Сладкая Пустота

Maks Brink

Сладкая Пустота

Пролог

Астария, подземка. Полночь.

Вагон метро пахнет озоном, потом и страхом. Это особый запах - не тот, который бывает в час пик, когда люди давятся в дверях, потеют в пуховиках и ненавидят друг друга молча. Нет. Это запах пустого поезда, который движется по "синей ветке" в половину двенадцатого ночи. Озон - от тормозных колодок. Пот - от единственного пассажира, который вцепился в кейс и молится, чтобы никто не зашел. И страх - липкий, сладковатый, как перезрелая хурма.

Обычно в это время "синяя ветка" почти пустая, только - пьянчуги, курьеры с термосумками и те, кто боится засыпать дома. Но сегодня - другой случай. Поезд выныривает из тоннеля, и на "Королевской площади" двери открываются с характерным шипением. Внутрь заходит девушка, вагон вздрагивает, не физически - метро как метро, рельсы старые, колеса стучат на стыках. Вздрагивает что-то внутри. Та самая тонкая грань, которую в Астарии после Разрыва 2012 года научились замечать, но боятся называть вслух. На девушке белое пальто, слишком светлое для ноября. Слишком чистое для подземки, где на полу разлито пиво и кто-то раздавил окурок. Пальто не касается грязи — оно висит в сантиметре от поверхности, как будто Астария перестала для него существовать.

На плечах — капли воды. Мелкие, как роса. Будто она шла сквозь туман, а тумана в Астарии не бывает в это время года. В ноябре здесь либо снег с дождём, либо просто дождь, который пронизывает до костей. Она садится напротив единственного пассажира — мужчины лет сорока пяти, в дорогом чёрном пальто с кашемировым шарфом. Бизнесмен. Возвращается с переговоров — или не с переговоров, бог его знает, но кейс у него кожаный, итальянец, часы «Омега», обручальное кольцо — паутинка царапин, значит, носит не снимая. Он поднимает глаза от телефона, и замирает. У девушки нет лица. Не в том смысле, что оно стёрто, размыто либо скрыто за маской. Там, где должны быть черты - брови, нос, губы, ресницы - находится гладкая, серая поверхность, как у манекена из подвального магазина. Но она дышит, живёт. Под блеклой кожей пульсируют синеватые прожилки, и когда она поворачивает голову, складки пальто движутся так, как не могут двигаться ткани, сшитые человеком.

Бизнесмен хочет закричать, но не может, горло сжало невидимой рукой - холодной, скользкой с пальцами, которых не существует в природе. Он пытается вдохнуть, но не получается. Воздух становится густым, как патока.

- Не бойся, - говорит девушка.

Голос идёт не из головы. Источник звука — грудная клетка: низкий, вибрирующий, с двумя тонами одновременно, как будто говорят два человека, сложившие губы в одну трубу. В этом голосе нет утешения. Есть констатация факта, как у врача, который сообщает диагноз.

— Я не причиню тебе боли. По крайней мере, физической. Я просто хочу показать тебе, что скрыто под вашей драгоценной реальностью.

Она поднимает правую руку. С пальцев стекают нити. Ни свет, ни тьма, ни дым. Нечто среднее — серое, полупрозрачное, холодное. Они тянутся к бизнесмену, к стенам вагона, к камерам наблюдения, которые висят под потолком и смотрят на мир мёртвыми стеклянными глазами. Нити проникают в динамики, в провода, в стальные поручни. В зеркальной поверхности напротив — там, где обычно пассажиры видят свои усталые лица, — появляется отражение. Но оно не совпадает с тем, что сидит на скамейке. В зеркале не женщина в белом пальто. В зеркале — нечто.

Серая, аморфная масса, которая дышит и пульсирует, как медуза, выброшенная на берег. Из массы торчат сотни рук — женских, мужских, детских, костлявых, пухлых, чёрных, белых. Каждая рука застыла в разном жесте. Одна просит подаяние. Другая угрожает кулаком. Третья гладит лицо. Четвёртая сжимает горло — невидимое, но от этого не менее реальное. Руки шевелятся, медленно, как черви в банке.

— Ты думаешь, Эхо — это демоны из старых сказок, — продолжает девушка. Её безликая голова поворачивается к бизнесмену, и он чувствует, что его сканируют — от макушки до пяток, до последней клетки. — Нет. Мы — ваши забытые желания. Ваши передозы адреналина. Ваши ночи, когда вы ненавидели себя так сильно, что ткань мироздания дала трещину. Вы рождаете нас каждую секунду, когда врёте себе, что счастливы.

