Девять жизней Боспора

- Я рабыня, - ответила она. - У рабыни нет родины и нет судьбы.

Он взял ее руку в свои, загрубевшие, в мелких шрамах, пахнущие кожей и железом и долго молчал. Потом сказал:

- Ты не рабыня. Ты просто женщина, которая родилась не в том месте и не в то время. Но это можно исправить.

Он говорил о побеге. Сначала смутно, намеками; потом - все определеннее. У него были друзья среди скифов, те самые, для которых он переводил речи Археанакта. Они могли дать им лошадей. Они могли спрятать их в дальних кочевьях, за Меотидой, куда не добирались греческие триеры и где не было ни господ, ни рабов.

- Там степь, - говорил он. - Бескрайняя, как море. И небо, как опрокинутая чаша. Там пахнет полынью и чабрецом, и ветер гуляет, где хочет.

Она слушала и не верила. Не потому, что не хотела верить, а потому, что слишком долго жила в мире, где счастье было невозможно. А потом пришла беда. Случилось это в месяце элафеболионе, когда на акрополе справляли Великие Дионисии. Археанакт, как новый владыка объединенного государства, устроил пышное жертвоприношение: закололи быка, зажгли очистительные огни, и жрец-прорицатель, старый, слепой, но все еще грозный Каллий из Нимфея, возвестил, что боги благоволят новому порядку. А на следующий день на рынке схватили человека. Он был греком - по крайней мере, так говорили его хитон и сандалии. Но под хитоном у него нашли акинак, короткий скифский меч, а в поясе - золотые монеты с изображением скифского царя. Под пыткой он признался: его подослали царские скифы, те самые, что стояли за Тафросом. Он должен был отравить колодец у восточных ворот, тот, из которого брала воду половина Пантикапея. Город взорвался. Толпа, еще вчера мирно торговавшая и спорившая о ценах на зерно, вдруг превратилась в разъяренного зверя. Гремели щиты, кричали женщины, плакали дети. Все, в ком текла хоть капля варварской крови, вдруг стали врагами. Схватили старого скифа-менялу, который тридцать лет жил в Пантикапее и никому не делал зла; схватили двух синдов-оружейников; схватили даже женщину-таврянку, торговавшую лечебными травами. Арг успел предупредить Гекатею. Прибежал ночью, запыхавшийся, с бешено бьющимся на шее пульсом, и прошептал:

- Завтра на рассвете. У Малых ворот. Я буду ждать.

Она хотела что-то ответить, но он уже исчез - как исчезает тень при свете молнии. Но на рассвете она не смогла выйти. Хозяин, старый трапедзит, что-то заподозрил. Он велел запереть ворота и приставил к дому двух вооруженных рабов. Гекатея металась по каморке, как птица в клетке, и слушала, как за стеной нарастает шум, крики, топот, звон оружия. Стража Археанакта прочесывала город. Что случилось дальше, она узнала только через день. Ей рассказал старый гончар, который был влюблен в нее уже много лет и потому не выдал тайну, хотя знал о ней почти все. Арга схватили у Малых ворот. Он ждал ее до последнего - ждал, пока первые лучи солнца не позолотили стены, пока не прозвучал утренний рожок на акрополе, пока на дороге, ведущей к воротам, не показались стражники. Тогда он выхватил акинак и бросился на них, не для того, чтобы убить, а для того, чтобы умереть быстро, в бою, как умирают скифы.

