Капитан Баккарди

Однажды утром меня позвали:

— Пойди, поговори с ними. Постоишь рядом, покумекаешь.

Главное — чтобы не выходили пока.

Я прекрасно понял «пока». И зачем. И что сейчас будет.

Но пошёл.

Подошёл к ним, заговорил об играх, о продаже, о новинках.

Рассказывал, что в «FIFA» лучше выключать комментаторов, чтобы не тормозило; что «Diablo» идёт только на восьми мегабайтах ОЗУ; что «Settlers II» — самая недооценённая стратегия.

Они слушали. Смеялись. Спрашивали про модемы и сетевые игры.

За моей спиной хлопнула дверца машины. Потом что-то хрустнуло. Запахло так, как пахнет только когда бензин загорается и охватывает салон.

Они заметили секунду спустя:

— Что это?

— Да фигня, — сказал я. — Кто-то коротнул.

Когда они всё-таки побежали, машина уже догорала. Дело техники. И огня.

В воскресенье они не приехали.

В следующую субботу — приехали.

Уже осторожнее.

Без музыки.

Без улыбки.

А я просто торговал. В пятницу забирал коробки с дисками. В понедельник возвращал деньги.

Отец возил меня на «каблучке»; Борис ехал в железном кубе, гремел там вместе с коробками.

— Ты живой ?

— Выживший, — отвечал Борис. — Поедешь ещё так, я тебя в «Героев» обыграю из мести.

К вечеру пачка денег в кармане была толще отцовской зарплаты. Намного толще.

Мы ехали домой мимо детсада, где он когда-то чистил снег.

Он молчал.

Я молчал.

Деньги в кармане шуршали.

Иногда на рынке меня называли «шефом». В шутку, но не всегда.

Я не поджигал их машину.

Но стоял рядом, когда нужно.

И говорил.

И знал, зачем говорю.

Авторитет на рынке вырос. Я стал человеком, к которому подходили за советом — и для разрешения вопросов. Продавцом игр, который оказался полезен, когда нужно было удержать людей на месте.

Вот так и родился пират.

Не из жадности.

Не из злости.

Из хитрости.

Возник на рынке среди игр, где я говорил. И мои слова висели в воздухе такой же твёрдой, чужой глыбой, как тот стержень в руке на уроке труда. Тот же холод металла на кончиках пальцев, та же сжатая пружина в грудной клетке. И сработали — как и тогда.

8. Осколок «Уроккрови»

приблизительно 1989

🎵 Alphaville - Forever Young

https://music.yandex.ru/track/203667?utm_source=web&utm_medium=copy_link

https://rutube.ru/video/345b71a92983cb6467167ee29aaac67c/?r=wd

На уроках труда пахло стружкой, олифой и металлом. Мальчишеский вольер: верстаки, молотки, шурупы и ощущение, что здесь дозволено чуть больше, чем в обычном классе.

Мой тёзка — Андрей Орлов, жестокий шутник с вечной потребностью быть центром внимания. Он искренне считал класс труда своей сценой. Мог щёлкнуть по уху, выдернуть стул, испортить вещь — всё ради смеха одноклассников.

Я хотел поступить правильно: «Хватит», «Отстань», «Мне не смешно». Он только ухмылялся. Отличник-тихоня был для него не человеком, а инвентарём.

Переломный момент случился, когда он сломал офицерскую линейку, подаренную отцом. Линейка треснула с хрустом и горьким привкусом обиды. Будто сломали не пластик, а что-то более важное. Он засмеялся. Я — нет.

Через пару дней в моём кармане появился тяжёлый латунный стержень размером с кулак. Он не торчал, но усиливал удар. Я сжимал стержень в кулаке, проверял, как лежит. Особой ярости не было, только расчёт: раз слова не работают, остаётся другое. Я носил стержень с собой, выжидая момент.

На очередном уроке труда Орлов, как обычно, запустил в меня чем-то — то ли тряпкой, то ли обломком рейки. Повод незначительный, но этого хватило.

Я встал. Подошёл. Сжал стержень в кулаке и ударил его в лицо. Мы вместе рухнули на пол, я оказался сверху. Пару раз глухо приложил его головой о доски. Без крика, без киношной драматургии. Просто последовательность заранее продуманных действий.

