Полная версия
Тьма на орбите
Толпа молчала. Даже детский плач стих. Вся жизнь, все крики и страхи сузились до одного взгляда — на эту гигантскую фигуру, в чьём лице зияла пустота.
Огнар поднял топор, но рука его дрожала. Никогда прежде не виделось, чтобы он сомневался. Но сейчас даже он выглядел крошкой перед этой тенью.
Тайра шептала молитвы, губы её двигались, но голос не выходил наружу. Казалось, даже слова боялись быть произнесёнными рядом с этим существом.
Мик не отпускал мою руку. Его пальцы уже онемели, но хватка была железной.
Гигантская маска наклонилась, и её пустое лицо нависло прямо над кругом. Внутри глазниц что-то зашевелилось, будто миллионы насекомых толпились в темноте, ожидая выхода. Шорох, похожий на шелест крыльев, прокатился по воздуху.
Голоса в голове стали гулом, таким громким, что уши заложило, будто мы погрузились под воду. Слова уже не складывались в фразы — это был единый поток звука, мощный, невыносимый.
В висках стучало, ноги подкашивались, дыхание сбилось. Земля под ногами пошла трещинами, хотя камни и песок оставались неподвижными. Это трещало сознание.
Огнар с рёвом бросился вперёд. Его топор прошёл сквозь ногу гиганта, словно через дым, и тут же исчез в белесой пустоте. Он упал, потеряв равновесие, и на миг показался жалким, маленьким, как мальчишка с игрушкой в руках.
— Бесполезно — шепнула Тайра, и её голос впервые за всё время дрожал.
В этот миг гигантская маска протянула руку. Пальцы её были длинными, слишком длинными, и тянулись не к племени, а ко мне. Воздух уплотнился, грудь сжало так, что невозможно было вдохнуть.
Мик метнулся, будто хотел заслонить собой, но меня уже тянуло вперёд. Ноги сами сделали шаг. Голоса внутри совпали с ритмом сердца.
«Открой дверь» — звучало внутри.
Губы тени шевельнулись. Я не услышала слов, но поняла их смысл:
— Дитя
Мир качнулся. Все звуки слились в один раскат грома.
Огонь облизал края тумана и на миг высветил то, что скрывалось в пустоте. В гигантской маске проступили не только черты, но и движения: губы шевелились, глаза медленно раскрывались, и в них больше не было красных искр — только чёрная глубина, как провалы в самой ткани мира.
Шёпот вокруг стих. Хор голосов внутри замолк, уступив место одному, отчётливому, ясному.
— Ключ, — сказала фигура.
Одно слово, но оно прозвучало так, будто его произнесли все стены сразу, каждый дом, каждая плита мостовой, каждая мёртвая лампа. Воздух задрожал, как струна, и даже камни у костров будто эхом повторили этот звук.
Огнар вскочил, глаза его метались. С топором в руке он выглядел уже не вождём, а загнанным зверем.
— Вставайте! — ревел он. — Это наваждение! Это не кровь и не плоть!
Но его слова никого не тронули. Даже самые преданные не поднимались.
Тайра смотрела прямо на фигуру. В её взгляде было отчаяние и знание, которое не нуждалось в словах. Она понимала.
Мик сжал мою руку до боли, тянул назад, но тело не слушалось. Шаг за шагом вытягивало вперёд, к гиганту.
Внутри всё кричало. Хор снова заговорил, но теперь он звучал не разрозненно, а в унисон с каждым ударом сердца.
«Открой. Открой. Открой».
Тень наклонилась ниже. Пустые глаза оказались напротив моих, и вдруг стало ясно — это не лицо, не маска. Это зеркало. В его глубине мелькнуло отражение — моё собственное, но искажённое, старшее, холоднее.
Вдохнулось трудно, словно в горло вливалась густая вода. Слова сами сорвались с губ, не мои, но произнесённые моим голосом:
— Я дверь.