Она сжимает пальцы в кулак. И воздух в вагоне ломается. Нет — это не звук. Это чувство. Как будто кто-то сложил реальность пополам, как лист бумаги, и провёл ногтем по сгибу. Тихий, мокрый хруст — такое издаёт лёд на луже, когда наступаешь в январе. Только здесь лёд — это пространство между сиденьем и потолком, между полом и колеей, между кожей бизнесмена и его костями. Трещина растёт. Серый разлом в воздухе, который светится изнутри неоново-сиреневым. Он напоминает шрам на теле города. И из этого шрама лезут они.

Первым выпадает Синт.

Он не имеет пола, возраста или формы, которую можно описать словами. Это движение — перетекающая, скользкая субстанция, которая переливается всеми цветами бензиновой плёнки: фиолетовый, синий, зелёный, золотой. Синт парит над полом, и каждый его жест — это обещание, соблазн, ложь. Он касается поручня, и металл покрывается инеем. Он дышит, и в вагоне становится жарко.

За ним — Ржавь.

Это не человек. Это клубок из ржавых проводов, битого стекла, обломков бетона и старой, засохшей ненависти. Ржавь ползёт по полу, оставляя за собой бурые пятна, похожие на кровь. Она пахнет перегаром, мочой и смертью — запах подворотен Астарии, запах районов, о которых не говорят в новостях.

Потом — Шёпот.

У него нет формы вообще. Только голоса. Сотни голосов, которые звучат одновременно на разных языках — русском, английском, немецком, китайском, и ещё на двух, которые бизнесмен не может опознать. Каждый голос произносит одну фразу. Чью-то тайну. Украденную из телефона. Подслушанную через стенку. Вырванную из зашифрованного чата.

«Я не люблю свою жену». «Я удалил историю браузера, но не всю». «Мой бизнес держится на взятках». «Я боюсь, что меня разоблачат».

Бизнесмен узнаёт свой голос среди этих голосов. Тайна, которую он никогда никому не говорил. Его начинает трясти.

— Посмотри на них, — говорит девушка-без-лица. Она поднимается с сиденья и делает шаг к центру вагона. Эхо расступаются перед ней, как море перед Моисеем. — Это то, что станет с вашим городом, если никто не возьмёт управление в свои руки. Хаос. Эхо будут жрать ваши эмоции, пока вы не станете овощами. Они будут кормиться страхом, похотью, яростью, пока от вас не останутся пустые оболочки.

Она замолкает. Её безликая голова поворачивается к камере наблюдения.

— А ваше правительство? Их отдел «Гармонизации» при ФСБ? Они только делают вид, что контролируют Пелену. Они сами подписали контракты с Эхо. Просто прячут это под грифом «Секретно».

Она поднимает обе руки над головой. Белое пальто распахивается, и под ним — не тело. Под ним — звёздное небо. Нет, не то, что видят люди, поднимая голову в безлунную ночь. Это хаотичное месиво из сломанных геометрических фигур, глаз, ртов, пальцев и чего-то, для чего в человеческом языке нет названия.

— Но я не хочу хаоса, — говорит девушка. — Я хочу чистого разрыва. Чтобы Пелена стала реальностью. А реальность — Пеленой. Чтобы люди и Эхо жили в одном слое. Равные. И чтобы ваша раса наконец перестала врать себе, что вы — венец природы. Вы — просто скот, который научился пользоваться смартфонами.

Эхо вокруг неё начинают вибрировать на одной частоте. Синт гладит её по плечу, оставляя на белом пальто следы из золотой пыльцы. Ржавь обвивает её ноги, и ржавые провода впиваются в кожу, но крови нет — только серая, тягучая субстанция, похожая на смолу. Шёпот шепчет ей одобрение, и сотни голосов сливаются в один аккорд.

— Меня зовут Вера, — представляется она. — И я подписала контракт с каждым типом Эхо. Ржавь дала мне силу разрушать границы между мирами. Синт — управлять желаниями других людей. Шёпот — знать все тайны, которые когда-либо были прошептаны, напечатаны или продуманы. А Корень...

Она замолкает. Впервые в её голосе проскальзывает что-то человеческое. Боль или, может быть, стыд.

— Корень я убила, — заканчивает она. — Потому что настоящая любовь делает нас слабыми. А я не могу быть слабой. Никогда больше.

