Кровавые деньги

– О-о! – воскликнула мисс Гриби и отшатнулась. – Какая неожиданность!

Такая реакция была понятной: на фоне живописного табора в целом и Халдеи в частности матушка Ракушка выглядела как невзрачная служка при церкви или вдова из богадельни, знававшая лучшие времена. Видимо, возраста она была почтенного, ибо годы съежили ее и превратили в миниатюрную обезьянку, и можно было подумать, что достаточно легкого порыва ветра – и она взлетит, словно перышко. Смуглое лицо избороздили самые фантастические линии. Все морщинки были на своих местах, а нос упирался в подбородок, как и положено у ведьмы. И только в глазах таилась мощная жизненная сила, все еще бодрившая ее хрупкое тело, – казалось, пронзительный взгляд этих больших и темных глаз проходит сквозь тебя и видит дальние дали. Высохшая наподобие мумии фигура была на диво прямой для ее преклонных лет, а густые волосы едва тронула седина. В приличном черном платье, приличной черной шляпке и черной шерстяной шали пожилая леди выглядела весьма респектабельно. В ней не было ничего от колоритной бродяжки. Понятно, что мисс Гриби ждала чего-то другого и изумилась еще сильнее, когда королева леса заговорила – матушка Ракушка даже не перемежала английскую речь цыганскими словами, как Халдея.

– Доброго дня вам, миледи, и вам, сэр, – произнесла матушка Ракушка довольно сильным и резким голосом, какого не ждешь от человека ее лет и скромных габаритов. – Надеюсь, вы в добром здравии, – и она присела в реверансе, как любая деревенская дама, знакомая с этикетом.

– О-о! – снова воскликнула мисс Гриби. – Я представляла себе цыганскую королеву совершенно иначе.

– Ах, миледи, внешность – это еще не все. Но я чистокровная цыганка, из рода девонширских Стэнли. Меня зовут Джентилла, палатка – это мой дом, а в предсказании судьбы мне нет равных.

– Авали, так оно и есть, – с готовностью вставила Халдея. – Джентилла – бори човихани.

– Это дитя хочет сказать, что я великая ведьма, миледи, – сказала пожилая дама, снова приседая в реверансе. – Хотя глупо с ее стороны употреблять цыганские слова по отношению к язычникам, им ведь неведом язык, на котором Господь говорил в саду Эдема, как сказано в Писании.

– Где же в Библии вы такое нашли? – со смехом спросил Ламберт.

– Милый мой джентльмен, таким, как я, не подобает поучать таких, как вы, – сказала матушка Ракушка, ловко выходя из затруднительного положения, – но дорогая леди хочет, чтобы ей предсказали судьбу?

– Почему вы не сказали «дуккерин»?

– Мне не нравятся такие неприличные слова, сэр, – благочестиво ответила матушка Ракушка.

– Неприличные слова, – пробормотала Халдея, тряхнув черными локонами. – Между прочим, они цыганские, какие ты впитала с молоком матери. Вот язычники и не хотят принять тебя за чистую монету. Будь королевой я…

В глазах старухи мелькнул злобный чертенок, ее респектабельный вид вмиг изменился.

– Тол е чиб, не то я поджарю твои кости на кострах бонго! – яростно вскричала она на смеси родного языка и английского. – Джа пукенус, шлюха ты трущобная, – она погрозила кулаком, и Халдея с нахальной усмешкой отошла в сторону. – Бенгис тебе в глаз! Бенгис тебе в глаз! Это, моя великодушная леди, – добавила она и повернулась к гостям, вдруг снова приняв личину напускной респектабельности, – означает «в твоем сердце дьявол», и я сказала это, будто ведьма бранит дитя. Скверное дитя.

Мисс Гриби громко рассмеялась.

– Похоже на правду.

– Бедная Халдея, – сказал Ламберт. – Вы слишком строги к ней, матушка.