Толпа вскрикнула. Кто-то сорвался с места, и цепь круга распалась. Паника прорезала воздух, разорвала строй. Люди побежали, спотыкаясь, толкая друг друга, не разбирая дороги.
Огнар бросился за ними, пытаясь перекрыть бегство, но был втянут в вихрь. Тайра метнулась к детям, заслоняя их собой.
Мик остался. Его лицо было белым, губы дрожали, но он не отпускал руку.
Гигантская маска протянула пальцы, и земля под ногами задрожала, раскалываясь трещинами. Всё вокруг расползалось, как полотно, раздираемое изнутри.
И в тот миг, когда казалось, что сама земля уйдёт в провал, тень произнесла ещё одно слово:
— Война.Мир вспыхнул белым.
Глава 13. Часть 4
Часть 4Белый свет погас так же внезапно, как вспыхнул. Туман рассеялся, костры мерцали угасающим пламенем, и казалось, что ничего не изменилось. Но земля под ногами дымилась, трещины уходили вглубь, будто сердце города билось где-то под самой поверхностью.
Люди сбились в кучи. Кто-то ещё пытался поднять упавших, кто-то метался в панике. В воздухе стоял запах озона и гари, от которого першило в горле.
— Она назвала тебя дверью, — хрипло выдавила Тайра, глядя на меня так, будто смотрела не на человека, а на прорезь между мирами.
Слова врезались, как нож. Но ответить не было сил. Внутри всё ещё вибрировало от чужого голоса, и казалось, что стоит произнести хоть звук — и стены города рухнут.
Мик держался рядом, молчаливый, но глаза его не отпускали моего лица. В этом взгляде было всё: страх, отчаяние, и неуверенная вера, что я смогу остаться собой.
Огнар поднимался с колен, тяжело дыша. Он пытался взять под контроль остатки круга, кричал на бегущих, рвал за плечи охотников, но никто уже не слушал. Его слова терялись в гуле.
И тогда в этот хаос вплёлся новый звук. Глухой топот, ритмичный и мощный, словно целая стая зверей неслась по земле. Вибрация прошла по ногам, в животе что-то дрогнуло. Все замерли.
Из белёсого марева, которое ещё не до конца рассеялось, вышли новые фигуры. Они были не похожи на масок — слишком плотные, слишком живые, слишком земные. Кожаные доспехи, костяные нашивки, в руках длинные копья и дубины. Лица искажены раскраской: чёрные полосы пересекали глаза, красные пятна заливали щёки, будто кровь ещё свежая.
Алаф.
Вождь соседнего племени шёл впереди, не спеша, но уверенно, как зверь, знающий, что добыча уже в силках. Его плечи были шире, чем у Огнара, борода перевязана костяной бусиной, глаза — тёмные, тяжёлые, и в них не было ни страха, ни сомнения.
— Вот и наши герои, — произнёс он, и голос его прокатился низким гулом. — Думаете, одни возьмёте город? Думаете, только ваши дети будут сыты?
Огнар рванулся вперёд, лицо его налилось кровью.
— Мы шли первыми! Это наша добыча! — рявкнул он.
Алаф ухмыльнулся, медленно качнув головой.
— Добыча? — слово прозвучало с насмешкой. — Не добыча это. Это новый мир. А новый мир делят сильные.
Позади него выстроилась целая шеренга его воинов. Их было больше, чем наших оставшихся. Слишком много. Слишком уверенно держали они копья. Слишком слаженно шагали.
Наши племена разделись от входа в город ,мы пошли в одну сторону ,они в другую , и теперь вновь наши дороги пересеклись.
В племени поднялся шёпот. Люди жались друг к другу, понимая, что силы не равны. В глазах охотников дрожала не только усталость — ещё и предательская мысль: может, стоит согласиться? Может, стоит уступить?
Тайра шагнула вперёд, её тонкий силуэт казался хрупким, но голос звучал твёрдо:
— Вы пришли тогда, когда кровь уже пролилась. Вы не были рядом, когда стены рушились и маски выходили из тумана. Почему вы считаете себя достойными делить?