Но его не убили. Его скрутили, избили, заковали в цепи и бросили в подвал пританея. А наутро пришел Археанакт. О чем они говорили - не знал никто. Говорили, что переводчик стоял перед тираном, прямой и спокойный, и смотрел ему в глаза без страха. Говорили, что Археанакт предложил ему свободу в обмен на предательство - на имена скифских вождей, задумавших заговор. Говорили, что Арг отказался. На третий день его казнили. При всем народе, на площади у акрополя, под бронзовым диском, в который били, созывая на молитву. Палач-скиф, специально привезенный из-за пролива, сделал свое дело быстро и умело. Голова Арга скатилась в пыль, и толпа, еще вчера кричавшая «смерть варварам!», вдруг замолчала. Потому что перед смертью он успел крикнуть, не проклятие, не мольбу, а что-то на своем, скифском языке, что поняли не все, но что заставило побледнеть даже самого Археанакта. Переводчики потом сказали: он кричал, обращаясь к кому-то, кого не было на площади. К женщине. И слова его были: «Ты - ковыль. Ты - живучая. Ты будешь жить». Гекатея не умерла. Она не бросилась со скалы, не вскрыла себе вены, не утопилась в Проливе, хотя все это приходило ей в голову. Она осталась жить - сначала рабыней, потом, после смерти трапедзита, вольноотпущенницей, потом - женой гончара, который когда-то не выдал ее тайну и который долгие годы любил ее терпеливо и безответно. Она родила ему двоих сыновей. Но первого своего ребенка - того, что был зачат в ту последнюю ночь, когда Арг прибежал предупредить ее о завтрашнем побеге, - она родила еще раньше, в тайне, в дальней деревушке на азиатском берегу. И мальчик этот был рыжим - рыжим, как степной огонь, как осенний ковыль, как солнце, встающее над Проливом. Гекатея прожила долгую жизнь. Она видела, как умирал Археанакт - он скончался через сорок два года после того, как взял власть, и власть перешла к новой династии, Спартокидам, которые были, говорят, из фракийцев или еще каких-то варваров. Она видела, как рос и богател Пантикапей, как строились новые стены и храмы, как чеканилась первая золотая монета с изображением льва. Она видела расцвет того государства, ради которого ее возлюбленный отдал свою жизнь. Но до самого конца своих дней она помнила запах - горький, травяной запах полыни, исходивший от его волос, и этот же запах, который каждую осень приносил из степи ветер. И когда она, уже старухой, выходила на берег Пролива и смотрела на азиатский берег, где в сизой дымке угадывались холмы, ей казалось: где-то там, за этими холмами, за бескрайними ковыльными полями, все еще жива та степь, о которой он ей рассказывал. И, может быть, где-нибудь там, под опрокинутой чашей неба, все еще бродит его душа - быстрая, стремительная, как крик чайки над морем. И каждый вечер, когда над Проливом зажигались первые звезды, она шептала, одними губами, чтобы никто не слышал:

- Арг.

И это было единственное слово на языке, которого уже никто не помнил. Единственное слово, которое стоило целой жизни.

Глава III. Царский хлеб

(389–349 гг. до н.э. — Правление Левкона I)

В год, когда Левкон, сын Сатира, взял власть над Боспором, в Афинах стояла небывалая жара. Даже старожилы, помнившие засуху при архонте Фрасоне, не могли припомнить такого пекла: цикады трещали с рассвета до заката, маслины на склонах Акрополя осыпались, не успев налиться, а вода в Эридане протухла и пахла так, что жители Керамика затыкали носы тряпками. Но хуже всего был хлеб. Вернее, его отсутствие. Афины уже который год воевали со Спартой, и спартанцы, как всегда, вытаптывали аттические поля аккуратно и методично, словно не полководцы, а рачительные хозяева, объезжающие свои владения. Своей пшеницы не хватало; подвоз из Фракии прервался из-за пиратов; египетский хлеб шел медленно и дорого. Цены на агоре взлетели так, что беднота уже не роптала, а молча, страшно смотрела на запертые двери булевтерия. Вот тогда-то Демосфен, сын Демосфена из дема Пеания, - не тот знаменитый оратор, что будет греметь через полвека, а его дед, человек простой и незнатный, но уважаемый за честность, - впервые услышал имя Левкона.

- Боспор, — сказал ему старый наварх Каллий, вернувшийся из плавания по Понту. - Там хлеб. Там столько хлеба, что им можно накормить все Афины, весь Пирей, все Мегары и еще останется на посев.

- И кто же там правит? - спросил Демосфен.

- Варвар, - усмехнулся Каллий. - Но варвар умный. Говорят, он называет себя архонтом для греков и царем для варваров. И еще говорят, что он ищет дружбы с Афинами.

Через месяц Демосфен стоял на носу торговой триеры, державшей курс на север, в Понт Эвксинский, имея при себе рекомендательное письмо от афинского совета, мешочек с серебряными драхмами и тайное поручение, о котором не знала даже его жена. Пантикапей встретил его запахом. Тем особенным, ни на что не похожим запахом большого портового города, где смешиваются ароматы свежего хлеба, дубленой кожи, соленой рыбы, винного уксуса и еще чего-то неуловимого, что Демосфен сперва принял за благовония, а потом понял: это степь. Степь дышала в этот город, как дышит огромный, невидимый зверь, прилегший отдохнуть у городских стен.