– А ты, милый джентльмен, не слишком строг. С ней только хлопот наживешь, кончится тем, что она заставит Кару всадить тебе нож между ребер.

– С какой стати? Я в нее не влюблен.

– Дереву плевать на плющ, но плющ любит дерево, – мрачно объявила матушка Ракушка. – Ты добрый и любезный джентльмен, и я не хочу, чтобы эта шлюха глодала твои кости.

– Я тоже так думаю, – прошептала мисс Гриби ему на ухо. – Ты играешь с огнем.

– Да, моя добрая леди, – сказала матушка Ракушка, уловив шепот – слух у нее был кошачий. – С огнем бонго, а по-нашему, чертогом нечестивых, – и она многозначительно указала вниз.

– Вы имеете в виду ад? – спросила мисс Гриби в своей напористой манере.

– Мы, цыгане, называем это чертогом нечестивых, – настаивала старуха. – И эта девчонка отправится туда за свои колдовские дела.

– Во всяком случае, она очень хороша собой, терять такую модель я не хочу, – сказал Ламберт, дернув плечами. – Оставлю тебя, Клара, узнавай свою судьбу, а я пойду успокою Халдею.

Он направился к центру табора, и мисс Гриби шагнула было за ним. Халдея и правда больно хороша собой, да и не глупа – Ламберта опасно оставлять с ней один на один. Джентилла Стэнли заметила, как изменилось выражение сурового лица, как смягчился взгляд суровых глаз, а на щеках выступил румянец. Исходя из этого, она сделала свои выводы и усмехнулась: насколько правдиво она предскажет судьбу этой посетительнице? Чистым надувательством предсказания матушки Ракушки все-таки не были, но, когда ясновидение пасовало, она пыталась заглянуть человеку в душу, и это давало хорошие результаты.

– Значит, леди горгио хочет, чтобы ей предсказали судьбу? – спросила она вкрадчивым тоном. – Позолотите ручку матушке Ракушке, и она предскажет ваше будущее без прикрас.

– Почему вас называют матушкой Ракушкой? – спросила мисс Гриби, решив пока воздержаться от гадания.

– Благословенна твоя мудрость, это все рыбаки из Гримсби. Я много лет бродила по пляжам, делала заговоры, колдовала на хорошую погоду. Я Джентилла Стэнли, а они прозвали меня матушкой Ракушкой. Но судьба, моя язычница гостья…

– Не надо ее предсказывать, – резко перебила мисс Гриби. – Я в эту чепуху не верю.

– Есть чепуха, а есть правда, – мрачно произнесла старая цыганка. – А кому открыто знание, видят то, что скрыто от других.

– Что ж, днем у вас будет возможность подзаработать. Сюда за советом придут несколько глупцов из поместья.

Матушка Ракушка кивнула и улыбнулась, показав ряд прекрасно сохранившихся зубов.

– Знаю я это поместье, – сказала она, потирая тонкие руки. – И лорда Гарвингтона с его хорошенькой сестрой.

– Леди Агнес Пайн? – спросила мисс Гриби. – Откуда вы ее знаете?

– Я бывала в этих краях раньше, любезная леди, и она была добра ко мне, когда я хворала. В ту суровую зиму я запросто могла помереть, если бы она, так сказать, не выходила меня. Я бы с радостью повидала ее снова. Дружить с пуро для меня привычно, как и аушти хаббен, по-вашему, мой драгоценный ангел, это значит «повидать старого друга – все равно что вкусно поужинать». Авали! Авали! – она с улыбкой кивнула. – Буду рада ее видеть, хотя и говорю с тобой на цыганском, а вы этой речи не обучены.

Похвала в адрес леди Агнес не пришлась мисс Гриби по вкусу, ведь Ламберт любил леди Агнес и, возможно, любит до сих пор. И мисс Гриби относилась к ней ревниво и желала всяческого зла. Но раскрывать свои истинные чувства перед матушкой Ракушкой неразумно – вдруг старая цыганка передаст ее слова леди Агнес? И мисс Гриби сменила тему, указав на белоснежную кошку огромных размеров, грациозно вышедшую из палатки.