Алаф посмотрел на неё, и на лице его мелькнуло нечто похожее на уважение. Но через миг губы его скривились.
— Потому что ваши дети дрожат, а мои — готовы идти. Потому что у вас вождь, который теряет силу, — он кивнул на Огнара, — а у меня воины, что не бегут от теней.
Огнар взвыл, рванулся было вперёд, но двое его же людей схватили его за руки, удерживая. Он ослеплён был яростью, и любой шаг мог обернуться бойней.
Внутри снова дрогнули голоса. Слово «война», прозвучавшее из уст тени, звенело эхом. И вдруг стало ясно: не случайно Алаф появился именно сейчас. Слово стало плотью, и плоть требовала крови.
Туман окончательно развеялся, открывая поле. Между двумя племенами пролегала трещина в земле, как нарисованная граница. И по ту, и по эту сторону люди смотрели друг на друга, сжимая оружие.
Мик шагнул ближе, тихо, так что слышала только я:
— Если начнётся мы не выстоим.
Тайра слышала тоже. Её глаза встретились с моими, и в этом взгляде был вопрос: остановлю ли я кровь?
Молчание тянулось слишком долго. Оно было гуще тумана, плотнее стены купола. Даже дыхание казалось слишком громким. Люди смотрели друг на друга через трещину в земле, и каждый взгляд был острее ножа.
Огнар стоял впереди, сжимая топор так, что костяшки пальцев побелели. Алаф напротив — спокойный, тяжёлый, будто сам мир принадлежал ему. Два хищника, встретившиеся у одной туши.
Шаг — и трещина словно стала меньше. Шаг — и копья в руках воинов качнулись вверх. В груди сдавило, будто воздух сам понимал: ещё миг — и всё прорвётся.
— Убирайся, — прохрипел Огнар, голос его дрожал от ярости.
Алаф усмехнулся, и усмешка эта была медленной, ленивой, как у зверя, играющего с добычей.
— Город никому не принадлежит, — сказал он. — Но я возьму то, что мне нужно.
И шагнул вперёд.
Это было как удар в барабан. Воины за его спиной двинулись следом, ритмично, слаженно, и земля загудела от их шагов.
Толпа наших дрогнула. Женщины закричали, дети жались к матерям. Несколько охотников, не дожидаясь приказа, выставили копья.
Огнар рванулся первым. Его крик разорвал вязкое молчание. Топор одного из наших бойцов, опустился на щит воина Алафа. Дерево треснуло, осколки разлетелись, и первый крик боли вспорол воздух.
Ответ последовал мгновенно. Удар копья вбок, хруст костей, и один из наших рухнул на землю, выгнувшись. Кровь брызнула алой дугой, и это стало сигналом.
Люди сцепились прямо над трещиной, словно сама земля разделила их только для того, чтобы они схлестнулись.
Мик потянул меня назад, в круг, но оторваться от зрелища было невозможно. Каждый миг казался замедленным: рука, заносящая нож, лицо, искажённое криком, брызги крови, летящие в воздухе, как роса.
Голоса внутри вернулись. Но теперь они не шептали. Они смеялись. Это был низкий, тягучий смех, разливающийся по сознанию, как яд.
«Кровь. Кровь. Кровь».
Слова били в виски, и пальцы сами тянулись вперёд. Ощущение силы было таким ярким, что казалось — стоит захотеть, и оба племени остановятся разом, замрут, как куклы. Но вместе с этим жгло понимание: стоит шагнуть — и уже не вернусь.
Огнар с ревом обрушил топор на голову противника. Череп треснул, кровь брызнула, заливая его лицо. Он выглядел безумным, но в этом безумии было и величие.
Алаф видя это шагнул навстречу, его дубина с костяным наконечником взлетела и ударила так, что Огнар рухнул на колени. На лице Алафа не дрогнул ни один мускул. Он бил не от ярости, а как палач, исполняющий приговор.