Она касается пальцами серой трещины. Пальцы погружаются в неё, как в воду, и выходят обратно, покрытые серебристой слизью. Сегодня это просто трещина — сантиметров двадцать в длину, с неровными краями. Но завтра она станет шире. Через неделю — в неё можно будет просунуть руку по локоть. А через месяц — это будет дверь. Дверь, через которую Пелена хлынет в Астарию, и ни один отдел «Гармонизации» не сможет её заткнуть.

Поезд тормозит. Колёса визжат по рельсам. Двери открываются на станции «Форумная». Девушка выходит. Эхо следуют за ней, как ручные звери — Синт скользит рядом, Ржавь ползёт по полу, Шёпот клубится облаком голосов.

В вагоне остаётся бизнесмен. Он сидит, уставившись в одну точку на потолке. Его глаза — молочно-белые, без радужки, без зрачка. Он не моргает. Не дышит? Дышит — но едва-едва, как кукла, у которой садятся батарейки.

На полу, рядом с раскрытым кейсом, лежит лист бумаги. Не тот, что выпал — тот, что вылетел отдельно, сам собой, как будто кто-то вырвал его из папки невидимой рукой. На листе напечатано:

«Контракт 0. Носитель: Вера. Статус: Активен. Особые условия: Носитель заключил соглашение с четырьмя типами Эхо (Синт, Ржавь, Шёпот, Корень — статус последнего: аннулирован). Цена: утрата собственной личности в обмен на полный контроль над Пеленой. Прогноз: полное замещение личности через 11 месяцев».

Внизу — приписка от руки. Крупным, нервным почерком, с нажимом, который прорвал бумагу в трёх местах:

«Они думали, что сила — это дар.А это зависимость.И я хочу передоз».

Свет в вагоне мигает.

Раз. Два. Три.

На третьем мигании — гаснет совсем.

Темнота длится десять секунд. Потом аварийное освещение включается снова, тусклое, оранжевое, как свет в холодильнике.

Бизнесмен исчез.

На сиденье осталось только белое пятно, похожее на соль, и три капли серой слизи, которая медленно впитывается в обивку. Камеры наблюдения мигают красными индикаторами — они записали всё. Но через час кто-то из отдела «Гармонизации» придёт, посмотрит запись и нажмёт «удалить навсегда».

Поезд закрывает двери и уезжает в тоннель.

Станция «Форумная» пустеет. Только эхо шагов по бетону — и настоящий Шёпот, который остался здесь навсегда, потому что в Астарии больше нет мест без камер, без микрофонов, без свидетелей.

Вера идёт вверх по эскалатору, и её белое пальто светится в темноте, как маяк. Эхо растворяются в воздухе, но не исчезают. Они ждут. Все они ждут.

Глава 1 Тишина В Сети

Моя квартира пахнет несвежим постельным и энергетиками «Взлёт». Это специфический запах человеческого разложения, которое ещё не трупное, но уже не живое. Знаете, как пахнет комната, где человек неделю не открывал окна, ел только дошик и плакал в подушку так сильно, что соль въелась в ткань? Вот это оно. Плюс сладковатая вонь от банок с энергетиком, которые я не выносила уже три дня. Андрей, мой парень, говорит, что я драматизирую. Но он не живёт в моей голове.

Я сижу на продавленном диване, смотрю в потолок и уже два часа не могу заставить себя почистить зубы. Это странное состояние — когда ты понимаешь, что нужно встать, дойти до ванной, выдавить пасту, но твоё тело весит тонну. Каждая кость налита свинцом. Каждая мысль — как попытка пробить бетонную стену лбом. Я моргаю. Раз. Два. Три. Потолок не меняется. Трещина в левом углу всё так же похожа на карту материков, если присмотреться. Телефон молчит уже четвёртый день.

Четыре дня, девяносто шесть часов, пять тысяч семьсот шестьдесят минут. Без единого уведомления. Без лайка. Без комментария. Без «привет, как ты». Без «Алина, ты богиня». Без «дай ссылку на приват». Тишина.

Раньше мой телефон вибрировал каждые тридцать секунд. Я была инфлюенсершей, чёрт возьми. Пятьдесят тысяч подписчиков в телеграм-канале, двадцать в инстаграм (до того, как его заблокировали в России), стримы на «Twitch» по три раза в неделю. Я могла выложить фото своего завтрака — и получить тысячу сердечек за пять минут. Могла сказать «доброе утро» в эфир — и мне слали донаты с сообщениями «ты мой лучик». Я привыкла, что мир вращается вокруг меня хотя бы в этих маленьких экранах.