– Я думала, раз вы ведьма, кошка должна быть черной, – сказала мисс Гриби.

Матушка Ракушка ухнула по-совиному и торопливо произнесла какое-то цыганское заклинание, чтобы отвратить зло.

– Черный – цвет дьявола, холера его задери! – воскликнула она. – Зачем мне его держать в своем доме? Чтобы творил зло? Это мой белый призрак. – При этих словах она нежно поглаживала кошку. – В мое жилище она приносит только добро. Но я не ем из белой посуды, не пью из белых кружек. Нет! Нет! Это было бы чересчур по-колдовски.

Мисс Гриби задумалась.

– Я кое-что слышала об этих цыганских суевериях, – неспешно заметила она.

– Аво! Аво! Они есть в книге, написанной одним великим цыганом. Его звали Лиланд, цыган Ли, который владел землей язычников. Он добавил эту землю к земле цыган, как ему сказал один из наших людей. Такой приятный господин, добрый, не обремененный деньгами, но ума недюжинного. Много раз он сидел со мной по-приятельски и говорил: «Джентилла, ты бори човихани», а это, моя великодушная леди, на вашем языке значит «великая ведьма».

– Халдея так про вас и сказала, – как бы между делом заметила мисс Гриби.

– Дитя говорит правду. Подойдите, позолотите ручку, милая леди.

Мисс Гриби передала ей полкроны.

– Я хочу знать только одно, – сказала она, протягивая ладонь. – Исполнится ли мое желание?

Матушка Ракушка пристально посмотрела на руку мисс Гриби, хотя уже решила, что ей скажет. Ее способности, отточенные годами жульничества, подсказали ей: мисс Гриби хочет выйти за Ламберта. Как она посмотрела ему вслед, когда он пошел успокоить Халдею! А Ламберту эта высокая дама явно безразлична, и искусный ум матушки Ракушки сразу предложил верное решение.

– Нет, миледи, – сказала она, театральным жестом отбрасывая руку. – Ваше желание никогда не исполнится.

Мисс Гриби рассердилась.

– Интересно! Не зря я всегда считала, что это гадание – чушь собачья, – и она пошла прочь.

– Посмотрим, что вы скажете через полгода! – прокричала старуха ей вслед.

– Почему через полгода? – спросила та, остановившись.

– Есть такая мрачная присказка, – осклабилась цыганка. – Не шесть месяцев, так семь, только не надейся на то, что тебе не светит, как кошке не слопать сливки. А семь, кстати, – священное число, и заклинание подействует.

– Цыганский жаргон, цыганское вранье, – пробормотала мисс Гриби, тряхнув рыжей гривой. – Ни единому слову не верю. Скажите…

– Все, уже высказалась, – грубо перебила ее матушка Ракушка, получив свои деньги и больше не считая нужным проявлять вежливость, тем более что посетительница ей не верила. – Один из нашего племени – да, настоящий цыган – собирается к нам в табор в гости. Вот-вот объявится, так что пойду готовить рагу из ежей, говорю тебе на твоем языке язычников, ты же горгио. Так что доброго дня, миледи, – закончила старая карга, снова обретая респектабельный вид. Потом она сделала реверанс – то ли с иронией, то ли всерьез, мисс Гриби не поняла, – и исчезла в палатке, а белая кошка пошла за ней, подобно упомянутому выше привидению.

Стало ясно: выведать у матушки Ракушки что-то еще не удастся: столкнувшись с недоверием гостьи, она потеряла к ней интерес. Решив, что с этим эпизодом покончено, мисс Гриби занялась поисками Ламберта. Держа дубинку под мышкой и засунув руки в карманы пиджака, она расхаживала по табору мужской походкой, не удостаивая цыган ни единым ответом на их приветствия. Вскоре она увидела художника – он болтал с Халдеей у начала ведущей к его хижине тропинки. Рядом с ними на траве сидело на корточках какое-то странное существо.