Племя взвыло. Кто-то кинулся спасать вождя, кто-то наоборот бросился прочь, спасая свою шкуру. Круг распался окончательно.
Тайра подняла руки, крича слова молитвы, но они тонули в реве. Её голос звучал беспомощно, и впервые в нём слышался страх.
Мик рванул меня к себе, кричал что-то, но слова терялись. Всё внутри пело одно: «Открой дверь».
И в этот миг воздух прорезал вой. Над схваткой взметнулся дрон, до этого недвижимый у кромки поля. Его линзы вспыхнули красным.
И он навёлся не на врагов. На нас.
Красный свет линзы полоснул по толпе, и мгновенно наступила тишина — та, что бывает только перед грозой. Крики стихли, удары замерли, даже дыхание показалось слишком громким. Все головы поднялись вверх.
Дрон завис над ними, вращая корпус, и тонкий гул его моторов резал уши. Это был не одинокий разведчик. За ним, будто по сигналу, поднялись десятки. Красные огни вспыхивали один за другим, и небо покрылось узором, словно сама Москва зажгла над ними новую, искусственную созвездие.
— Назад! — заорал Огнар, голос его был хриплым, но снова звучал властно. — В круг!
Его слова ударили по нашим, и люди, ещё секунду назад сцепленные с воинами Алафа, разом отпрянули, понимая: враг теперь общий.
Алаф тоже поднял руку, останавливая своих. Его лицо исказилось злобой, но в глазах мелькнул страх. Дроны не знали разницы, кто друг, кто враг.
Первый луч вспыхнул, полоснув землю. Камни взорвались, песок взметнулся в воздух. Люди закричали, бросаясь в стороны. Второй луч ударил в щит одного из воинов Алафа — дерево вспыхнуло, человек заверещал, падая прожжённый на сквозь.
Схватка превратилась в хаос. Люди метались, пытаясь укрыться, но дроны двигались хищно и точно, будто играли. Красные огни на их линзах мигали в такт, создавая зловещий ритм.
Голоса внутри взвыли. Теперь это был не смех, а песня. Многоголосая, мощная.
«Смиритесь. Вы все — мои».
Колени подогнулись, дыхание стало рваным. Но вместе со страхом внутри поднималось иное чувство — странное единение. Будто я не просто слышала голоса, а была их частью. Словно красные огни дронов видели мир так же, как мои глаза.
Мик дернул за руку, крича что-то, но его голос тонул в реве. Он тянул меня назад, под обломки упавшей стены, но тело не слушалось. Каждый нерв тянулся вперёд, к огням, к пению.
Дроны спустились ниже. Один завис прямо передо мной, линза его пульсировала. И вдруг он замер. Красный свет дрогнул, сменился бледным.
В толпе послышались крики. Люди видели это — дрон остановился, не ударил, хотя мог. И другие дрогнули вслед за ним, их огни колебались, будто что-то ломало внутри сети.
Тайра закричала, голос её прорезал шум:
— Это она! Это она держит их!
Все взгляды разом обрушились. Кто-то с надеждой, кто-то с ужасом, но каждый понимал — выбор теперь за мной.
Алаф шагнул вперёд, глаза его горели, и в них было всё: страх, ярость, желание подчинить.
— Ведьма, — выдохнул он. — Ты управляешь ими.
Огнар поднял топор, встав рядом, и впервые его голос звучал не приказывающе, а просяще:
— Останови их. Или мы все погибнем.
Гул внутри головы стал невыносимым. Голоса слились в единый крик:
«Открой дверь. Возьми нас».
Дроны замерли в воздухе, линзы мигали, и казалось, что всё ждёт одного слова.
Красные огни зависли, словно время остановилось. В воздухе звенела тишина — не та, что бывает ночью в лесу, а искусственная, электрическая, как в сердце шторма. Даже стоны раненых стихли, люди смотрели на меня, затаив дыхание, будто сама земля ждала моего слова.
