На крыше пятого полюса

Но поезд сообщением «горсовет-госадминистрация» остановился на полпути, где-то в районе столицы. Бюджет застрял в самом жерле бюрократической машины. Как-никак столица нуждается больше. Поэтому хлопки в домах закончились очень скоро.

Корнелия работала санитаркой в детдоме и была знакома со мной с первого дня моего прибытия. Тайно прочитав дело и ознакомившись с моим родовым деревом, она поняла, что знакома с моей тёткой. В то время я была ещё мала, но уже тогда тётка предчувствовала, что здесь я не познаю полноценной жизни, и в период семейного кризиса она всячески старалась мне найти место в детдоме. И тут пришла на помощь Корнелия. Она искренне хотела взять меня с собой, и каждый раз, когда тётка гуляла со мной, Корнелия при встрече всегда старалась меня чем-либо угостить.

Само здание для меня не было чем-то примечательным. Я особо не чувствовала разницы между теми трущобами, где мне приходилось засыпать, и тем, что я увидела в детском доме. Тетушке пришлось здорово попотеть, чтоб собрать все документы и оспорить желание родителей... же- лание выплатить им моральную компенсацию за то, что отняли ребёнка. Но взять меня обратно при условии трезвого существования они даже и не намеревались. Детдом для меня стал местом ожидания, ожидания – когда Корнелия заступит на смену и снова возьмёт надо мной опеку. А все остальное время, проводимое без неё, я долж- на была напрягать все чувства восприятия – слух, обоняние, зрение, скорость и силу удара, просто чтобы прожить ещё один день в детдоме. Для меня лично это заведение можно было назвать детским садом более строгого управления, так как меня в конце недели забирали, а остальных детей нет; а почему более строгого – наверное, и так ясно.

Мне выделили крошечную кровать, которая едва могла соответствовать моему росту. Потекшие стены говорили о том, что жажду мы чувствовать не будем. И вообще, вся комната была пропитана сыростью: дети, игрушки, настроение – все было сырым. Казалось, я нахожусь в заболоченной тайге, и от одиночества, паскудного климата здесь скоро начнёт расти мох, будут стелиться лужи и гулять ветер. Но все же одно большое преимущество в этом месте было – мои раны стали быстрее заживать. Дома они не успевали даже покрыться пленкой, как появлялись новые.

Глава 2

Я брел по тёмной улице из того места, что стало мне давно знакомым и родным – исправительного изолятора. Он смог в короткие сроки стать для меня привычной пивнушкой, куда идут все мужики, чтоб просадить заработанные на стройке деньги. Я «просаживал» время, и именно в изоляторе. Это жуткое место, как ни странно, подарило мне широкий плацдарм для размышлений. Дома я сосредоточиться не мог, всё претило. Меня даже не смущал худощавый полицейский, что время от времени смотрел на меня, как на провинившуюся собаку. Вот-вот он встанет и небрежно кинет мне кусок сухаря, чтоб заткнуть рот. Но я и так ничего не говорил, но то, что в глубине души меня преследовали Эринии, нельзя было отрицать. Словно выйдя из наркотического опьянения, я начинаю прокручивать все, что произошло три дня назад. Чушь собачья. Я не мог так поступить, а если и поступил, то мне нужна медицинская помощь. Хм, как забавно, разве мне раньше она не нужна бы- ла?.. Смотря правде в глаза, можно легко прийти к выводу, что никогда не отличался моральностью в поведении, а следовательно, был неприемлем для общества. Чёрт побери, а что такое моральность? Где она заканчивается? Кто их предписал – законы, догмы, принципы? Все пропитано общественными штампами – нормы поведения, мироощущения. Даже жизненная цикличность пропагандируется в том русле, в котором привыкло видеть наше консервативное общество: тридцать лет, это та точка отчёта, с которой обязана начаться твоя семейная жизнь, иначе ты будешь прозван в кругах «синим чулком». А законы- то, законы? Кто их создал, где найдены для них доказательства? Для нас напечатали – чёрным по белому, что созданы вакцины от СПИДа и рака, а мы сразу это приняли за достоверный факт (закон), который не может быть опровергнут. Только количество умерших почему-то не уменьшается. Неужели мы стали так глупы?!.. Или продолжаем быть глупыми?! Мы наивны, потому что поддаёмся влиянию ораторов, которые, кроме искусства убеждения, не владеют больше ничем. А зачем?! Нам не важно знать правду, нам важно выполнять приказы. А я этого не хочу, я диссидент коммунистического общества, дивергент антиутопического романа и просто антагонист, который хочет повернуть по диагонали, но не в сторону.