Это был маленький горбун, крайне низкорослый, с крупным, темным, меланхоличным лицом, густо заросшим черными волосами. Вельветовые брюки, грубые ботинки – ступни и ладони у него были огромные, – зеленый кафтан и небрежно повязанный вокруг волосатой шеи красный платок. На спутанных волосах, удручающе нечесаных и неопрятных, не было шляпы, и он походил на домового, нелепого, хотя и немного грустного. Но еще больше он походил на обезьяну, или промежуточное звено между ней и людьми, и только глаза казались человеческими. Большие, темные и блестящие, под его спутанными локонами они сверкали драгоценными камнями. Он сидел на лужайке, скрестив ноги, и обнимал скрипку, будто нянчил младенца. Без сомнения, к своему инструменту он был привязан так, как мать привязана к своему ребенку. Мисс Гриби без труда догадалась, что этот странный волосатый карлик – сербский цыган Кара, о котором говорил Ламберт. Она воспользовалась этим знанием, чтобы испортить девушке настроение.

– Это ваш муж? – дружелюбно спросила мисс Гриби.

Глаза Халдеи вспыхнули, а щеки запунцовели.

– Вовсе нет, – презрительно ответила она. – У меня нет своего цыгана.

– Так вы не замужем?

– Нет, – бросила Халдея и тут же взглянула на Ламберта.

– Она ждет прекрасного принца, – сказал молодой человек с улыбкой. – И он вот-вот появится в таборе.

– Да, появится Измаил Хирн, – подтвердила цыганка. – Но он не мой ром и никогда им не будет.

– Кто же он такой? – не задумываясь, спросил Ламберт.

– Один из великих цыган.

Мисс Гриби вспомнила, что матушка Ракушка тоже говорила с почтением о каком-то госте.

– Что-то вроде короля? – спросила она.

Халдея весело рассмеялась.

– Да, что-то вроде короля, – согласилась она, потом бесцеремонно повернулась спиной к собеседнице и обратилась к Ламберту: – Я не могу прийти, любезный. Измаил захочет меня видеть. Мне надо подождать.

– Досадно, – сказал Ламберт с раздражением. – Представляешь, Клара, мне пришло в голову изобразить эту пару в образе Красавицы и Чудовища или, возможно, Эсмеральды и Квазимодо. Хочу, чтобы они пришли в хижину и сели позировать, но они будут ждать этого проклятого Измаила.

– Можем завтра, – быстро вставила Халдея. – Сегодня днем я должна танцевать для Измаила, а Кара будет играть.

– Измаила ждет прекрасный прием, – сказала мисс Гриби. Потом, желая поговорить с Халдеей наедине и объяснить ей, что надеяться выйти замуж за Ламберта бессмысленно – если та лелеяла подобные мысли, – добавила: – Думаю, я останусь и увижусь с этим вашим Измаилом.

– Тогда я иду к себе в хижину, – ответил Ламберт и неторопливо зашагал по дорожке, усыпанной увядшими листьями.

– Когда появишься в поместье? – крикнула мисс Гриби ему вслед.

– Никогда! Я очень занят, – бросил он через плечо и исчез в лесу. Вот так уйти – это могло показаться невежливым, но мисс Гриби нравилось, когда с ней обращались как с товарищем, без церемоний. Точнее, нравилось, когда это делали другие мужчины, но не Ламберт. Его она любила, а он вот так взял и ушел, не подумав о ней. Мрачно нахмурившись, она переключила внимание на Халдею.

Девушка заметила, что мисс Гриби раздражена, и догадалась о причине ее раздражения. Эта рыжая костлявая дылда влюблена в красавца горгио! Какая нелепица! И Халдея расхохоталась. Мисс Гриби резко повернулась к ней, но не успела открыть рот, как вокруг послышались громкие приветствия.

