Пульс живой тьмы

Лежи, не шевелись, всё равно всё болит, — вяло шепчет внутренний голос.

Тело мелко трясет. В ногах глухо тянет, мышцы словно налиты свинцом. Хочется просто закрыть глаза, уткнуться лицом в сухую листву и не вставать. В носу свербит от запаха прелой земли и какой-то горькой дряни, похожей на полынь. Но упрямство не дает. Я не так устроена.

Вставай, Алария, иначе тут и сгниешь.

Вспоминаю отца. Он вечно ворчал, что характер у меня в мать — такой же прямой и упрямый. Иду вперед, даже когда ноги подкашиваются. С ним всегда было спокойно: пахло старой кожей его куртки и табаком, а тяжелая ладонь на плече сразу усмиряла любую панику. Маму я почти не помню. Только обрывки: мягкий смех и что-то теплое, светлое. Она ушла слишком рано, оставив после себя только эту пустоту и ворох неясных картинок.

Лес шумит глухо, сухие ветви трутся друг о друга с противным, надсадным скрипом, от которого зубы сводит. Хватит раскисать, вставай, — зло проносится в мыслях. В этом шуме вдруг всплывает его голос, четко, как наяву:

— Не останавливайся, Алария. Пока идешь — ты жива.

Тело перестает трясти, но внутри все еще сидит напряжение, не давая расслабиться. Лежать нельзя, нельзя давать себе даже минуту. Под затылком впивается в кожу острый сучок, напоминая, что я валяюсь в грязи.

Приподнимаюсь на локтях, и движение тут же стреляет в ногу. Боль резкая, тянущая, заставляющая на миг замереть. Плечо саднит, под одежду набилась земля и колючий мусор. Порез глубокий, ткань разошлась грязными лохмотьями. Кровь уже успела подсохнуть и липкой коркой стянула края раны.

Я поднимаю руку. Пальцы сводит от напряжения, и в ладони начинает проступать мягкий, живой свет. Я подношу его к ноге, по коже разливается жар, стягиваются края разреза.

Выпрямляюсь, осторожно переношу вес на ногу. Мышцы все еще сводит судорогой от долгого бега. Делаю шаг, затем еще один, стряхивая с ладоней налипшую прелую листву. Только убедившись, что не рухну, прибавляю ход. Мне нужно найти путь теней. Другого выхода просто нет.

Лес меняется. Деревья редеют, тени остаются позади, и впереди показывается просвет. Я выхожу на открытое место и замираю. Дальше тянется другая земля — сухая, в глубоких трещинах, затянутая плотной белесой коркой. Острые камни торчат из нее, как обломки костей. Воздух здесь тяжелый, с едкой горечью. Иду дальше, осторожно проверяя почву. Под подошвой то и дело с треском лопается соляная корка, и в этой пустоте звук кажется пушечным выстрелом. Слишком открытое место, я здесь как на ладони. Пот течет по виску, щиплет глаза, но я не поднимаю рук, боясь лишнего движения.

Ноги наливаются тяжестью, шаги замедляются. В какой-то момент тишину прорезает звук, тянущийся вой, совсем не похожий на ветер. Я застываю, вглядываясь в изломанные глыбы впереди. Там что-то шевелится. Это еще что за дрянь? В книгах о таких точно не писали, — сердце уходит в пятки, когда я вижу очертания существ.

Тела тяжёлые, приземистые, усыпаны шипами. Грубые костяные наросты торчат в разные стороны, они облеплены сухой грязью и пылью. Спины изогнуты, тянут вниз. В этих движениях нет ничего плавного. Только тяжесть. Там, где должны быть глаза — пустота. Ряды тёмных влажных углублений. Это неправильно. Живое существо не должно так выглядеть. И всё же они двигаются, перебирая мощными лапами и с мерзким скрежетом царапая когтями сухую землю.

Я замираю, стараясь даже не дышать. Начинаю отступать, медленно, нащупывая пяткой каждый сантиметр земли. Одна ошибка, один лишний звук, и всё. Взгляд прикован к ним. Они двигаются странно: не рыщут глазами, не принюхиваются, но в их движениях есть пугающая уверенность. Они точно знают, где что находится. Внутри всё холодеет, мышцы деревенеют, и каждый шаг дается с трудом, будто я иду сквозь густую смолу.

Только не смотри в сторону, только не споткнись, — твержу я про себя, сжимая кулаки до боли.

Переношу вес на другую ногу, стараясь не задеть острые камни. Но тишину всё же нарушает едва слышный хруст соляной корки. Один из них резко, дергано поворачивается прямо ко мне. В ту же секунду тварь срывается с места. Для такой массивной туши она несется слишком быстро, сокращая расстояние в несколько прыжков. В голове вспыхивает четкая, сухая мысль: не убежать.

