Капитан Баккарди

Спрашивали про модемы и сетевые игры.

За моей спиной хлопнула дверца их машины.

Потом что-то хрустнуло.

Потом запахло так, как пахнет только тогда, когда пламя берёт сразу бензин и салон.

Они заметили секунду спустя:

— Что это?

— Да фигня, — сказал я. — Кто-то коротнуло.

Когда они всё-таки побежали, машина уже была делом техники.

И огня.

На другой день они не приехали.

В следующую субботу — приехали.

Уже осторожнее.

Без музыки.

Без улыбки.

А я просто торговал.

В пятницу забирал коробки с дисками.

В понедельник возвращал деньги.

Отец возил меня на «каблучке»; Борис ехал в железном кубе, гремел там вместе с коробками.

— Ты живой там?

— Выживший, — отвечал Борис. — Поедешь ещё так, я тебя в «Героев» обыграю из мести.

К вечеру пачка денег в кармане была толще отцовской зарплаты.

Совсем толще.

Мы ехали домой мимо детсада, где он когда-то чистил снег.

Он молчал.

Я молчал.

Деньги шуршали.

Иногда на рынке меня называли «шефом».

В шутку.

Но не совсем.

Я не поджигал их машину.

Но я стоял рядом, когда это было нужно.

И говорил.

И знал, зачем говорю.

Авторитет на рынке вырос.

Я стал человеком, к которому подходили за советом — и за разрешением вопросов.

Продавцом игр.

Который оказался полезен в момент, когда кому-то очень нужно было, чтобы другие никуда не ушли вовремя.

Вот так и родился пират.

Не из жадности.

Не из злости.

Из хитрости, игр, рынка, где я говорил, и мои слова висели в воздухе такой же твёрдой, чужой глыбой, как тот стержень в руке. Тот же холод металла на кончиках пальцев, та же сжатая пружина в грудной клетке. И так же, как тогда, — сработали.

8. Осколок урок крови

примерно 1989

🎵 Alphaville - Forever Young

https://music.yandex.ru/track/203667?utm_source=web&utm_medium=copy_link

https://rutube.ru/video/345b71a92983cb6467167ee29aaac67c/?r=wd

На уроках труда всегда пахло стружкой, олифой и чем-то железным. Мальчишеский вольер: верстаки, молотки, шурупы и ощущение, что здесь можно чуть больше, чем в обычном классе.

Орлов искренне считал это своей сценой. Мой тёзка — Андрей Орлов, жестокий шутник с вечной потребностью быть центром внимания. Щёлкнуть по уху, дернуть стул, испортить вещь — всё ради смеха одноклассников.

Я долго пытался решить это по-правильному: «Хватит», «отстань», «мне не смешно». Он только ухмылялся. Отличник-тихоня для него был не человеком, а инвентарём.

Точка слома случилась, когда он сломал офицерскую линейку, подаренную отцом. Линейка треснула хрупко и очень обидно, как будто ломали не пластик, а что-то гораздо важнее. Он засмеялся. Я — нет.

Через пару дней в моём кармане появился тяжёлый латунный стержень. Размером с кулак, не торчал но делал удар гораздо сильнее. Я сжимал его в кулаке, проверял, как лежит. Никакой особой ярости не было. Был расчёт: раз слова не работают, остаётся попробовать другое. Я стал носить стержень с собой, выжидая момент.

На очередном труде Орлов, как обычно, запустил в меня чем-то — то ли тряпкой, то ли обломком рейки. Повод минимальный, но этого хватило.

Я встал. Подошёл. Вложил стержень в кулак и ударил его в лицо. Мы вместе рухнули на пол, я сверху. Пару раз глухо приложил его головой о доски. Без крика, без киношной драматургии. Просто последовательность заранее продуманных действий.

Кровь появилась быстро. Яркая, непривычная, на фоне опилок казалась почти чёрной. В мастерской стало тихо. Кто-то сказал: «Ты чё, с ума сошёл?»

Учителя, разбор, вызов родителей — всё это случилось, но как будто сбоку. Важно было другое: никто за меня не заступился. Никто не сказал: «Он достал его».

Зато на меня стали смотреть по-другому.