– Саришан, друг! Саришан, ба! – закричали голоса, и Халдея вздрогнула.

– Измаил! – воскликнула она и побежала к табору.

Кара неторопливо последовал за ней.

Желая поскорее увидеть великого цыгана, чье прибытие вызвало такой переполох, мисс Гриби смешалась с толпой возбужденных бродяг. Они окружили вороного коня, на котором восседал стройный смуглолицый мужчина истинно цыганской породы. Мисс Гриби уставилась на него и заморгала, словно не могла поверить своим глазам, а мужчина махал рукой и отвечал на многочисленные приветствия на цыганском языке. Наконец, он увидел ее, стоявшую чуть в стороне от толпы, – и вздрогнул. И тут она поняла, что не ошиблась.

– Сэр Хьюберт Пайн, – произнесла мисс Гриби, не отрывая от него взгляда. – Сэр Хьюберт Пайн!

Глава IV

Секреты

Все накинулись на новоприбывшего с приветствиями, и, видимо, мисс Гриби никто не услышал. Но человек на лошади перехватил ее удивленный взгляд и заметил, что ее губы шевелятся. В мгновение ока он соскочил с лошади и стал проталкиваться к ней сквозь толпу.

– Сэр Хьюберт, – начала мисс Гриби, но ее тут же прервали.

– Не выдавайте меня, – перебил Пайн, которого здесь знали как Измаила Хирна. – Сейчас я тут разберусь, тогда сможем поговорить наедине.

– Хорошо, – кивнула дама и скрестила за спиной руки с дубинкой. Она была так удивлена, увидев миллионера в лесу, что едва не лишилась дара речи.

Довольный ее понятливостью, Пайн повернулся к своим друзьям и долго бегло говорил на цыганском. Он сообщил им, что у него есть кое-какие дела с язычницей, пришедшей в табор для встречи с ним, и он на полчаса их оставит. Видимо, он был здесь крайне популярен, потому что мисс Гриби ощутила на себе мрачные взгляды – цыгане лишились его общества. Но Пайн не стал обращать внимания на это недовольство. Закончив речь, он снова пробился к даме, которая, на беду для него, знала, что на самом деле он – миллионер. Быстрым шепотом он предложил мисс Гриби следовать за ним и двинулся в глубь леса. Очевидно, он знал лес очень хорошо и представлял, где можно уединиться для беседы с глазу на глаз. Обогнув центральную поляну, где стояла хижина Ламберта, он привел спутницу в уединенную лощину, подальше от лагеря его собратьев. Тут он сел на покрытый мхом камень и вперил черные глаза в мисс Гриби.

– Что вы здесь делаете? – властным тоном спросил он.

– Этот вопрос я собиралась задать вам, – дружелюбно ответила мисс Гриби.

Она могла позволить себе быть любезной, потому что чувствовала себя хозяйкой положения. Пайн, видимо, понял это и нахмурился.

– Вы, должно быть, давно догадались, что я цыган, – раздраженно бросил он.

– На самом деле ни я, да и, скорее всего, никто другой этого не знал. Я думала, что в ваших жилах течет негритянская кровь, слышала от кого-то, что вы родом из Вест-Индии. И что с того, что вы цыган? В этом нет ничего постыдного.

– Конечно нет, – согласился миллионер. Подавшись вперед и сцепив руки, он опустил взгляд к земле. – Я горжусь тем, что в моих жилах течет благородная цыганская кровь. Но я предпочитаю вест-индскую легенду – не хочу, чтобы кто-то из моих цивилизованных друзей знал, что я Измаил Хирн, родившийся и выросший в палатке.

– Ну, это естественно, Пайн. Что бы сказал Гарвингтон?

– Будь он проклят, этот Гарвингтон!

– Будь проклята вся эта семья, – холодно парировала мисс Гриби.

Пайн свирепо посмотрел на нее.

– За исключением моей жены.

– Естественно. Вы – примерный семьянин.