Руки висят вдоль тела, ладони сами разворачиваются. Я собираю свет: сначала он еле тлеет глубоко под кожей, а потом выходит наружу мягким, теплым сиянием. Сила ползет по пальцам, поднимается к запястьям. Свет тянется от ладоней неровно, рвется, но я заставляю его замкнуться в тонкую оболочку. Пальцы уже начинает сводить от напряжения.

Монстр несется напролом. В последний момент, когда в лицо уже бьет вонь его шкуры, купол захлопывается. Тварь врезается в свет, ее заносит, но она не уходит. Она начинает кружить рядом, тяжело дыша и принюхиваясь к самой границе защиты. Kупол дрожит и идет рябью, приходится вливать в него силы.

Я никогда не держала щит так долго. Одно дело — тренировки с братом, когда всё спокойно, и совсем другое — здесь, когда сердце колотится в самом горле. Сила утекает сквозь пальцы быстрее, чем я успеваю ее восстанавливать.

Я лихорадочно оглядываюсь. Впереди, среди глыб, темнеет узкая щель в скалах — туда эта туша точно не пролезет. Это единственный шанс. Тварь на секунду смещается вбок, и я понимаю: сейчас или никогда! Я отпускаю купол. Воздух разрывает мой собственный крик — надрывный, хриплый, переходящий в визг от зашкаливающего адреналина. И я срываюсь с места.

Бег дается с трудом, ноги ватные и совсем не слушаются. Позади сразу слышится тяжелый топот. Удары лап о сухую корку земли такие мощные, что я кожей чувствую вибрацию. Они уже за спиной, слишком близко. По спине продирает холодный пот, заставляя выжимать из себя последнее.

Скалы уже перед носом, узкая щель почти рядом, еще пара рывков — и я внутри.

Но массивная туша перекрывает проход. Монстр разворачивается ко мне, я резко бью по тормозам, едва не падая. Оборачиваюсь назад и замираю: там уже не одна тварь. Их целая стая, они выстроились полукругом, отрезая все пути.

Злость, страх и бессилие скрутились в один комок. «Дура... это всё не просто так...» — бьется в голове. Всё было слишком легко, они просто дали мне уйти, зная, что я сама прибегу в эту ловушку и сдохну здесь. Райзгар даже руки пачкать не захотел.

Твари стоят и смотрят, и это ожидание выматывает сильнее боя. В их позах нет сомнения, только тупая уверенность. И вдруг они срываются — все разом, на той же жуткой скорости. Я вскидываю руки, выбрасываю вперед свет. Вспышка бьет по глазам, но толку ноль: они даже не притормозили, будто я в них из детской рогатки выстрелила.

И в этот момент в них врезается тьма. Густая, жирная, как деготь. Она бьет с такой силой, что монстров просто впечатывает в камни. Тела замирают, наткнувшись на невидимую стену. Я поворачиваю голову в сторону, откуда пришел удар.

Азар...

— Беги, Алария!

Я срываюсь с места. Ноги заплетаются, я почти влетаю в него на ходу. Азар ловит меня, больно прижимая к себе; его рука тяжелым грузом ложится на спину, фиксируя на месте. В голове набатом бьет одна мысль: Это всё из-за них. Это их ловушка, их игра. Но выбирать не приходится — либо эта тьма, либо зубы тех тварей.

Вокруг нас тут же вскипает тьма. Сначала она вьется у его сапог, жирная и тяжелая, а потом ползет выше, обвивая нас коконом. Она становится всё гуще, забивая собой пространство. Я кожей чувствую, как Азар напрягается. Внутри него ворочается такая силища, что это передается мне через прикосновение, отзываясь дрожью в костях.

Тьма смыкается над головой. Она не просто висит рядом — она ощутимо давит, отсекая все звуки снаружи. Визги монстров и шум ветра мгновенно исчезают, будто нас вырвали из мира и засунули в тесный глухой ящик.

Я мертвой хваткой вцепляюсь в его куртку, утыкаюсь лицом в плечо. Голос дрожит, и я уже не пытаюсь строить из себя сильную — просто прижимаюсь к нему как к единственной опоре.

— Где эти монстры... как ты прошёл... почему они тебя не тронули...

— Они боятся нас, Алария. Боятся нашего потока. А твой свет притягивает их.