Кровь выступила мгновенно. Яркая, неестественно красная, словно нарисованная. В мастерской стало тихо. Кто-то сказал: «Ты чё, с ума сошёл?»

Учителя, разбор полётов, вызов родителей — всё это происходило где-то на периферии. Важно было другое: никто за меня не заступился. Никто не сказал: «Он достал его».

Зато на меня стали смотреть по-другому. Не как на тихого отличника, а как на человека, у которого «что-то щёлкнуло». Со мной старались не связываться, но списывать у меня хотели все. Пара пацанов после этого всегда вставали рядом, если намечался конфликт. Они никогда не говорили, что «держат мою спину», но я это понимал. Им первым отдавал готовые домашки — так у меня появился свой маленький «охранный холдинг».

Я не ощущал это как победу. Скорее — как открытие. Я узнал, на что способен. Что насилие работает лучше любых разговоров. И вместе с этим появилось мерзкое чувство, будто внутри меня живёт кто-то, кому это нравится.

С тех пор я не выношу вида крови — ни по телевизору, ни своей. Не из-за страха перед дракой. Просто хорошо помню, как однажды был тем, кто держит стержень и решает, что делать дальше.

9. Осколок «Скотобойня»

Лето 1992

🎵 Pnk Floyd - Another Brick In The Wall, Part 2

https://music.yandex.ru/track/2774891?utm_source=web&utm_medium=copy_link

https://rutube.ru/video/fa1830b24ce06108cfe5ac7246fe3b85/?r=wd

До шестнадцати лет я вообще падал при виде крови .

В школе на «Основах медицинских знаний» отключался первым, когда показывали плакаты с кровотечениями. Сосед по парте уже ловил меня автоматически.

Любой намёк в кино — и я смотрел в пол, пока сцена не заканчивалась. Любой анализ крови из вены превращался в мини-спектакль: медсестра, нашатырь, я в горизонтальном положении, с ощущением, что тело отключилось раньше, чем я успел испугаться.

После истории со школьным стержнем это стало раздражать. Не из-за жажды героизма, а просто по-человечески. Неудобно ведь падать в обморок от кино.

Летом у бабушки я придумал дурацкий план: если я так боюсь крови значит, надо посмотреть на неё поближе.

Скотобойня стояла на окраине городка: невысокое здание, запах чувствовался ещё на дороге.

Бабушка только перекрестилась и сказала:

— Ты смотри там, не упади.

Никакого особого ощущения или романтики внутри я не почувствовал. Это было обычным местом, где делают то, что нужно. Люди заняты работой, никому нет до тебя дела. Запах сильный, шум глухой, мухи ленивые.

Я постоял. Потом ещё. И ещё чуть-чуть. Минут через пять организм сказал что-то вроде: «Ну ладно. Будем считать, что это нормально».

Тогда мне стало по-настоящему страшно: если я могу привыкнуть даже к этому, значит, во мне нет никакой «естественной защиты» — только то, что я сам приму за норму.

И всё.

Без откровений, без тошноты, без просветлений.

Вышел — голова не кружится. Солнце светит.

Бабушка спрашивает:

— Как?

— Да нормально, — говорю.

Странно, но с того лета я перестал реагировать на кровь почти двадцать лет. Не осмелел, просто ничего не чувствовал при виде неё. Кино? Легко. Ужасы под ужин шли нормально.

Я не стал храбрее. Внутри словно щелкнули выключателем. А включился он уже во взрослом возрасте — внезапно, без предупреждения. Сейчас снова сдаю кровь в положении «лёжа» и фильмы с красными эффектами пропускаю. Жизнь вернула всё на место.

Но там, в той скотобойне, я совершил одно достижение: я туда всё-таки зашёл — и не упал.

10. Осколок «Фундамент. Дом, который не крепость»

(начало–середина 90-х)

🎵 Кино - Время есть а денег нет

https://music.yandex.ru/track/40696655?utm_source=web&utm_medium=copy_link

https://rutube.ru/video/81e184cb172c495c51d5450a3d30a961/?r=wd

Если бы кто-нибудь зашёл к нам на пять минут, то решил бы, что всё у нас отлично. Книжный шкаф под потолок, ковёр, телевизор, сервант с хрусталём. На кухне аккуратные баночки, полотенце со смешной курицей. Приличная семья инженеров, едва перешагнувших сорокалетний рубеж.

Но нужно было просто посидеть дольше.