А потом меня забанили на всех платформах за один день.

Потому что кто-то слил запись, где я рыдаю в прямом эфире и прошу не пихать мне в лицо член.

Это был не стрим. Это был приватный разговор с менеджером, который менял условия контракта и требовал «больше откровенности». Он сказал: «Если не согласишься на эротический контент, найдём другую девочку». Я расплакалась. Не потому что я слабая. Потому что я вложила в этот канал три года жизни. Потому что за этими цифрами стояли люди, которые писали мне «ты помогаешь мне не сойти с ума». Потому что я не хотела быть просто куском мяса с голосом.

Запись смонтировали так, будто я рыдаю из-за того, что мне отказали в деньгах. Чат тогда написал: «актриска», «пиар ход», «сама напросилась», «убейся об стену, и еще большое количество нецензурных выражений. Три тысячи комментариев. Ноль солидарности. Сейчас я даже не могу заставить себя ненавидеть этих людей. Не могу заставить себя вообще что-либо чувствовать. Эмоции — это роскошь, которую моя психика отключила, как ненужный электроприбор. Осталась только серая, тягучая, липкая пустота. Она заполняет грудную клетку, как бетон. Дышать можно, но каждый вздох — через силу.

— Алин, ты есть будешь? — из кухни высовывается Андрей. Мой парень. С которым я живу уже полгода. Который сказал, что поддержит меня после бана, но каждое утро уходит на работу, а возвращается с запахом чужих духов. Я нюхала их на воротнике его рубашки. «Шанель 5». Классика. Я пользуюсь «Kenzo». Мы даже пахнем по-разному теперь.

— Не хочу.

— Ну как хочешь. — Он убирает голову обратно. Через минуту я слышу, как его ложка стучит о край тарелки. Он ест мой любимый рамён, который сам же принес вчера, но даже не удосужился спросить меня, хочу ли я попробовать. Раньше он кормил меня с ложки, носил на руках, целовал мои ноги, смотрел на меня так как будто я была произведением искусства.

А сейчас, он смотрит сквозь меня. Я закрываю глаза. Внутри — вата. Сегодня утром я взвесилась: минус шесть килограммов за три недели. Еда не лезет. Аппетит умер где-то между третьим днём бана и моментом, когда я увидела, как Андрей лайкает фото своей бывшей. Он думал, я не замечу? Я замечаю всё. Я привыкла анализировать чаты, привыкла видеть паттерны. Это работа стримера — читать людей за секунды.

Раньше, когда я запускала стрим, мир был цветным. Я надевала яркую футболку, наносила светящиеся хайлайтеры, включала кольцевую лампу — и мир преображался. Чат летел со скоростью пулемёта, донаты звучали как поцелуи. «Алина, ты богиня», «выйди за меня», «какие сиськи». Я смеялась, играла роль, получала дофаминовые уколы каждые тридцать секунд. Это была зависимость чище любого наркотика. Одна донация в сто рублей давала больше счастья, чем оргазм.

Потом пришел менеджер, после - бан и тишина. И сейчас, сидя на диване, я вспоминаю тот момент, когда все сломалось. Флешбэк включается без спроса.

Офис менеджера. Кожанное кресло, пахнет перегаром и амбициями. Менеджер — мужчина под сорок, с перстнем на мизинце — листает контракт.

— Ты уже не девочка, Алина. Двадцать лет — это пенсия для твоего формата. Нам нужно больше взрослого контента.

— Я не снимаю порно.

— А кто говорит про порно? Просто эротика. Обнажёнка в сториз. Стримы в белье. Ты же красивая, чего стесняться?

— Я стесняюсь не тела. Я стесняюсь того, что это станет всем, чем я буду. Он засмеялся. Я запомнила этот смех — плоский, как у робота.

— Ты уже никто, Алина. Тебя заменят через неделю. Подписывай или уходи.

Я ушла, и после жалела об этом каждую секунду последние три месяца. Андрей тогда был в чате. Он писал: «Ты особенная. Не продавайся». Мы встретились через неделю. Он казался другим — внимательным, заботливым, он слушал мои истории о стримах и не зевал. Я повелась. Глупая. Потому что через месяц он перестал слушать. Через два — перестал смотреть. Через три — начал возвращаться с запахом «Шанели».