Мне запрещают любить так, как я умею, потому что это аморально и нарушает комфорт многих. А мне нарушает комфорт реклама, что медленно и мучительно поглощает мои клетки мозга и ведёт к полному тлению серой жидкости. Мне не доставляет комфорта бюрократия, где чётко разделены социальные группы и, родись ты не в выгодной для тебя семье, – ты будешь обречен на вечную терпимость по отношению к высшему обществу. Эта терпимость тебя и погубит.

Пока этот кретин болтал у меня в голове, я позволил се- бе отвлечься. Монолог маленького человека, который все равно не способен сделать что-то весомое; вместо пустой болтовни все равно останется между нами и не приведёт ни к чему, поэтому мне хотелось отвлечься от его револю- ционных взглядов.

– Слабак! Просто признайся, что ты слабак! Ты даже смирился со мной, кто пришёл в твою голову без стука и пустил свои корни. Ты даже с этим миришься! И что теперь – гордишься тем, что у тебя раздвоение личности, как у настоящего писателя? Тюфяк! Хотя у тебя только это и осталось от истинного творца – психическая неустойчивость.

Казалось то, что пришло к нему в голову и давно уже приватизировало себе там место, было не мужского рода, а женского. Причём это было женщиной... лет так пятидеся- ти, пережившей сложный период климакса и одиночества, потерявшей либидо. И поэтому, чтоб выплеснуть недоволь- ство на общество, он у неё импотент, а она – сквалыжная Горгона.

Он брёл по заснеженной улице, всё – будто во сне, картина была слишком красива, чтоб казаться действительностью. Он протаптывал следы первый, безликим ноябрём, в час, когда даже луна ещё спала, не то, что солнце. Улицы были невнимательными вахтерами, что пропускали по свим тротуарам всех подряд. Но сегодня он был единственным пешеходом. Редкие проблески света от уличных фо- нарей не давали ему заблудиться. Он смотрел вперёд и ви- дел лишь белую дымку перед собой – сыпал приятный предрождественский снег, быстро превращающийся в мокрый дождь. Было очаровательно и одновременно тоскливо. Че- ловек из существа социального превратился в зависимого от социума – совсем потерял способность наслаждаться тишиной, природой, одиночеством. Ежедневно мы все находимся среди людей, но именно с ними мы по настоящему одиноки. А здесь... здесь природа не изменяет своему цикличному ритму: каждый вечер нам луна дарит спокойствие, шорох деревьев – умиротворение, а этот снег – возможность вспомнить детство. Почему среди людей у меня не возникает таких светлых мыслей? Я слишком часто стал смотреть в землю, а стоит поднять глаза, как вот оно – всё перед тобой, что нужно. Но мы стали дикарями… урбанистическими.

Жуть пропитывала все тело – улицы подозрительно пусты и безмолвны, дома нерушимо хранят покой хозяев. Я оставляю на земле свои следы – теперь все знают, куда я направляюсь, но я бы предпочел спрятаться от людей. Я понял, что мне стоит выходить на улицу чаще, но только ночью. Здесь в это время вдохновение не умирает – оно томится, ждёт, пока найдёшь ручку и запишешь.