Не как на тихого отличника, а как на человека, у которого «что-то щёлкнуло». Со мной старались не связываться. Зато списывать хотели все. Пара пацанов после этого всегда вставали рядом, если намечался конфликт. Они никогда не говорили прямо, что «держат мою спину», но я понимал. Им первым я потом отдавал готовые домашки — так у меня появился свой маленький «охранный холдинг».

Победой это не казалось. Скорее — открытием. Я узнал, что могу. Что насилие работает быстрее любых разговоров. И вместе с этим пришло мерзкое ощущение, что внутри меня живёт кто-то, кому это даже понравилось.

С тех пор я терпеть не могу вид крови. И по телевизору, и своей. Не потому что боюсь драки. Потому что очень хорошо помню, как однажды был тем, кто держит стержень и решает, что делать дальше.

9. Осколок скотобойня

Лето 1992

🎵 Pnk Floyd - Another Brick In The Wall, Part 2

https://music.yandex.ru/track/2774891?utm_source=web&utm_medium=copy_link

https://rutube.ru/video/fa1830b24ce06108cfe5ac7246fe3b85/?r=wd

До шестнадцати лет я не переносил кровь вообще.

Не «не люблю» — а именно падал.

В школе на «Основах медицинских знаний», когда показывали плакаты с кровотечениями, я отключался первым. Сосед по парте меня уже ловил автоматически.

Любой намёк в кино — и я смотрел в пол, пока сцена не закончится.

Любой анализ крови из вены превращался в мини-спектакль: медсестра, нашатырь, я — горизонтально, с ощущением, что тело решило отключиться раньше, чем я успел испугаться.

После истории со школьным стержнем это стало раздражать.

Не героически — просто по-человечески.

Неудобно ведь падать в обморок от кино.

Летом у бабушки я и придумал свой дурацкий план:

если я так боюсь крови — значит, надо посмотреть на неё поближе.

Скотобойня стояла на окраине городка: невысокое здание, запах чувствовался ещё на дороге.

Бабушка только перекрестилась и сказала:

— Ты смотри там, не упади.

Я сам не был уверен, что не упаду.

Внутри, честно говоря, романтики не было.

Просто место, где делают то, что нужно делать.

Люди заняты делом, никому до тебя нет дела.

Запах сильный, шум глухой, мухи ленивые.

Я постоял. Потом ещё. И ещё чуть-чуть.

Минут через пять организм сказал что-то вроде:

«Ну ладно. Будем считать, что это нормально».

И именно в этот момент стало по-настоящему страшно: если даже к этому привыкаешь, значит, во мне нет никакой «естественной защиты», есть только то, что я решу считать нормой.

И всё.

Без откровений, без тошноты, без просветлений.

Вышел — голова не кружится.

Солнце светит.

Бабушка спрашивает:

— Как?

— Да нормально, — говорю.

Странно, но с того лета кровь перестала на меня действовать почти двадцать лет.

Не в смысле смелости — просто не реагировал.

Кино? Легко.

Ужасы под ужин шли нормально.

Это не сделало меня храбрее.

Просто как будто выключили какой-то выключатель.

А включился он обратно уже во взрослом возрасте — внезапно, без предупреждения.

Сейчас снова сдаю кровь в положении «лёжа»

и фильмы с красными эффектами пропускаю.

Жизнь вернула всё на место.

И там, в той скотобойне, оказалось только одно достижение:

я туда всё-таки зашёл — и не упал.

10. Осколок фундамент. Дом,который не крепость

(начало–середина 90-х)

🎵 Кино - Время есть а денег нет

https://music.yandex.ru/track/40696655?utm_source=web&utm_medium=copy_link

https://rutube.ru/video/81e184cb172c495c51d5450a3d30a961/?r=wd

Если бы кто-нибудь зашёл к нам домой минут на пять, он бы решил, что всё у нас отлично. Книжный шкаф под потолок, ковёр, телевизор, сервант с хрусталём, на кухне — аккуратные баночки, полотенце со смешной курицей. Обычная приличная семья инженеров, едва перешагнувших сорокалетний рубеж.

Нужно было просто посидеть дольше.

Минут через десять, обычно где-то между вторым и третьим глотком чая, из мамы начинали высыпаться фразы, как из надорванного пакета с крупой.

— Да ты бы без моей квартиры где был, а? — говорила она отцу, помешивая борщ. — Тоже в общаге бы свои «идеи» обсуждал.