– Возможно, – смиренно сказал Пайн. – Рядом с Агнес я превращаюсь в глупца.

С этими словами мисс Гриби была полностью согласна, но не сочла нужным подтверждать очевидное. Она села, достала из кармана портсигар Ламберта, случайно оставшийся у нее, и собралась закурить. Они были совершенно одни в этой сказочной долине, окружавшие их деревья поражали великолепием ярких осенних красок. Легкий ветерок, пронесшийся по лесу, осыпал голову женщины хрустящими листьями тиса, и мисс Гриби напоминала Данаю под золотым дождем. Пайн уставился в землю и сильно закашлялся. Мисс Гриби был знаком этот кашель, ее друг-медик несколько раз говорил ей, что сэр Хьюберт страдает тяжелой формой чахотки. Вид у него и правда был болезненный, видимо, жить ему оставалось недолго. А если он умрет, леди Агнес, унаследовав его состояние, станет еще более выгодной партией. И мисс Гриби, догадываясь, чьей женой она станет, прокляла про себя его нездоровье. Но она ничем не выдала своего волнения, твердой рукой зажгла сигарету и спокойно закурила. Она всегда гордилась своей выдержкой.

Миллионер был высок и худощав, с жилистой фигурой и овальным лицом оливкового цвета. Чисто выбритый, с орлиным носом, тонкими губами и блестящими черными глазами, напоминавшими глаза Кары, он походил на родовитого индийского принца. Узкие ступни и тонкие загорелые руки намекали на восточную цыганскую кровь, и было в нем что-то от дикого скитальца, чего мисс Гриби не замечала, встречаясь с ним в Лондоне.

– Наверное, дело в одежде, – сказала она вслух, критически глядя на Пайна.

– Вы о чем, мисс Гриби? – спросил он, тревожно взглянув на нее, и снова зашелся в чахоточном кашле.

– Тот случай, когда ряса делает монахом, – спокойно ответила она. – Вельветовые бриджи и бархатная куртка, цветная рубаха и желтый платок на шее – этот наряд вам больше к лицу, чем сюртуки и фраки, в каких я вас видела. В той одежде в вас действительно есть что-то от негра. А сейчас с первого взгляда ясно – цыган.

– Просто вы услышали, что меня зовут Измаил, увидели меня среди своих, – сказал он с усталой улыбкой. – Не говорите Агнес.

– Мне это ни к чему. Выдаете себя за цыгана – это ваше дело.

– Я выдаю себя за сэра Хьюберта Пайна, – возразил миллионер, соскользнул с камня и растянулся во весь рост на траве. – На самом деле я один из тех, кто живет в этом таборе.

– Они знают ваше имя среди язычников?

Пайн рассмеялся.

– Вы подхватываете цыганский жаргон, мисс Гриби. Нет, все здесь принимают меня за того, кто я есть, за Измаила Хирна, а мои друзья в цивилизованном мире думают, что я сэр Хьюберт Пайн, миллионер с примесью негритянской крови.

– Как вышло, что у вас раздвоение личности и вы живете двойной жизнью?

– Ну, это легко объяснить, и раз уж вы меня разоблачили, я все вам объясню – вам будет легче сохранить мою тайну, по крайней мере, от моей жены, ведь она придет в ужас, если узнает, что вышла замуж за цыгана. Обещаете молчать?

– Конечно. Ничего не скажу. Но, возможно, брак с цыганом ей покажется предпочтительней брака с негром.

– Спасибо за добрые слова, – саркастически заметил Пайн. – Но я не могу позволить себе ссориться с вами. Вы богаты, и я даже не могу купить ваше молчание, остается полагаться на вашу честь.

– Ее у меня в достатке, – с готовностью заверила его мисс Гриби.

– Когда вам это выгодно, – усомнился он.

– В данном случае – выгодно.

– Почему?

– Отвечу, когда выслушаю ваш рассказ.