Улицы освежились под осенним душем из густых облаков, и лунный свет зеркалом отражал водяные знаки на земельной глади. Одинокие фонари стояли на страже ночи и у их макушек кружились мотыльки. Я оглянулся и увидел только себя. Меня выдавали шлепки по лужам, но этот звук был приятным, он не мешал думать. Я шёл неспеша, разглядывая распахнутые окна жильцов. Окна – проводни- ки в космос, в неизведанный мир чужих семей. Нам всегда чужие лица кажутся счастливее, чем наши, чужие пары – сплоченнее, а чужой успех – весомее. Стоит притаиться, как ты увидишь через окно ту самую картину, которую от нас так усиленно прячет день. Вечер – отражает все незримые недостатки. Вечер выключает свет планеты, и люди включают искусственные лампы, сквозь рентгеновские лучи которых можно рассмотреть личное несчастье каждого.

«Ночью все кошки красивые» – гласит пословица. Но этот свет, словно на сцене прожектор, светящий на главного героя, позволяет присмотреться к нему совершенно с другого ракурса. И что я вижу: семья, живущая в согласии, оказывается, никогда не ужинает вместе, а дети находятся в разных комнатах. Лишь днём, когда свет отражается на всех одинаково, они вместе с привычным бельем и одеждой надевают привычное выражение лица и используют привычную формулу поведения. И тогда все течёт, как было запланировано, так ведь удобно. Она подает на ужин гарбузовый суп, выражая благосклонность к мужу, заботу о нем, и скрывает мысль, что он вот уже давно ее не удовлетворяет. Он с натертым блеском в глазах выражает восторг блюду, хотя всегда ненавидел гарбуз. И все живут счастливо и... терпимо. Мерзкая терпимость.

Тишина местности настолько завораживала, что плохие мысли сами канули в лету. Я увидел неподалёку во дворе лавочку под молодой ивой и решил присесть.

При выходе из дворика на центральную улицу я заме- тил сидящую на чемодане женщину. Она играла на аккордеоне. Возраст ее приближался к бальзаковскому, но в гла- зах было столько воодушевления, что оно делало ее много моложе и свежее. Казалось, что сырая погода доставляла ей более удовольствия, нежели трудностей. Так чувствуют себя люди, выбравшиеся на волю. Их не смущают такие мелочи, как погода, шум и пыльные улицы. Напротив, всё это – словно завораживающая карусель добавляло радости и чёткого осознания, что человек действительно на воле. В её глазах это выглядело спасением божьим. Её музыка рас- сказывала о ней всё: как женщина только что сбежала из семьи, и единственное, что ей захотелось взять с собой, этот аккордеон, единственное – дарящее ей свободу вооб- ражения, полёт в свой внутренний мир, двери которого открыты только для нее самой. В этот раз обратного билета она не взяла, а потому двери закроются за ней навечно. Я был уверен, что она не вернётся. Её лицо отображало та- кое внутреннее удовольствие, что становилось ясно – это не работа, это не постоянное её место. Она просто пришла, просто села, играет здесь и сейчас. Аккордеон давал ей пространство для глубокого дыхания, я видел, как она с удовольствием вдыхала воздух и растягивала плотную кожу инструмента. Это была та из сумасшедших женщин, что рано отдают себя семье, не понимая до конца смысла этого ритуала. И сейчас глазами испуганного травоядного она ищет куда бы податься, чтоб не оставить след хищнику. Да, пожалуй, она смотрелась странно. Вмиг я ощутил присутствие посторонних аккордов в собственных ушах: та рит- мика, которую исполняла женщина, не совпадала с тем, что я вдруг стал слышать. Мелодии смешались в один неразборчивый салат, и я оказался сбит с толку. Оглядываясь по сторонам, я начал всматриваться в окна домов, где включён свет. На миг я перестал верить себе и... своим глазам в частности. В одном из окон я опять увидел её. Это был огромный зал, освещенный миллионами мелких лампочек. В этом зале танцевала она.

Глава 3

Он смотрел на неё, как на героиню любимого фильма.

Случайный прохожий, отчаянный зритель, который не способен осуществить свою мечту. Да что там мечту?!.. просверленная дыра в свитере и голове впускает воздух гулять по пустынным стенам души и разума. Он не знает, что такое иметь собственный сценарий, не знает, как сделать что- либо значимое. Он лишь зритель. Самое значимое, что он сделал в своей жизни, – повысил кассу отечественной музыкальной индустрии, отдав всю свою зарплату, чтобы пялиться на свою героиню.

