно, Кирилл просто жил в семье, где умирающая женщина повторяла про письмо, а тётя бегала по архивам, и ребёнок впитал весь этот шум.

Возможно.

В одиннадцать сорок семь в коридоре погас свет.

Не во всём здании. Только в узкой полосе перед старым фондом. Приёмная осталась освещённой, мониторы работали, принтер мигал зелёной кнопкой. А возле двери фонда свет исчез так плотно, будто кто-то накрыл участок коридора тканью.

Светлана тихо сказала:

— У нас лампа перегорела.

Марина посмотрела на аварийный знак. Он тоже погас.

В темноте за дверью старого фонда что-то ударило изнутри. Один раз. Глухо, бумажно, будто на пол упала большая папка.

Потом второй.

Кирилл сжал футляр.

— Она торопится.

Марина не стала ждать полудня.

И это было первой ошибкой.

Она взяла ключ из сейфа, расписалась в журнале так ровно, как смогла, и пошла по коридору. Инесса поднялась, но Марина остановила её взглядом.

— Вы остаётесь здесь.

— Марина Сергеевна...

— Здесь.

Ключ вошёл в замок туго. Металл был холодным, хотя лежал в тёплом сейфе. За дверью пахнуло старой бумагой и пылью, но под ними был другой запах - мокрой земли. Так пахнут подвалы весной, когда вода ещё не видна, но уже стоит в стенах.

Марина включила свет. Лампа под потолком мигнула, загорелась. Старый фонд выглядел как всегда: шкафы, коробки, связки дел, стремянка, стол для просмотра, таблички с номерами. Никаких фигур. Никаких голосов. Только на полу у шкафа 4 лежала папка.

Она могла упасть сама. Полка была перегружена. Шкаф стоял криво. Всё могло иметь простое объяснение.

Марина подняла папку. На корешке было написано: «С-1189/89. Суворова А.С.»

Папка была перевязана старой белой тесьмой. Узел развязался слишком легко. Внутри лежали стандартные листы: заявление, свидетельство, опись имущества, справка, копии, черновой акт. Марина пролистала быстро, профессионально, почти спокойно.

Вложения не было.

Потом она заметила, что задняя картонная обложка вздулась. Тонкая щель между слоями была аккуратно заклеена бумажной полосой. Не архивная работа, не служебная. Кто-то спрятал лист в саму папку, чтобы он числился отсутствующим и всё равно оставался на месте.

Марина достала нож.

В коридоре за её спиной послышался голос Светланы:

— Марин, у тебя телефон звонит!

Она не ответила. Поддела бумажную полосу. Клей рассыпался сухой крошкой. Из задника выскользнул тонкий конверт, серый, почти прозрачный от времени.

На нём не было адреса.

Только имя:

«Соне».

Марина коснулась конверта пальцами и вдруг услышала, как в глубине комнаты кто-то выдохнул. Не рядом. Не за спиной. Внутри бумаги.

Она отступила, ударилась бедром о стол. Старые дела на полке дрогнули. Свет мигнул. Из коридора донёсся крик Инессы:

— Не открывайте!

Но конверт уже сам расклеился по шву.

Из него выпал маленький листок с одной строкой:

«Марина, ты тоже обещала».

Глава 3. Чернила темнеют

Она не помнила, как вышла из старого фонда. Позже, уже вечером, когда голова перестала гудеть от чужих голосов, Марина восстановила путь по отдельным кадрам: ключ в замке, папка под мышкой, Светлана у стены с бледным лицом, Инесса, которая тянет руку к серому конверту, Кирилл, стоящий слишком прямо для ребёнка после приступа. Ещё она помнила, как кто-то за её спиной сказал: «Наконец-то», хотя в коридоре было всего четыре человека и никто потом не признался.

Папку она унесла к себе. Это было неправильно. Любой документ должен был пройти через журнал, акт, отметку, начальника, а не через дрожащие пальцы сотрудницы, которая слишком рано открыла фонд. Но Марина закрыла дверь кабинета и положила папку на стол, как больного на операционный.

Серый конверт лежал отдельно. Тот, что был адресован Соне.

Утреннее письмо, адресованное самой Марине, лежало рядом. Две вещи без дороги. Два голоса из разного времени, встретившиеся на её зелёном коврике. Она смотрела на них и впервые за много лет почувствовала к бумаге не профессиональное уважение, а осторожную враждебность. Бумага больше не была носителем. Она была участником.

Телефон звонил всё это время. На экране высвечивался незнакомый номер, тот самый, с которого утром пришло предупреждение. Марина не брала. Сначала потому, что боялась услышать очередную невозможность. Потом из упрямства. Потом потому, что звонок стал частью шума, а шум помогал не думать.

На шестом вызове она нажала зелёную кнопку.

— Вы открыли до полудня, - сказала женщина.

Голос был низкий, усталый, без упрёка. Марина ожидала шёпота, загадочности, пауз, может быть, тех интонаций, которыми люди торгуют тайной. Ничего такого не было. Женщина говорила как сотрудница справочной службы, которой достался тяжёлый клиент.

— Кто это?

— Меня зовут Надежда.