Я отстраняюсь и смотрю ему прямо в лицо. В следующую секунду со всей дури бью его кулаком в грудь. Руке больно, его грудная клетка как каменная плита, но злость уже не остановить, она вылетает наружу вместе с хриплым дыханием:

— Это всё вы! Bы знали, что я сбежала и не остановили... хотели, чтобы я погибла здесь... тогда почему ты меня спас?!

— Райзгар приказал. Чтобы ты больше даже не думала о побеге... Мне жаль, Алария.

Хочется кричать дальше, швырять в него обвинения, выплеснуть всё, что накопилось, но я осекаюсь. Он здесь ничего не решает. Вся эта мерзкая игра — не его затея.

Райзгар...

Злость вспыхивает снова, но теперь она уже другая. Она больше не рвется наружу истерикой, а медленно оседает внутри, превращаясь в холодный ком под ребрами. Настоящая ненависть, какой я раньше никогда не чувствовала. Чистая ненависть к человеку, который способен вот так, ради своей выгоды или просто прихоти, играть чужими жизнями.

— Давай выбираться отсюда, — говорит он тихо.

Я понимаю, что проиграла. Убежать не вышло, и теперь остается только одно — вернуться и ждать, что он там еще решит.

Опускаю взгляд вниз. Вид у меня жалкий. Юбка разодрана в клочья, и в каждом шаге подол цепляется за ветки, мешая идти.

Азар ведет меня обратно, не снимая защиту. Тьма висит вокруг нас плотным куполом, гасит любой шорох и отсекает то, что осталось позади. Под ногами постоянно что-то хрустит — то сухой сучок, то острый камень, который больно впивается в подошву через тонкую туфлю. Я спотыкаюсь, едва не налетаю на него, но он даже не оборачивается.

Только когда мы заходим под густые кроны леса, он постепенно убирает мрак. Тень стягивается к его рукам и растворяется. Лес тут же оживает: слышны наши тяжелые шаги, треск ломающихся веток и далекий, противный скрип деревьев.

Азар молчит, и эта тишина давит на уши сильнее, чем недавний крик. В голове слишком много мыслей, они роятся, не давая вздохнуть, и я в какой-то момент просто не выдерживаю.

— Ты давно служишь ему?

— Да.

Ответил коротко, даже не обернулся. Это его спокойствие бесит больше всего. Я едва поспеваю за ним, задыхаясь и постоянно задевая плечом шершавую кору деревьев.

— Я же вижу, что ты не такой, как он. Не понимаю, как ты можешь... выполнять всё это.

Под ногой хрустнула крупная ветка. Азар прошел еще несколько шагов, перешагивая через торчащий корень, и буркнул, не оборачиваясь:

— Мы выросли вместе. Райзгар сильный правитель. Он думает о своем острове и людях.

— Ты бы ещё сказал, что он хороший... — с губ срывается нервный смешок, резкий, почти чужой, я качаю головой. — Я не сомневаюсь, что он сильный но сердца у него нет! — слова выходят быстрее, чем я успеваю их остановить, злость накрывает снова. — Я могла там умереть... а я ничего не сделала ни ему, ни его острову!

— Я следил за тобой. Ты бы не умерла в той долине.

— Что?! — я резко останавливаюсь. — То есть ты всё это время... пока я там пыталась выжить... просто наблюдал?!

— Я ждал момента.

— Значит ты такой же, как он! Бесчувственный! — я срываюсь на крик и иду вперёд быстрее, не желая больше его слышать.

Он резко догоняет меня, хватает за руку и дергает назад. Я не успеваю даже охнуть, как влетаю в него. Bоздух из легких выбивает, в глазах на миг темнеет. Пальцы впиваются в запястье, его кожа кажется неестественно горячей, почти обжигает. По руке проходит дурацкий, непрошеный отклик, от которого хочется зарычать на саму себя. Он наваливается сверху, прижимая меня к себе второй рукой; я чувствую твердость его груди и то, как его дыхание мажет по моему лицу. Расстояния вообще не осталось. Пытаюсь отпихнуться, но только сильнее вжимаюсь в его куртку.

Хватка на запястье вдруг исчезает. Вместо этого его ладонь ложится мне на щеку, грубо фиксируя голову, чтобы я не смела отворачиваться. Его пальцы шершавые и тяжелые.

— Успокойся! — рычит он прямо мне в губы.

— От него... — голос срывается на мгновение, но я продолжаю. — Я могла ожидать всего, чего угодно... но от тебя — нет!

Хватка на лице меняется: пальцы больше не сжимают челюсть, а просто лежат на коже почти невесомо.

— Я бы не дал им тебя тронуть!