Минут через десять, где-то между вторым и третьим глотком чая, из мамы начинали сыпаться фразы, как из надорванного пакета с крупой.

— Да без моей квартиры где бы ты был, а? — говорила она отцу, помешивая борщ. — Тоже в общаге свои «идеи» обсуждал бы.

Квартира была отдельным персонажем в нашей семье. Её купили родители мамы с Сахалина ещё в начале семидесятых, в эпоху, когда это ощущалось орденом почёта. Квартира упоминалась везде: в паспорте, в ЖЭКе и в каждом семейном споре.

Слово «икра» звучало как фамилия. В начале восьмидесятых с Сахалина прилетали посылки, и я словно попадал в сказку. Я любимый внук, и это не обсуждалось.

В посылках лежали жестянки с красной икрой, тушёнка, какие-то загадочные консервы, а главное — джинсы и куртка аляска. Я ходил в ней по двору, как маленький посол капитализма: капюшон, мех, карманы, в которые помещалась половина моего детства.

Родителям тоже доставались подарки: дефицитная кофточка, японский калькулятор, какой-нибудь китайский (тогда это значило качественный) термос. Сахалин казался очень далёкой, но доброй планетой. Прилетела посылка — значит, нас там помнят и любят.

А зимой 1982 года родители и вовсе сорвали джекпот — путевка на Кубу. Знакомые крутили у виска: «Полмашины отдали, с ума сошли?» Но они вернулись загорелыми, с кучей друзей и магнитофонными катушками с «Битлз». Они рассказывали истории, которые пахли морем и свободой.

Долгими вечерами родители собирались с новыми друзьями и рассматривали слайды: папа в белой рубашке на фоне пальм, мама смеётся. На одной стене нашей свердловской квартиры висело это тёплое море, на другой — ковёр, а посередине пыталась устроиться наша реальность.

Потом бабушка с дедушкой уехали на западную Украину. Дед умер в восемьдесят шестом, и посылки закончились. Сахалин превратился в забытое слово, как имя дальнего родственника, который давно не звонил.

Зато квартира осталась. И вместе с ней — мамина уверенность, что отец женился на ней по расчёту.

— Ты думал, что, — говорила она, — женишься, и всё? Квартира, сахалинская мама с дефицитом, вот это всё? А в итоге пашешь сторожем. Как твой отец, царство ему небесное, в гараже.

Отец молчал. Садился на табуретку, ставил локти на стол и смотрел в свою кружку, как в телескоп. Он у нас вообще предпочитал говорить коротко и нечасто. В его биографии когда-то значились институт, перспективы, заводские проекты. В начале девяностых перспективы испарились, как наш абрикосовый джем из арендованного гаража. Остались «экстенсивные подработки» — так он называл их с усталой иронией.

— Экстенсивные работы, — объяснил он мне однажды. — Это когда сил тратишь много, а толку мало. Но зимой снег сам себя не уберёт.

Днём он был инженером на заводе, где задерживали зарплату. Вечером надевал старую куртку — иногда ту самую, с Сахалина: жизнь любит иронию, и шёл сторожить или снег кидать в детском саду. Его вид с метлой или лопатой в руках никак не вязался с образом человека, который вез меня в Ленинград на день ВМФ, чтобы посадить в поезд с учёными, отправлявшимися в экспедицию.

Мама, впрочем, объясняла всё просто.

— Мужчина должен обеспечивать семью, — говорила она. — А не ходить с лопатой за копейки. Пока я тебя кормлю, — это уже мне, — я решаю, как тебе жить. Ясно?

Фраза «пока я тебя кормлю» у нас дома была чем-то вроде Конституции. Её цитировали по любому поводу: от оценки моей успеваемости до выбора кружка. Мама озвучивала её спокойно, без крика, но всякий раз будто щелкала по носу.

При этом бедности как таковой я не помню. Питались мы нормально, иногда даже экзотично. В отдельном углу памяти стоит вид пирамиды из банок китового мяса одна из удачных «схем». Что-то обменяли, и в доме вдруг появилось двести или триста консервных банок. Полтора года мы ели китовое мясо с картошкой, в супах, просто так. Оно было тёмным и жёстким, с привкусом океана и чуть ржавой жести. Тогда это казалось просто особенностью меню. Сейчас — почти символом эпохи.