Квартира была отдельным персонажем в нашей семье. Её купили сахалинские родители мамы ещё в начале семидесятых, в эпоху, когда за такое давали почти орден. С тех пор она числилась везде: в паспорте, в ЖЭКе и в каждом семейном споре.

— Женился он, — продолжала мама, — не на мне, а на квадратных метрах. И на икре.

«Икра» звучала почти как фамилия. В начале восьмидесятых с Сахалина прилетали посылки, и это действительно было похоже на сказку. Я был любимый внук, это не обсуждалось. В посылках были жестянки с красной икрой, тушёнка, какие-то загадочные банки с консервами, а главное — джинсы и куртка аляска. В ней я ходил по двору, как маленький посол капитализма: капюшон, мех, карманы, в которые помещалась половина моего детства.

Родителям в посылках доставались тоже подарки: то дефицитная кофточка, то японский калькулятор, то какой-нибудь китайский (тогда это значило качественный) термос. Сахалин тогда казался очень далёкой, но доброй планетой. Прилетела посылка — значит, нас там помнят и любят.

А зимой 1982 года родители и вовсе сорвали джекпот — путевка на Кубу. Знакомые крутили у виска: «Полмашины отдали, с ума сошли?» Но они вернулись загорелые, с кучей друзей и катушками для магнитофона с «Битлз» и рассказами, от которых пахло морем и свободой. Долгими вечерами они собираясь с новыми друзьями рассматривали слайды: папа в белой рубашке на фоне пальм, мама смеётся. На одной стене нашей свердловской квартиры висело это тёплое море, на другой — ковёр, а посередине пыталась устроиться наша реальность.

Потом бабушка с дедушкой уехали на западную Украину, дед умер в восемьдесят шестом, и посылки закончились. Сахалин превратился в слово, которое произносили всё реже, как имя дальнего родственника, который давно перестал звонить.

Зато квартира осталась. И вместе с ней — мамина уверенность, что отец женился на ней исключительно по расчёту.

— Ты думал, что, — говорила она, — женишься, и всё: квартира, сахалинская мама с дефицитом, вот это всё. А в итоге пашешь сторожем. Как твой отец, царство ему небесное, в гараже.

Отец в этот момент обычно молчал. Садился на табуретку, ставил локти на стол и смотрел в свою кружку, как в телескоп. Он у нас вообще предпочитал говорить коротко и нечасто. В его биографии когда-то были институт, перспективы, какие-то заводские проекты. В начале девяностых перспективы испарились, как наш абрикосовый джем из арендованного гаража. Остались «экстенсивные подработки» — так он это называл, с какой-то усталой иронией.

— Экстенсивные работы, — объяснял он мне однажды. — Это когда сил тратишь много, а толку мало. Но зимой снег сам себя не уберёт.

Днём он был инженером где-то на заводе, где задерживали зарплату. Вечером надевал старую куртку (иногда ту самую, присланную с Сахалина — жизнь любит иронию) и шёл сторожить или снег кидать в детском саду. Я видел его с метлой или лопатой и никак не мог совместить этого человека с тем, кто вез меня в Ленинград на день ВМФ, чтобы посадить в поезд с учёными на экспедицию.

Мама, впрочем, считала, что всё очень просто.

— Мужчина должен обеспечивать семью, — говорила она. — А не ходить с лопатой за копейки. Пока я тебя кормлю, — это уже мне, — я решаю, как тебе жить. Ясно?

Фраза «пока я тебя кормлю» у нас дома была как Конституция. Её можно было цитировать в любой ситуации: от оценки моих оценок до выбора кружка. Она звучала спокойно, без крика, но всякий раз как щелчок по носу.

При этом бедности как таковой я не очень помню. Мы ели нормально. Иногда даже слишком экзотично. В отдельном углу памяти стоит пирамида из банок китового мяса — это была одна из удачных «схем». Что-то на что-то обменяли, и в доме вдруг оказалось двести или триста банок с китом. Полтора года мы ели его с картошкой, в супах, просто так. Мясо было тёмное, жёсткое, с привкусом океана и чуть ржавой жести. Тогда это казалось просто особенностью меню. Сейчас — почти символом эпохи.