В его глазах всё та же темень, но по тому, как он смотрит, тяжело и хмуро. Я понимаю: он правда не хотел, чтобы всё зашло так далеко. От этого прикосновения по шее пробегает странный холодок, а в голове на миг становится пусто и тихо, несмотря на весь хаос вокруг. Злость никуда не делась. Она просто перетекла на Райзгара, оставив Азару только горечь.

— Я не на тебя злюсь, — слова выталкиваются с трудом, через ком в горле. — Но ты мог выйти раньше...

Он не оправдывается. Стоит молча пару секунд, глядя куда-то мне за плечо, а потом едва слышно роняет:

— Извини.

И тут же убирает руку. Отворачивается, делает шаг назад, будто чертит между нами границу и не дает мне шанса что-то добавить.

— Надо идти быстрее. Скоро стемнеет, — бросает он уже на ходу.

Он идет вперед, не оборачиваясь. Я застываю на месте, глядя ему в спину. От него можно было ждать чего угодно — раздражения, очередного приказа или просто холодного молчания, — но только не этого тихого «извини». Я еще пару секунд стою, переваривая услышанное, а потом вздыхаю и иду следом.

Азар шагает размашисто, и мне приходится почти бежать, чтобы не отстать. Под ногами постоянно хрустит какой-то мусор, сухие листья липнут к грязным туфлям, а ремешок снова начинает нещадно натирать ногу. Я смотрю на его широкую спину и стараюсь просто не спотыкаться о корни, которые в сумерках кажутся живыми змеями.

Обратная дорога проходит почти в тишине. Иду за ним, стараясь не наступать на сухие сучья, но они всё равно предательски трещат под ногами. Мысли крутятся вокруг одного и того же: это всё не случайно. Райзгар всё просчитал, а Азар просто ждал момента, когда я дойду до края.

И всё равно я не могу злиться на него так, как следовало бы. Он не должен быть исключением, не после того, как позволил всему этому случиться. Но каждый раз, когда вспоминаю, как его тьма закрыла меня от тех тварей, как он держал меня, вся моя злость рассыпается. Что со мной не так? Почему я вообще чувствую эту дурацкую благодарность?

Азар приводит меня обратно к той же комнате. Он просто открывает дверь и отступает, давая войти. Я прохожу внутрь и слышу, что дверь остается открытой. Он не тянется за ключами, не пытается меня запереть. Просто так оставит? Без охраны? Я замираю посреди комнаты, не зная, радоваться этому или ждать нового подвоха.

— В конце коридора купальня, — говорит он буднично. — Вещи тебе принесут. И ужин тоже.

— Ты даже не закроешь пленницу?

— В этом больше нет нужды.

— Конечно. Я пленница не этого замка, а острова. И я уже поняла, что не выберусь. Остается только ждать неизвестно чего...

— Райзгар уже всё решил. Войны не будет, Алария. Но твоему брату придется согласиться на условия. Больше я сказать не могу.

— Зачем ты вообще мне это говоришь? — спрашиваю я, и голос предательски стихает.

— Не хочу, чтобы ты накручивала себя.

Он делает шаг назад к выходу.

— Спокойной ночи, Алария.

Дверь начинает медленно закрываться. В голове каша из того, что он сделал и чего не сделал, и прежде чем я успеваю прикусить язык, слова вылетают сами:

— Спасибо, Азар.

Я остаюсь одна, и тишина наваливается сразу. Мысли снова тянутся к лесу и Райзгару, но я обрываю их. Смысла нет, изменить уже ничего нельзя. Если продолжать жевать это в голове, станет только хуже.

Выхожу в коридор и иду до купальни — просто чтобы занять себя хоть чем-то. Теплая вода смывает грязь и пот, тело постепенно расслабляется, но тяжесть внутри никуда не девается. Кожа после горячей воды порозовела, а саднившие царапины теперь щиплет.

Возвращаюсь в комнату. На столе уже стоит ужин, а рядом — та самая девушка. Она оборачивается на звук шагов. В её взгляде нет ни капли злости или страха — только открытый, почти детский интерес.

— Ты вернулась, — говорит она легко. Эта простота в голосе звучит дико для такого места.

— Прости, что наврала тебе, — говорю я, глядя ей прямо в глаза. — За то, что обманула.

Она сразу отмахивается, плечо едва заметно двигается, как будто это и правда ничего не значит.

— Всё нормально. Меня, кстати, Дайна зовут.

— Алария, — отвечаю, и по тому, как она на мгновение замирает, понимаю — имя она уже слышала.

— Я слышала... ты из Асфира, — добавляет она тише, осторожно, но без страха.

— Да.

Она не отвечает сразу, разглядывает меня заново. Глаза скользят по моим рукам, где под кожей теплится свет, по шее, волосам. Она делает это слишком явно.