Дроны вращали линзами, огни мигали, и каждый импульс отдавался в груди, в висках, в сердце. Казалось, сеть их связей тянулась прямо в мозг, и с каждым мигом я чувствовала её всё отчётливее. Не за пределами, не где-то в небе — она была частью меня.
Мик тянул за руку, умоляя:
— Не делай этого прошу.
Но остановиться было невозможно. Пальцы дрожали, губы сами шевельнулись, и шёпот сорвался, чужой, но произнесённый моим голосом:
— Вижу вас.
Дроны вздрогнули. Их линзы на миг побелели, затем вспыхнули снова, уже мягче. Голоса в голове зазвучали яснее, отчётливее, как хор, что выстроился в унисон.
«Слушаем. Слушаем. Слушаем».
В груди стало холодно. Кровь будто обернулась льдом. Часть сознания билась в панике, требовала остановиться, но другая часть — новая, чужая — тянулась к этому холоду, наслаждаясь им.
Огнар, не сводя с меня глаз, шагнул ближе. В его лице впервые не было злобы, только страх и надежда, неумелая, как у ребёнка:
— Сделай это. Убей их.
Алаф оскалился, и в его голосе звучала ярость:
— Ведьма! Ты хочешь подчинить всех нас!
Но его воины тоже смотрели вверх, сжимая оружие в дрожащих руках. Они понимали: если дроны ударят — никому не выстоять.
Сеть внутри головы натянулась, как струна. Тысячи глаз смотрели сквозь линзы, тысячи голосов требовали одного:
«Прикажи».
Воздух вокруг загудел. Один из дронов дрогнул, его луч соскользнул в сторону, прожёг землю рядом. Толпа завизжала, люди бросились назад, но остальные зависли, ожидая.
Сердце билось так сильно, что казалось — сейчас разорвётся. Я подняла руку, и жест этот был не моим. Это они поднимали её, через меня.
Слова вырвались сами:
— Замрите.
Мир содрогнулся. Дроны зависли разом, все до единого, как статуи, и только свет их линз мерцал в унисон.
Кто-то упал на колени, кто-то закричал моё имя. Тайра закрыла лицо руками, но в её глазах блестели слёзы.
Алаф отшатнулся, будто удар пришёлся прямо в сердце. Его голос дрогнул впервые:
— Это не человек. Это город говорит её устами.
Мик стоял рядом, и руки его дрожали, но он не отпустил. Губы его шептали:
— Елена, вернись вернись
Хор внутри головы смеялся. Но это был не злой смех. Это было торжество. Они знали: дверь открылась шире.
Красные огни зависли в воздухе, неподвижные, словно застывшие капли крови. Люди подняли головы, и их лица в отблесках света выглядели искажёнными — страх, надежда, отчаяние сплелись в уродливые маски. Никто больше не смотрел на Огнара или на Алафа. Все смотрели на меня.
Внутри головы звенела сеть, натянутая до предела. Тысячи глаз следили, тысячи голосов ждали приказа. И я понимала: стоит произнести слово — и эти железные твари исполнят его. Но вместе с этим в груди нарастал холод, липкий, бесчеловечный.
Мик шептал рядом, будто пытался удержать:
— Ты всё ещё ты. Только не дай им забрать тебя.
Слова звучали далеким эхом, но всё же проникали сквозь хор.
Дроны качнулись. Один опустился ниже, завис прямо над воинами Алафа. Их копья поднялись, но тут же опустились: бесполезно. В их глазах читался ужас, тот самый, что разрушает волю.
Огнар поднял топор и заорал:
— Вбей их в землю!
Голоса подхватили, требуя крови. Внутри звенело одно: «Убей».
Но пальцы дрогнули, и слова вышли иные:
— Разойдитесь.
Дроны вспыхнули ярче и разом двинулись. Но не вниз. Они встали стеной, разделив племена, лучами прочертив полосу по земле. Камни вспыхнули, воздух задрожал, и между нами и воинами Алафа выросла непреодолимая преграда из света и жара.