Другие схемы были менее удачными. Абрикосовый джем, сложенный штабелями в арендованном гараже, казался началом семейного бизнеса. Потом гараж открыли — и было только эхо. Джема не было, был долг и мамин сухой смех: «Ну вот, бизнесмены». Вязаные джемперы, которые знакомые взяли «попродавать» и вместе с деньгами уехали в отпуск, вошли в семейный фольклор почти как анекдот: «Поехали в Сочи в наших свитерах».

В одном из таких джемперов — из партии «на продажу» — я пошёл первого сентября 1993 года в университет.

Сел за парту, а на крышке — выцарапано: «Нам по 27 лет».

В комнате какое-то время стоял маленький пресс. Отец работал в кооперативе с армянами — точнее, «на армян», как он говорил. В пресс-форму заливали полистирол и выдавливали значки. Комната заполнялась запахом жжёного пластика, и мы старательно делали вид, что ничего необычного не чувствуем. Я пробовал помогать, вис на рычаге, но у меня получались кривые значки с перекошенными буквами. Пресс мы прятали от чужих глаз, как неприличный секрет. Инженеры-металлурги с высшим образованием тайком давили пластмассовые медальки — жизнь получалась с юмором, просто юмор был какой-то смоляной.

— Учись, сынок, — говорили они оба. — Твоя задача — учиться.

Слова были правильные, как в учебнике. Но летом 1990-го я пошёл разнорабочим на стройку и за пару недель заработал половину отцовской зарплаты. Не за доклад на конференции, не за измерения прозрачности атмосферы, а за самый простой «подай-принеси». Мир чуть-чуть перекосился, как наши значки под прессом. Знания оставались важными, но лопата неожиданно выглядела убедительнее.

Дом при этом оставался аккуратным, почти образцовым. Сестра бегала по коридору, вцепляясь в ковёр, телевизор показывал то «Поле чудес», то новости про реформы. За стенкой соседи ругались куда громче, чем у нас, и на их фоне мы выглядели почти благополучно.

Только для меня этот дом никогда не был крепостью. В крепости тебя защищают от внешних врагов. У нас главный враг сидел за одним столом с нами — это была усталость, обида и бесконечное «пока я тебя кормлю». Всё остальное — кит, джем, пресс, дворницкая лопата — были декорациями.

Если смотреть с улицы, наш дом был нормальным.

И в этом аккуратном, давно не крепком доме я всё чаще вспоминал «Курьера» и его тихий совет: мечтай о чём-нибудь великом.

11. Осколок *Астрономия

Выпускной класс. 1992-1993

🎵 David Bowie - «Space Oddity»

https://music.yandex.ru/track/362085?utm_source=web&utm_medium=copy_link

https://rutube.ru/video/6a66400c6ef96ff63492cd2f9e62775e/?r=wd

Выпускной класс начался у нас с новости, от которой весь 11-«А» сначала притих, а потом ожил: астрономии в этом году не будет. Учитель ушла в декрет, замену не нашли, программа — бог с ней, а дети итак перегружены. Но поскольку предмет должен быть, оставили «астрономию». И назначили меня ее вести.

Не официально, конечно. Никто не вручал указа с печатью школы Просто однажды классный руководитель сказала:

— Ты же всё равно там свои звёзды любишь. Вот и веди. Нам главное — чтобы было. А ты ладный парень, справишься. Экзамены сам примешь.

Так я стал единственным учеником, который вёл урок у собственного класса и принимал по нему экзамены. Звучит смешно — но тогда это казалось почти серьёзным назначением. Я даже пытался быть строгим, как настоящий преподаватель: говорил «садитесь», «открыли тетради», «солнце — обычная жёлтая звезда спектрального класса G2V», а мои одноклассники делали вид, что записывают. Весь пафос рушился, когда кто-то спрашивал:

— А можно выйти?

Или когда девчонки на задней парте хихикали, что у «учителя» тетрадка вся в наклейках, а ручка обмотана изолентой.

На экзаменах я сидел за учительским столом с видом человека, который видел в жизни две экспедиции и одно солнечное затмение, а теперь знает, как выглядит настоящая ответственность. Внутри, конечно, умирал со смеху. Но держался.

А главный удар по моей солидности нанёс учебник.

Это был тоненький советский том «Астрономия», всего 16 академических часов. Он как бы намекал на место астрономии в современном мире. Я его не любил. За эту легковесность, но рассказать мог его почти наизусть.