– На самом деле рассказывать особо нечего. Я родился и вырос в скитаниях и, поняв, что трачу жизнь впустую, покинул свой народ и вступил в мир цивилизации. В Лондоне я устроился клерком и, будучи человеком с головой, вскоре заработал деньги. Я познакомился с изобретателем дешевых игрушек и увидел в них возможность разбогатеть. Сорвать большой куш не получилось, но я скопил достаточно денег и стал играть на бирже. На буме в Южной Африке заработал тысячу. Другие спекуляции позволили мне эту тысячу превратить в миллион, и теперь у меня больше двух миллионов, заработанных честным путем.

– Честным? – многозначительно переспросила мисс Гриби.

– Уверяю вас, честным. Мы, цыгане, умнее вас, язычников, и умеем делать деньги не хуже, чем евреи. Не будь мой народ так привязан к бродячей жизни, он бы заметно преуспел на мировых финансовых рынках. Но, за исключением меня, мы оставляем эти дела евреям. А я влез в мир денег и был вознагражден – быстро скопил целое состояние. У меня есть земля, дома, отличные инвестиции и титул, – саркастически добавил он, – каким меня наградило благодарное правительство за то, что я правильно распорядился своими деньгами.

– Титул вы купили, помогая политической партии, в которую вступили. – Мисс Гриби пожала плечами. – Об этом ходили слухи.

– Ходили. Но мне на эти слухи плевать. Короче, вот вам мой рассказ.

– Это не все. Вы сейчас должны быть в Париже, а…

– А вы видите меня здесь, – перебил Пайн, чуть улыбаясь. – Видите ли, я цыган и не всегда могу выносить жизнь под крышей, какую ведете вы, язычники. И сердце часто рвется в дорогу. Мало этого, поскольку врач говорит, что у меня туберкулез, мне надо как можно чаще бывать на свежем воздухе, так что я, как говорится, одним выстрелом убиваю двух зайцев. Цыганская жажда странствий идет мне на пользу, я поправляю здоровье и ублажаю свою ностальгию по палатке и дикой природе. Понимаете, вы…

Тут он зашелся в приступе кашля.

– Непохоже, что цыганская жизнь идет вам на пользу, – сказала мисс Гриби, окинув его быстрым взглядом – ведь от его благополучия зависели ее планы. – Вид у вас довольно изможденный, Пайн. А если вы умрете, ваша жена станет свободна и…

Пайн выпрямился, отнял ото рта платок, испачканный кровью. Его глаза заблестели, обнажились белые зубы.

– Станет свободна – и? – злобно спросил он, и дьявол, который раньше сверкнул в глазах матушки Ракушки, теперь ясно заблестел в его глазах.

Мисс Гриби ничуть не тронули его очевидное огорчение и нескрываемый гнев, и ответила она уклончиво:

– Вы же знаете, что перед вашей женитьбой она была почти помолвлена со своим кузеном, – многозначительно намекнула она.

– Знаю, черт бы его подрал, – простонал Пайн, перекатился на спину и яростно вцепился в траву. – Но сейчас он не в поместье?

– Нет.

– Агнес ничего о нем не говорила?

– Нет.

Пайн глубоко вздохнул и, довольно кивнув, медленно поднялся на ноги.

– Я рад. Агнес порядочная женщина и никогда не станет его как-то поощрять. Что мое, то мое, она это знает. Я ей доверяю.

– Правда? Зачем тогда отправили в поместье своего секретаря?

– Сильвера? – Пайн неловко рассмеялся и пнул пучок мха. – Я просил его присматривать за ней, хотя на самом деле повода для этого нет. Он многим мне обязан, ведь я вытащил его из грязи. Если бы Ламберт беспокоил мою жену, Сильвер дал бы мне знать, и тогда…

– И тогда? – поспешно подхватила мисс Гриби.

Мужчина сжал кулаки, лицо его исказилось, а не укрощенная цивилизацией кровь выплеснулась наружу.