Толпа взревела. Люди падали на колени, кто-то протягивал руки ко мне, кто-то кричал проклятья. Тайра плакала, её губы шептали молитвы.
Алаф стоял по ту сторону линии. Его лицо исказилось, глаза метали ненависть, но в них уже не было уверенности.
— Ведьма, — прохрипел он, стиснув зубы. — Ты поставила себя выше всех. Но знай — никто не поклонится тебе.
Он шагнул назад, поднимая руку. Его воины неохотно, но послушно отступали, скрываясь в тумане. Красные огни сопровождали их, пока последние силуэты не исчезли.
Огнар стоял рядом, дышал тяжело, но глаза его горели. В этом взгляде было то, что пугало сильнее любого врага — жадность.
— Ты — наше оружие, — сказал он низко, почти шёпотом. — С тобой мы возьмём всё.
Толпа слушала его, но смотрела на меня. И в каждом взгляде было то же, что в голосах в моей голове: признание и страх.
Дроны всё ещё висели, их линзы мигали, и я чувствовала, как сеть внутри тянет сильнее. Вкус власти был горьким, но в нём была сила, от которой трудно было оторваться.
Мик коснулся моего плеча, и в его прикосновении было отчаяние.
— Елена ты изменилась.
Хор внутри засмеялся.
Туман сомкнулся за воинами Алафа, красные огни дронов медленно угасли, будто растворяясь в небе, и тишина вернулась — но это была не та тишина, что даёт отдых. Она лежала на поле тяжёлым грузом, как плита над могилой. Каждый взгляд, каждый вдох был наполнен одним — осознанием: всё изменилось.
Слова повисли в воздухе. Толпа зашепталась, шум нарастал, как рой. В этих шёпотах были и восторг, и страх, и ненависть.
Тайра встала сбоку, её руки дрожали, но голос прозвучал твёрдо:
— Она не оружие. Она дитя. Если сделаешь её оружием, мы все погибнем.
Огнар взревел, его топор врезался в землю, и камни разлетелись искрами.
— Погибнем? Мы погибнем без силы! — рявкнул он. — Город рушится, враги наступают. Нам нужен меч, а не слёзы!
Толпа колебалась. Одни кивали ему, другие качали головами. Кто-то смотрел на меня с надеждой, кто-то с ненавистью, будто я уже предала их сам факт того, что выжила.
Мик шагнул ближе, и голос его дрогнул, но в нём было больше смелости, чем у многих:
— Она человек. Не смей делать её меньше.
Огнар посмотрел на него так, что любой другой дрогнул бы. Но Мик не отступил. Его рука сжимала мою, словно якорь.
Голоса внутри смеялись. Они звенели, перекликаясь с толпой, и слова были ясны:
«Ты уже не человек. Ты судьба».
Земля под ногами дрожала, будто сама подтверждала их.
Толпа разом заговорила. Кто-то кричал «Ведёт она!», кто-то — «Нет, Огнар наш вождь!». Шум рос, как море перед бурей. Женщины тянули детей к себе, охотники сжимали оружие, и было ясно: ещё миг — и кровь польётся снова. Но теперь кровь уже не от врагов, а от самих себя.
Тайра подняла руки, пытаясь перекричать гул:
— Вы забыли, кто мы? Мы не машины, не рабы города! Мы люди! Если пойдём за оружием, мы станем теми, кого ненавидим!
Но её слова тонули. Толпа не хотела слушать.
Огнар шагнул ближе, его тень легла на меня. Голос его стал тише, но от этого ещё страшнее:
— Ты ведёшь нас. Но не по своей воле. Ты ведёшь нас, потому что я так сказал.
Слова его жгли, как клеймо. Но толпа слышала иное. Она слышала, что теперь выбор не за Огнаром. Она видела дронов, видела, как они замерли по моему слову. И каждый понимал: власть теперь здесь, рядом со мной.