И вот однажды открываю — а на обложке поверх большого синего слова Астрономия аккуратно пририсована буква Г.

Гастрономия.

Осмысление заняло секунду три.

Сначала — обида. Потом — смех. А потом — очень странное чувство. Будто кто-то неизвестный, каким-то школьным ясновидением, заранее подсказал сюжет моей будущей жизни. Будто этот человек знал, что лет через двадцать я буду готовить курицу терияки и ризотто, участвовать в вечеринках национальных кухонь, покупать специи оптом — а звёзды останутся чем-то вроде старых фотографий: дороги, но уже не профессия.

Я держал этот учебник на уроке, прикрывая пальцем букву Г, но одноклассники всё равно видели и ухмылялись:

— Ну что, товарищ гастроном, когда контрольная?

А я отвечал:

— На следующей неделе. Приготовьтесь.

И каждый раз мысленно уточнял: кто к ней готовится лучше — они, или я.

Наверное, именно тогда я впервые понял простую вещь: иногда одна буква оказывается точнее любого астрономического прогноза.

12. Осколок значки

1989

🎵 The Velvet Underground, Nico - Sunday morning

https://music.yandex.ru/track/8386?utm_source=web&utm_medium=copy_link

https://rutube.ru/video/7f4dafb6ba8170b1be2a46b62c520392/?r=wd

Вечером пресс в комнате выглядел как странный зверь. Днём он просто занимал место, а ночью оживал: лампочка под абажуром, на столе коробка с полистиролом, рядом — пачка лавсановых «золотинок» и запах жжёного пластика, который въедался в шторы.

Отец сидел сбоку, чуть вполоборота, как токарь у станка. Клал в форму кусочки пластика, сверху — золотистый кружок, опускал рычаг. Пресс вздыхал, чмокал, и через пару секунд рождался очередной значок — круглый, блестящий, с «Montana», «Adidas» или «Puma» на боку новой экономической реальности.

Часть значков получалась идеально: ровные края, читаемые буквы. Их складывали в коробку — тем предстояло отправиться к заказчикам. Другая часть выходила кривой, с пузырьком, с замятием по краю или смазанной буквой. Эти падали в отдельную кучку — на переплавку.

Я смотрел именно на эту кучку.

— Это брак, — говорил отец. — В печку.

Брак мне нравился больше. В нём было что-то живое. У идеального значка ты сразу понимал, где у него верх и низ. У бракованного приходилось приглядываться, и каждый был немного уникальный. Как люди.

Однажды вечером, пока отец отходил на кухню, я взял пару таких «уродов», повертел в руках. С одного боку чуть облой, буква «d» в «Adidas» — как будто хромает, но в остальном всё сияет. На школьной дистанции вытянутой руки дефекта вообще не видно.

— Эти всё равно в переплавку? — спросил я, когда он вернулся.

— Конечно, — махнул он рукой. — Хлам.

Слово «хлам» прозвучало как разрешение.

Через пару дней я уже сидел за тем же столом, только вместо пресса передо мной лежали паяльник, коробочка с булавками и горстка «брака». В комнате было поздневечернее полутёмное, окно чёрное, как выключенный экран. Отец ушёл на смену сторожем, мама укладывала сестру, а я устроил свой маленький цех.

Паяльник шипел, пахло канифолью. Я прижимал булавку к обратной стороне значка, заплавлял каплю пластмассы, ждал, пока хватит. Получалось не очень аккуратно, но надёжно. Лицо «Montana» чуть перекошено, булавка припаяна не по центру, зато блестит — почти как магазинный.

Я не думал тогда словами «маржа» и «ликвидность». Я думал проще: в киоске такой значок стоит три рубля. Я свой бракованный могу дать за рубль. Кто будет вчитываться в букву, если он всё равно сверкает на куртке?

Утром я шёл в школу с аккуратно звенящей коробочкой в портфеле. Было ощущение, что несу что-то запрещённое — почти как магнитофонные «битлы» с Кубы, только в масштабе восьмого «А». На перемене достал коробку, положил на парту, как фокусник выкладывает колоду.

— Это чё? — спросил первый клиент.

— Значки. Почти фирма. Рубль штука.