Город поразил его. Он ожидал увидеть варварское поселение, глинобитные хижины, частокол, грязные улочки, а увидел настоящий полис, не уступавший размерами иным эллинским городам. Акрополь на горе Митридат белел мраморными колоннами храма Аполлона; террасами спускались к морю добротные каменные дома под черепичными крышами; в гавани теснились десятки кораблей, не только греческие триеры, но и приземистые, широкобокие суда синдов, и легкие, обитые кожей лодки скифов. Но более всего поразил его рынок. Агора Пантикапея была вдвое больше афинской и шумела на десяти языках сразу. Здесь продавали фракийских рабов и скифских коней, египетский папирус и родосские амфоры, китайский шелк, пришедший неведомыми караванными путями, и меха из лесной Скифии, и золото из Рифейских гор. Но главным товаром, занимавшим целый ряд длинных каменных складов у самой воды, было зерно. Пшеница, ячмень, просо - горы, холмы, целые хребты зерна, от одного вида которого у афинянина закружилась голова.

- Это все - отсюда? - спросил он у проводника, молодого грека-пантикапейца с быстрыми, чуть раскосыми глазами, выдававшими примесь местной крови.

- Это - с царских полей, - ответил проводник. - Там, за городом, на сто стадиев тянутся пашни. А за проливом, на азиатской стороне, - еще на триста. Синды и тореты платят дань зерном. Царь Левкон говорит: «Хлеб - это кровь Боспора. Пока течет кровь - живет тело».

Демосфен запомнил эти слова. Потом, много лет спустя, он повторит их своему внуку - тому самому Демосфену, который станет величайшим оратором Эллады и будет в своих речах называть боспорских царей «благодетелями афинского народа». Аудиенцию у Левкона ему назначили через три дня после прибытия. Все это время он провел в городе, присматриваясь, запоминая, записывая. Он видел, как работают царские зернохранилища - огромные, вырытые в склоне горы ямы, обмазанные глиной и перекрытые бревенчатыми сводами. Видел, как грузят на корабли амфоры с пшеницей. Видел монетный двор, где чеканили серебро и золото с изображением льва и колоса. Но более всего его интересовали люди.

На третий день он увидел ее.

Она шла по рыночной площади - высокая, стройная, в длинном белом пеплосе, какие носят только жрицы, и толпа расступалась перед ней, как вода перед носом корабля. Лицо ее было закрыто легким покрывалом, но даже сквозь ткань угадывались черты той особенной, строгой красоты, какая бывает только у женщин, с юности посвятивших себя божеству. Она была жрицей Деметры - Деметры Фесмофоры, Законодательницы, чей храм стоял на склоне акрополя, рядом с храмом Аполлона, и чтился в Пантикапее едва ли не больше всех прочих богов. Ибо Деметра была богиней хлеба, а хлеб был душой Боспора. Звали ее Каллисто. Она была дочерью старого жреца Тимофея, происходившего из древнего милетского рода, и матери-синдянки, которую Тимофей когда-то выкупил из рабства и сделал законной женой. От матери Каллисто унаследовала глаза, те самые, чуть раскосые, зеленовато-карие, какие бывают у степных женщин, и ту особую, плавную грацию движений, какую не приобрести никаким воспитанием. От отца - знание священных гимнов, умение толковать волю богов и ту внутреннюю, не показную набожность, которая заставляла ее каждый вечер, несмотря на усталость, возжигать благовония перед алтарем богини. Демосфен увидел ее - и замер. Он, человек уже зрелый, отец троих детей, проживший с женой пятнадцать лет в добром, но не бог весть каком горячем согласии, вдруг почувствовал то, чего не чувствовал никогда. Удар сердца - глухой, болезненный, как удар весла о борт. Ему вдруг стало трудно дышать, и он, чтобы скрыть замешательство, отвернулся к прилавку с расписной керамикой и долго, бессмысленно разглядывал чернофигурную амфору, изображавшую битву греков с амазонками. Когда он снова поднял глаза - ее уже не было. Левкон принял его в пританее - не на троне, как ожидал Демосфен, а просто, стоя у стола, заваленного свитками и восковыми табличками. Царю было около сорока; он был сухощав, жилист, с коротко стриженой седеющей бородой и тем особенным, цепким взглядом, какой бывает у людей, привыкших всё решать самостоятельно и ни с кем не советоваться. Одет он был в простой хитон, и только золотая диадема на голове да перстень с царской печатью выдавали в нем владыку.