Сейчас я даже не могу найти силы, чтобы его выгнать. Потому что без него — пустота. А с ним — просто пустота с запахом чужих духов. Это странное уравнение, в котором минус на минус не даёт плюс, а даёт ноль.

— Я спать, — говорит Андрей, проходя мимо дивана. Даже не останавливается. — Ты свет выключи.

Он идёт в спальню. Дверь закрывается. Щёлкает замок. Сердце пропускает удар — нет, не от ревности. От привычки. Раньше он оставлял дверь открытой. Раньше он звал меня с собой. Я остаюсь одна в гостиной, где на стене всё ещё висит кольцевой светильник. Пыльный, тёмный, с перегоревшими лампочками. Он похож на доску для спиритических сеансов — или на портал в никуда.

Я пялюсь на него десять минут. Потом на телефон. Ноль уведомлений. Чат с подписчиками, где раньше было по двести сообщений в час, сейчас пуст, как моя грудная клетка.

И тут я слышу шёпот.

Сначала думаю, что это у меня в голове. Признак шизофрении — знакомый голос из пустоты. У моей тётки была шизофрения, она слышала, как соседи обсуждают её заживо. Может, моя очередь? Я щипаю себя за предплечье. Больно. Значит, не сон.

Шёпот повторяется.

Он идёт из ванной. Точнее, из зеркала, если верить моим ушам. Я не верю им, но ноги сами поднимают меня с дивана. Они не спрашивают разрешения. Они просто идут, потому что внутри впервые за много дней что-то шевельнулось.

Любопытство. Сука, какое же это сладкое чувство.

Звук приближается. Он напоминает несколько голосов, сложенных в один — как будто целый хор говорит хриплым шёпотом одновременно. Низкий, вкрадчивый, он просачивается сквозь щели закрытой двери ванной, сквозь замочную скважину, сквозь вентиляцию.

«Ты так хочешь, чтобы тебя заметили. Так устала быть невидимой.»

Сердце теперь колотится по-настоящему. Я должна испугаться. Должна выбежать, разбудить Андрея, вызвать ментов. Но я не делаю ничего из этого. Потому что страх — это тоже эмоция, а эмоции последние дни были для меня недоступны. И вдруг — вот они. Адреналин, тревога и почему-то надежда.

Я открываю дверь ванной.

Ванная маленькая, как в большинстве хрущёвок. Кафель в жёлтых разводах — бывшие хозяева курили в помещении, и никотин въелся в стены. Зеркало над раковиной — обычное, дешёвое, из «Леруа Мерлен», в пластиковой раме, которая уже начала отслаиваться. Я смотрелась в него сотни раз, ненавидя себя. Сейчас в нём нет моего отражения. Вместо меня — серая дымка. Она движется, как ртуть, перетекая от края к краю. Внутри дымки — глаза. Сотни глаз. Разного размера, разного цвета, но все с одинаковым выражением — голодным, оценивающим, почти животным.

Они смотрят на меня. Все. Я должна закричать. Вместо этого шепчу:

— Кто ты?

«Я тот, кто слышит тебя. Все твои желания, все ночи, когда ты плакала в подушку, пока твой парень дрочил на порно. Я чувствую твою голодную кожу, Алина.»

По спине бегут мурашки — живые, настоящие. Не от страха. От того, что меня наконец-то видят. По-настоящему. Не за лайки, не за донаты, не за то, что я покажу сиську. Меня видят такой, какая я есть — пустой, разбитой, но всё ещё желанной.

И это подкупает сильнее любого комплимента.

— Ты из Пелены? — спрашиваю я. Потому что в моём мире, где после Разрыва 2012 года по телевизору иногда показывают сюжеты о «явлениях тонкой грани», такие штуки имеют название. Их называют Эхо. Помеси фольклора и психоза. Я видела репортаж по РЕН-ТВ: «Новая угроза: твари из наших снов». Тогда я подумала, что это бред для сумасшедших. Сейчас я стою перед зеркалом, в котором сотни глаз, и понимаю, что сумасшедшая, возможно, я.

«Я — Лир. Я — твоя мечта стать замеченной. Всего одно прикосновение — и я дам тебе силу. А ты дашь мне немного тепла.»

— Какого тепла?

«Эмоций. Ты ими переполнена, даже не замечая. Депрессия — это не отсутствие чувств. Это их затопление. Их так много, что они текут через край, а ты не можешь их использовать. А я голоден. Я съедаю лишнее. Мы идеальная пара, Алина.»