Никто особо не всматривался. Их брали в руки, водили пальцем по золотинке, смеялись: «О, Montana, как у двоюродного из Тюмени», и доставали деньги. Рубль — это было не так уж мало, но три всё равно никто бы не отдал. А тут — скидка, да ещё можно выбрать.

Через пару дней спрос сам подсказал мне следующую ступень капитализма.

— Слушай, — сказал один одноклассник, — дай десять штук за пятёрку. Я у младших раскидаю.

Я задумался, посчитал в уме и понял, что придумал оптовую цену.

— Ладно. Но только тебе.

Так у меня появился первый дилер.

Значки разъезжались по школе: висели на джинсовых куртках, на спортивных кофтах, на сумках. Где-то там, в самом низу, под куртками, родители всё ещё ругались про квартиры, лопаты и «женился ради метража». Сверху всё блестело «Adidas»-ом.

За пару недель я выручил больше, чем на стройке за ту самую полмесяца, и уж точно больше, чем отец получал за смену сторожем. Я тогда не знал слова «цинично». Я просто удивлялся: как так выходит, что взрослый человек с лопатой и дипломом приносит домой меньше, чем восьмиклассник с коробкой брака?

Тогда это выглядело скромно: ребёнок сидит вечером за столом, под настольной лампой, паяльник, банка с водой, пара обожжённых пальцев. За стенкой мама шуршит кастрюлями и повторяет что-нибудь про «учиться надо».

А я уже в этот момент учился. Просто предмет назывался не «физика» и не «астрономия». Он назывался «как сделать из брака капитализм».

***

Ты чего замечтался, пират? Трясет меня за рукав Юра, и правда, чего это я, я же тут в эрикосе.

Сегодня я собирался блеснуть. Одновременно для всех.Перед Мариной — пафосным флером, чтобы хоть как-то компенсировать разрыв между джуном и сеньором. Перед Анной — эффектным образом, чтобы доказать, что я не просто «парень с рынка».

— Ну что, — сказал я, — давайте вас как-то каталогизируем. Мы же отдел 1С, нам положено вешать ярлыки.

Кто-то хихикнул. Мне это понравилось.

— Вот Марина, — кивнул я в её сторону. — Это у нас Арвен. Снаружи строгий интерфейс, внутри — чёрный ящик, где происходит магия.

Марина коротко посмотрела на меня, уголки губ дрогнули, и она спрятала улыбку в пластиковый стакан. Я надеялся, что она-то поняла отсылку. И в этом была наша отдельная, чатная история, которая здесь, при всех, не стоила ровно ничего.

— А Анна — я перевёл взгляд. — Анна — это стенд Эльвинг. Свет, отражённый от чего-то большего, чем весь наш офис. Опасная для статистов, но очень полезная для сюжета.

Имя «Эльвинг» большинству, конечно, ни о чём не говорило, но звучало достаточно по-толкиновски, чтобы произвести впечатление. Анна оценивающе подняла бровь, будто проверяя, насколько её новый «ярлык» соответствует её рыночной стоимости. Лёша сделал вид, что ему всё равно, и сразу выпил половину своего мартини.

Шутка разошлась по комнате и растворилась в общем гуле. Я чувствовал себя королём этой маленькой вселенной: раздаю роли, разливаю алкоголь, задаю тон.

И тут я почувствовал на себе взгляд.

Наталья сидела за своим большим столом у входа — тем самым, за которым днём принимала клиентов. Стол не стали сдвигать: он оставался границей между «офисом» и нашей импровизированной столовой.

Она не бегала за стульями и не рылась в пакетах. Просто сидела, скрестив руки на груди, и смотрела.

А это — Наталья.Руководитель отдела продаж. Формально — наш начальник. Фактически — человек, который держал этот офис в руках, как штурвал, наш сержант. Она была чуть старше нас, молода, но «своя». Не из нашей «офисной вольницы», как нас называл, но из компании, где все «на ты» и «посидим после работы». Её авторитет не нуждался ни в мартини, ни в остроумных сравнениях.

— А я? — спросила она.

Без улыбки, не повышая голоса. Просто короткий вопрос, брошенный как вызов.

Шум вокруг не стих — кто-то наливал, кто-то смеялся, магнитофон шипел себе под нос. Но для меня всё это на секунду ушло в фон.