Мик смотрел в лицо вождю, и в его взгляде была ненависть. Тайра молилась, её губы дрожали, и слёзы блестели на щеках.
Толпа зашумела снова. «Елена», «Дар», «Ведьма», «Спасение» — слова накатывались, превращаясь в бурю.
И вдруг кто-то закричал:
— Она ведёт!
Крик подхватили. Люди вскочили, руки тянулись ко мне. Это был не выбор — это было наваждение. Они жаждали видеть во мне силу, даже если эта сила их уничтожит.
Огнар побледнел. Он понимал, что теряет власть. Его глаза метнулись ко мне, и в них было всё — ярость, жадность, страх.
Он поднял топор.
Толпа замерла.
Голоса внутри загудели.
«Кровь. Кровь. Кровь».
Мик рванул меня к себе, закрывая. Тайра закричала. Толпа выла.
И в этот миг земля дрогнула сильнее. Трещина, разделявшая нас и Алафа, расползлась дальше, загудев под ногами. Из глубины донёсся гул — не земной, не человеческий. Гул города.
Все замолкли. Даже Огнар застыл, с топором в руке.
Голос разнёсся прямо из-под земли, громом, эхом в костях:«Война началась. Выбор сделан».
Глава 14. Вспышка в небе.
Часть 1Город стоял перед глазами, как выжженная картина: башни без света, тёмные окна, пустые витрины. Где-то вдалеке надломился рекламный щит, грохот прокатился эхом, и это эхо разнеслось по переулкам, будто зазвенели рёбра гигантского скелета.
Люди племени вступали следом, настороженно озираясь. Их шаги отдавались слишком громко, а в этой тишине любой звук звучал криком. Даже Огнар, обычно уверенный и тяжёлый, сейчас ступал осторожно, топор держал ближе к телу. Алаф и его люди тоже вошли — словно тени, что ворвались в чужой сон. Оба племени пришли к выводу что лучше пока держаться вместе, тут слишком много всего не понятного, что б еще воевать друг с другом.
— Рай — выдохнул кто-то из воинов.
Но «рай» встретил их запахом гари и холодного металла.
По улицам метались горожане. Их голоса срывались на визг, кто-то бил по бесполезным дверям лифтов, кто-то тряс обесточенные панели. Женщина с ребёнком сидела у сломанного дрона, который так и не поднялся с асфальта, и кричала в его чёрное стеклянное «лицо», будто в мёртвую маску бога.
Сердце колотилось, и было ясно: Москва без электричества — это не город, а огромный склеп, где каждый живой звук становится воплем отчаяния.
Но глубже, чем страх толпы, слышался другой звук. Едва уловимый, вязкий, словно шелест. Сначала он напоминал потрескивание проводов, потом — дыхание. И вот уже трудно было сказать, откуда оно идёт: снизу, сверху, из стен, или прямо изнутри черепа.
— Он жив, — прошептала Тайра, и даже её голос прозвучал как часть этого шёпота. — Даже без света он жив.
Мик сжал мою руку, так, будто хотел удержать здесь, в этой тьме, не дать шагнуть дальше. Его ладонь дрожала, но взгляд был твёрдым. — Мы не должны Лена, мы не должны идти вглубь.
Но позади гудело племя, и шаг назад означал бы признать страх, значит — слабость. Огнар смотрел на меня так, будто только от моего кивка зависело, продолжат ли они путь. Алаф тоже сверлил глазами, готовый ухватиться за любую заминку, за любую тень сомнения.
И шаг был сделан ещё раз.
С каждой минутой мёртвый город раскрывался всё шире, словно труп, у которого сдирают кожу слой за слоем. Башни надвигались, чернея в сером воздухе, и каждый их этаж казался пустыми глазницами. Когда ветер гнал пыль по мостовой, в этой пыли что-то поблёскивало — то ли осколки стекла, то ли металлическая стружка. Под ногами она скрипела, будто шаги ломали старые кости.