Другие схемы были менее удачными. Абрикосовый джем в банках, сложенных штабелями в арендованном гараже, казался началом семейного бизнеса. Потом гараж открыли — от джема осталось только эхо. А вместе с ним долг и мамин сухой смех: «Ну вот, бизнесмены…».

Вязаные джемперы, которые знакомые забрали «на продажу» и уехали вместе с деньгами в отпуск, вошли в семейный фольклор как анекдот: «Поехали в Сочи в наших свитерах». В одном из таких джемперов, из партии «на продажу», я пошёл первого сентября 1993 года в университет. Сел за парту, а на крышке выцарапано: «Нам по 27 лет…».

Также в комнате какое-то время стоял маленький пресс. Отец работал в кооперативе с армянами, точнее, «на армян», как он говорил. В пресс-форму заливали полистирол и выдавливали значки. Комнату наполнял запах жжёного пластика, и мы старательно делали вид, что ничего необычного не чувствуем. Я пробовал помогать, наваливался на рычаг, но получались кривые значки с перекошенными буквами. Пресс мы прятали от чужих глаз, как неприличный секрет. Инженеры-металлурги с высшим образованием тайком давили пластмассовые медальки: в этом была своя доля юмора, пусть и горького, почти смолистого.

— Учись, сынок, — говорили родители. — Твоя задача — учиться.

Слова звучали правильно, как из учебника. Но летом 1990-го я пошёл разнорабочим на стройку и за пару недель заработал половину отцовской зарплаты. Не за доклад на конференции, не за измерения прозрачности атмосферы, а за простое «подай-принеси». Мир чуть-чуть перекосился, как те значки под прессом. Знания оставались важными, но лопата выглядела убедительнее.

Дом при этом выглядел аккуратным, почти образцовым. Сестра бегала по коридору, вцепляясь пальцами в ковёр, телевизор показывал «Поле чудес» или новости про реформы. За стенкой соседи ругались куда громче, чем у нас, и на их фоне мы выглядели почти благополучно.

Только для меня этот дом никогда не был крепостью. Ведь в крепости защищают от внешних врагов, а с нами главный враг сидел за одним столом, усталость, обида и бесконечное «пока я тебя кормлю». Всё остальное кит, джем, пресс, дворницкая лопата — лишь декорации.

Со стороны наш дом выглядел нормально. И в этом аккуратном, но утратившем устойчивость доме я всё чаще вспоминал «Курьера» и его тихий совет: мечтай о чём-нибудь великом.

11. Осколок «Астрономия»

Выпускной класс. 1992-1993

🎵 David Bowie - «Space Oddity»

https://music.yandex.ru/track/362085?utm_source=web&utm_medium=copy_link

https://rutube.ru/video/6a66400c6ef96ff63492cd2f9e62775e/?r=wd

Выпускной класс начался с новости, от которой весь 11-«А» сперва притих, а потом ожил: астрономии не будет. Учитель ушла в декрет, замену не нашли, программа — бог с ней, а дети и так перегружены. Но предмет числился в расписании, так что «астрономию» оставили. И вести ее поручили мне.

Неофициально, конечно. Никто не вручал указа с печатью школы … Просто однажды классный руководитель сказала:

— Ты же всё равно звёзды любишь. Вот и веди. Нам главное — чтобы было. А ты ладный парень, справишься. Экзамены сам примешь.

Так я стал единственным учеником, который преподавал предмет собственному классу и принимал экзамены. Звучит смешно, но тогда это казалось серьёзным назначением. Я даже старался держаться строго, как настоящий преподаватель: говорил «садитесь», «открыли тетради», «солнце это обычная жёлтая звезда спектрального класса G2V», а мои одноклассники делали вид, что записывают. Весь пафос рушился, когда кто-то спрашивал:

— А можно выйти?

Или когда девчонки на задней парте хихикали, что у «учителя» тетрадка вся в наклейках, а ручка обмотана изолентой.

На экзаменах я сидел за учительским столом с видом человека, который видел в жизни две экспедиции и одно солнечное затмение, и точно знает о настоящей ответственности. Внутри, конечно, умирал со смеху, но сохранял невозмутимый вид .

Главный удар по моей мнимой солидности нанёс учебник, тоненький советский том «Астрономия», рассчитанный на шестнадцать академических часов. Он намекал на место астрономии в современном мире. Я не любил учебник за легковесность, но знал его почти наизусть.