Он продолжал нести далекое существование. Лишь зритель. Каждый раз, возвращаясь в пыльной электричке домой, он перебывал в нирване от увиденного: запах праздника щекотал нос, и запах цирка не давал ему покоя всю ночь. Актриса, певица и артистка. Эти три слова нервировали его самолюбие.

А кто я?.. Пыль. Сидящий в предпоследнем ряду, он луч- ше всех мог ощущать, как она пахнет, и каждый раз этот запах был разным. И только он видел, как их взгляды встре- чаются. Его сердце сжималось. А она смотрела сквозь него, глаза её были стеклянными, она просто делала свою работу. Лишь запах её всегда был живым и настоящим. Он возбуждал каждого мужчину, заставлял каждого выбраться на сцену и схватить её. Ему было тошно от осознания, что ими двигал лишь животный инстинкт. Любуясь её движениями, он словно старался прочесть понятную книгу. Но настолько тщательно старался он это сделать, как не старался никто иной, ни один слепой, что ощупывает очертания букв при чтении. Она несла праздник, заставляла каждого зрителя окунуться в мир иллюзии и надеть розовые очки.

Её плавные движения, невероятные, неподдающиеся законам физики движения дарили ощущение непередаваемой мотивации делать что-то великое, поражать, заставлять людей хлопать, восклицать. Систола прыгала вверх, зрачки рас- ширялись, а организм переставал контролировать дыхание. Спектр видимости сужался настолько, что просто было неважно – кто сидит сбоку. Рецепторы и рефлексы возмущения атрофировались, и прожектор светил лишь на неё, пе- реливаясь всеми цветами радуги. Изящный обман дарила она со сцены. Зрители готовы были верить, что мир стоит на четырёх слонах, что мы будем жить вечно, что голод и глобальное потепление – это лишь очередная профанация. Разве это важно?! Она будит тщеславие каждого, будит и спрашивает: «А слабо ли тебе сделать это?» – «Слабо», – отвечает он и жадно, не разжевывая, глотает её запах, не де- лясь ни с кем из тех голодных хищников, что не могут рас- смотреть в ней гения.

Он неспешно поднимается и словно впервые, но точно зная – чего хочет, направляется к сцене. Словно маньяк, он идёт уверенно, аккуратно ступая на пол, не пугая зрителей (и его на самом деле никто не видит), он крадется к ней как хищник. Освещение приглушённое, он смотрит вперёд из- под лба, а глаза полны необратимой уверенности идти только вперёд и больше никуда. Все были слишком заняты, чтоб замечать такую мелочь – как он. Перед самым броском на лань, тигры всегда прибавляют скорость, они приседают так низко, что кажется – сливаются с землёй, но, агрессивно оттолкнувшись от почвы, они бросаются на жертву, напра- вив когти ей прямо в глаза.

Это был странный поступок, будто она – не любовь его жизни, а вечный враг, что не даёт покоя. Это вроде вообра- жаемого героя, что живёт у шизофреника в голове, и бедняга каждый раз пытается выгнать его из своего сознания, борется и убивает этого гостя снова и снова. Сегодня этим больным снова стал он. Каменные «лбы», что якобы охраняли сцену, спали с открытыми глазами и не замечали, как кто-то ломится на сцену.

Он разогнался и правой ногой взмыл на сцену. Музыка потеряла тональность, гости издали привычный жест для паники – взвыли от неожиданности и схватились за головы. Он крепко сжал ее голову обеими руками, чтобы та не могла сопротивляться, и поцеловал. Концертный кокошник, красовавшийся на её макушке, с треском упал. Бельяна не поняла – от чего ей нужно спасаться. Он убежал. Все произошло мгновенно...