Я смотрю на свои руки. Они дрожат. Не от холода. Впервые за неделю я чувствую что-то, кроме унылой серости. Азарт. Любопытство. И — да — жадность. Та самая жадность, которая заставила меня в шестнадцать лет начать стримить. Та, что поднимала меня в топы.

— Всего одно прикосновение? — переспрашиваю я. Голос звучит увереннее, чем я ожидала.

«Лишь кончик пальца. И ты узнаешь, какого это — когда мир не игнорирует, а сжимается в кулаке по твоей воле.»

Я медлю три секунды. В голове проносится: моя мать, которая сказала «сама дура» когда я пришла к ней после бана. Андрей, который лайкает бывшую. Чат, который написал «актриска». Комментарии, которые называли меня шлюхой. И пустота. Бесконечная, серая, давящая пустота.

Я протягиваю руку.

Ладонь упирается в холодное стекло. Стекло холодное как лёд, хотя в ванной градусов двадцать пять. Мои пальцы начинают мерзнуть, и я хочу отдёрнуть руку, но не могу. Потому что зеркало становится жидким.

Оно течёт. Кафель, раковина, стены — всё плывёт, как в дешёвом кислотном трипе. Я вижу, как мои пальцы проваливаются в серую дымку, и кто-то (или что-то) обхватывает их с другой стороны.

Прикосновение — не человеческое. Оно скользкое, как студень, и одновременно жёсткое, как стальные провода. Я чувствую, как что-то проникает под мою кожу — не игла, не лезвие, а нечто более тонкое. Как будто мои нервы подключили к сети с высоким напряжением.

Вспышка.

Не боль. Не удовольствие. Что-то среднее — как первый глоток воды после дня жажды, как первый вдох после того, как тебя держали под водой. По венам разливается электричество — фиолетовое, искристое, обжигающее. Я чувствую каждый сосуд, каждый нервный узел. Внутри распускается цветок, о котором я забыла.

Желание.

Я хочу. Я снова хочу. Хочу, чтобы меня боготворили, чтобы боялись, чтобы смотрели и не могли отвести взгляд. Хочу, чтобы Андрей встал на колени. Хочу, чтобы бывший менеджер сожрал свой перстень. Хочу, чтобы каждый, кто написал «актриска», захлебнулся собственной злобой.

Желание — горячее, жидкое, токсичное — заливает пустоту. Я дрожу, и это дрожь не страха, а предвкушения.

Лир смеётся. Тихо, с присвистом, как испорченная флейта.

«Видишь? Всего лишь вкус. Если подпишешь контракт — получишь всё.»

Я отрываю пальцы от зеркала. Они светятся — сиреневое свечение пульсирует под ногтями, как маленькие неоновые лампы. Я рассматриваю их, как ребёнок — новогоднюю игрушку. Мои руки — мои обычные, с обгрызанным маникюром и старой татуировкой на запястье — теперь выглядят как оружие.

— Какой контракт? — выдыхаю я. Голос севший, хриплый, но живой.

«Я дам тебе силу убеждения. Ты будешь соблазнять реальность — людей, двери, камеры, саму ткань мира. Они будут видеть то, что захочешь ты. Слышать то, что захочешь ты. Бояться того, кого захочешь ты. А взамен я буду питаться твоей пустотой. Той самой, что ты называешь депрессией. Той, что высасывает твои силы. Обе стороны в выигрыше.»

— А цена? Всегда есть цена. Я не вчера родилась.

«Умная девочка. Цена — ты перестанешь чувствовать настоящие эмоции. Но разве ты уже не на полпути? Андрей тебя трахает раз в месяц и то по пьяни. Твои подписчики забыли тебя через день после бана. Мать не звонит два года. Что ты теряешь, Алина?»

Он прав. Чёрт возьми, он абсолютно, стопроцентно, математически прав.

Я перебираю в уме: что у меня есть? Квартира, которую я снимаю на деньги, оставшиеся от последнего рекламного контракта (через месяц их не останется). Андрей, который уже мысленно с бывшей. Телефон, в котором нет уведомлений. Тело, которое я ненавижу. Мозг, который перестал вырабатывать дофамин.

Что я теряю, если соглашаюсь? Способность любить? Я уже не люблю. Способность радоваться? Я забыла, когда в последний раз смеялась без фальши. Способность бояться? Страх — это топливо, а я стою на холостых.

— Если я соглашусь, — медленно говорю я, ощущая, как язык ворочается с трудом, словно я пробую новый вкус, — что буду тебе должна?