Глава 4

Я танцевала на сцене, взгляд был стеклянным, а мозг отключенным, потому что я помнила свои обязанности наизусть. Механические движения заводили в радостный хоровод всех зрителей, и никто не подозревал о выходе ситуации из-под контроля, даже несмотря на то, что три дня назад случилась подобная ситуация. Глупые охранники, стоявшие «для мебели», не смогли вовремя сориентироваться. Бельяна вместе с группой в очередной раз сидела на приёме у городского участкового с дачей показаний.

«Этот ублюдок настолько быстро все делал, что я впервые не успела сгруппироваться, чтоб оказать сопротивление. Что-то липкое, совершенно мерзкое присосалось к моим губам, не спросив на то разрешения...» – эти строки она уже писала в дневнике, ведь это не то, что обычно говорят при полицейских показаниях. На самом деле она чувствовала, что этот самый ублюдок и прошлый дебошир – один и тот же человек, но у неё не было доказательств и даже полной уверенности в том, что оба инцидента связаны с одним и тем же мужчиной. Учитывая тот факт, что сама она была с большими странностями, то не чувствовала страха и не ощущала паники, а старалась понять – зачем он это делает.

Обыкновенный фетишист?.. Нет, что-то в его поступках было другое. Мотив, слова... да и вообще – может, это были два разных человека?.. Как я могу давать характеристику прежде, чем удостоверюсь в этом?

Она сидела дома на своём любимом месте в зале, который имел трапецевидный уголок: возле широкого окна был большой подоконник, уложенный пушистыми подушками, она взбиралась на него с кружкой горячего и долго смотрела на хаотичный город.

«Хорошо быть свободным от тела», – подумала она. Он совершенно не был скован своими предрассудками (услышавэто,онбывдовольпосмеялся). Он ушёл наверняка даже не подозревая, что его уже все осуждают. Шагая и смотря на жертву, ему было плевать на мнение общества, что полно штампов в своем мироощущении, что якобы оно знает, что хорошо, а что плохо, – прочитав о том в дешевом чтиве или увидев по телевизору. Люди, считающие, если что-то провозгласила рука правления, то это верно, а то, что сделал некий индивид, решив самостоятельно, – это преступление. Он же был свободен!.. Он будто ворон, что накопил мешок лесных законов, перебирающий их по ночам и гордясь своей добычей. Он ни с кем не делился своим пониманием и странным взглядом на жизнь, ведь «чёрных лошадок» избегают. Он свободен от тела, он его не слушается.

Вылетает из этого плотного спального мешка, чтоб рас- крыть крылья, избавиться от запаха дешевого парфюма, кото- рый выбирают все, отказывается пользоваться вещами масштабного производства и предпочитает носить тряпки. Антагонист в чистом виде, но тот, что несёт истинную прав- ду…

Глава 5

Дура, что я пью?!.. Посмотрев в чашку, она лишь тогда заметила, что в ней остался недопитый вчера коньяк с кофе, а она-то думала, что хлебает холодный чай.

Ночь делала с ним невероятное. Когда кошки уже готовятся рожать, они ведут себя, как минимум, странно, когда собаки и волки предчувствуют беду, они начинают выть и, по меньшей мере, ведут себя возбужденно. Когда его накрывает вдохновение, он ведёт себя неадекватно, а этого события с поцелуем он уже не помнил. Он мчался домой, чтобы схватить клочок бумаги и начать писать. Эта невероятная доза адреналина текла через нос, звенела в ушах, заставляла его чувствовать себя счастливым. Ноги сами несли его домой – он всё ещё был свободен от тела. Заряд энергии, мелькающий всплеск улыбки, снова потерянность... снова улыбка… Это пугало прохожих. Его несла неведомая сила домой. «Писать, писать, ни единой минуты покоя, вся ночь моя...» Эта странная особенность проявилась лишь в сорокалетнем возрасте. Раньше... раньше его возбуждала тяга к письму и те банальные вещи, что вдохновляют большинство. Раньше он был состоятельным, а теперь – без гроша в кармане, но свободен от своего тела. Вдохновение раскрывается, словно расцветающая роза, благоухающая, искрящаяся новыми оттенками божественного запаха. Вдохновение брызжет соком, выплескивается словно лава из вулкана, рассеивает тепло по всему телу и не даёт вернуться в реальность. «Это самый сочный, самый созревший фрукт – персимон жгучего оранжа, который я разорву жадными пальцами на дольки. Я проникну в его мелкие волокна, раскрою плоть, и оттуда взметнется, словно гейзер, токсичный сок». Его хочется пить всегда, потому что он вызывает сладкую зависимость, неодолимую жажду жадно пить с животной прытью. И семена, прячущиеся в ядре плода, – это и есть вдохновение. Порой приходится проделать огромный путь, чтобы достичь центра, достать драгоценное семя и взрастить новые деревья неисчерпаемого вдохновения. Это то чувство, когда от творческого голода у тебя пропадает аппетит, а здесь от ощущения экстаза у тебя текут слюнки и бегают зрачки. «Да, это лучше, чем оргазм, лучше, чем все мирские открытия и достижения. Вот оно – то наслаждение, которое я боялся забыть навсегда».

Он забежал в прихожую, на ходу скидывая башмаки. Это тот самый случай, знаменательный и памятный, который он утром отметит в календаре: он не спал всю ночь и провёл с пером без капли спиртного, без единой бутылки алкоголя. Он целое утро будет размышлять о том, что привело его к этому состоянию?.. И... он захочет вернуть его снова, чтобы опять писать, освободившись от тела, а значит и предрассудков, стереотипов, комплексов.

После бессонной ночи он решил перед началом рабочего дня немного освежиться. Спешно залез в душ и включил горячую воду. Высокий рост, к сожалению, не давал покоя его голове, которой он то и дело ударялся или об углы, или задевая потолок в маршрутке. На этот раз она запуталась в мелкой паутине, что висела в углу ванной комнаты, которая в свою очередь была выложена деревом, от этого пауки любили плести сети по углам. Он взглянул вверх и ощутил себя не одиноким. Справа от него в углу поселилась скромная семья пауков, делающая заготовки на зиму. То, что обычно готовят люди – варенье, соленые огурцы и томаты, – пауков не прельщало. Для своих заготовок они выбирали мух и сверчков, совмещая при этом приятное с полезным, они оказывали одолжение хозяину квартиры – освобождали его от назойливого писка мух. Его не удручала мысль, что в обществе привыкли ассоциировать паутину с неопрятностью. Как ранее, ему и сейчас было плевать, поэтому пауков он не трогал. Лишь одного на пальце он поднес ближе к свету и увидел у того голубой оттенок крови. А ведь и впрямь – пауки имеют голубой цвет жил. То, что мы называем их кровью, на самом деле – гимолимфа, а она не течёт по венам и артериям, потому что их у пауков нет. «Я вполне бы мог рассказывать это ей... она бы наверняка удивилась таким гостям у меня дома. Хотя, может, у нее фобия?.. Арахнофобия – боязнь пауков, и во мне она атрофирована. Я их даже не опасаюсь, потому что они стали моей семьёй. Кто-то заводит кошек, собак, морских свинок, попугаев, а у меня пауки – всем врагам назло». Он присмотрелся к семейке и увидел, что один запутался в своей же паутине, и это вопреки распространенному мифу, что пауки не могут запутываться в собственной паутине. Как же мы похожи с моей семейкой!

Мы сами куем своё счастье, а потом запутываемся в собственной судьбе».

Глава 6

Когда следующим утром я зашел к Тобиасу в комнату, он не хотел просыпаться, укутавшись плотнее от наступающего дня. Нахмурив свою физиономию, он произнёс:

–Ты опять пришел, чтобы сорвать мой налаженный график?

–Тобиас, наш с тобой график не отличается от тех прежних, которые у тебя на протяжении 35 лет.

– Этого нетможет быть.

– Почему же?

– Потому что мне всего восемнадцать.

Я совсем забыл. Тобиас страдает сразу несколькими заболеваниями, поэтому та коморбидность, которая в нём живёт уже долго, заставляет нас всегда быть очень осторожными с ним, так как один диагноз ярко влияет на другой, и из-за нашей неосторожности может пагубно повлиять на его психологическое состояние.

–

И