— Непривычно видеть такой свет, — говорит она, и в голосе теперь настоящее любопытство.

— А мне непривычно видеть столько тьмы, — отвечаю я, стараясь говорить спокойнее.

— Я всю жизнь здесь, в Некгаре, — она тихо усмехается. — Другого тоже не видела.

Между нами повисает пауза. Она не выдерживает первой:

— Ты же наследница Асфира. Разве ты не бываешь на встречах правителей?

— Нет. Этим занимается брат. Он правит, все решения на нем.

Она кивает, принимая ответ, но интерес в ней не гаснет. У меня же внутри ворочается кое-что поважнее.

— Тебя не наказали за то, что я сбежала? — спрашиваю я, ловя ее взгляд.

— Нет, — пауза затягивается. — Это был приказ правителя. Дверь не закрывать.

— Что?

Она чуть отворачивается, будто ей неприятно об этом говорить.

— Он велел мне зайти. Сделать вид, что я приняла тебя за новенькую служанку. Чтобы ты ничего не заподозрила и решилась на побег.

Теперь всё сложилось. Ни одного случайного шага. Всё выстроено заранее, просчитано до мелочей. Я всё это время шла ровно по его указке, позволяя вести себя в ловушку. Он не просто следит за мной, он дергает за ниточки. И я до сих пор не понимаю правил этой игры.

Глава 6

Просыпаюсь медленно. Сначала просто лежу и прислушиваюсь к телу: осторожно шевелю пальцами ног, веду плечом по простыне. Боли нет, вчерашняя свинцовая тяжесть ушла. Осталась только вялость в мышцах, но она не давит, а скорее успокаивает. В комнате пахнет остывшим воском и сухой травой.

В памяти сразу всплывает вчерашний вечер. Мы сидели с Дайной прямо на полу у стола, жевали остывшее мясо и болтали обо всем подряд. В какой-то момент я прыснула от ее шутки, и этот смех прозвучал дико в пустой комнате, слишком громко для каменных стен. Дайна вообще оказалась другой, никакой замковой спеси или страха, обычная, девчонка. Она рассказывала о себе просто, без нытья, но от ее историй у меня внутри все сжималось.

Мать у нее умерла от какой-то лихорадки, когда Дайна была совсем мелкой. Отец с братом только пили да кулаками махали — никакого покоя дома не было. Работа во дворце стала для нее не рабством, а спасением. Тут хоть кормят и крыша не течет. Я слушала ее, ковыряя пальцем край стола, и понимала, что мне ее не понять. У нее вообще никого нет. Ни единой живой души, чтобы просто выдохнуть и побыть слабой. От этих мыслей в груди заскребло.

У меня-то есть Авриэль.

Тоска бахнула так резко, что перехватило горло. Я скучаю по нему до дурноты. По его вечному ворчанию, по тому, как он садился рядом и молча чистил свой меч, по дурацкому чувству, что пока брат жив — со мной ничего не случится. На секунду меня так накрыло этой слабостью, что захотелось завыть в подушку.

Я резко выдыхаю сквозь зубы и открываю глаза, уставившись в потолок.

Хватит. Раскисла, дура.

Они думают, что испугали меня своими тварями, думают, что я буду сидеть здесь и дрожать, ждать, пока решат, что со мной делать. Нет. Не этого они от меня получат.

Поднимаюсь с кровати, тело слушается без сопротивления, подхожу к шкафу и распахиваю дверцы, и на секунду замираю — вчера здесь этого не было. Платья висят одно за другим, разные, лёгкие, откровенные, ткань тонкая, почти невесомая, местами прозрачная, с глубокими вырезами, с открытыми линиями, в них нет сдержанности, к которой я привыкла, но есть своя красота, чужая, непривычная, и от этого цепляющая.

Пальцы скользят по ткани, перебираю их одно за другим, останавливаюсь на светло-фиолетовом, цвет мягкий, но в нём есть глубина, тот самый оттенок, который держится в этом месте везде.

Натягиваю платье через голову. Ткань прохладная, скользит по телу и почти не весит. Шагаю к мутному зеркалу в углу и застываю. Цвет платья будто сливается с этим мрачным замком, зато светлые волосы и глаза на его фоне кажутся неестественно яркими, почти чужими. Выглядит... красиво, черт возьми.

Вырез на груди глубоковат, непривычно. А когда делаю шаг, ткань на бедре расходится, открывая слишком много ноги. Местами подол вообще почти прозрачный. По идее, надо бы разозлиться, содрать эту тряпку, но вместо этого я только упрямо вскидываю подбородок.

Поворачиваюсь боком, смотрю, как подол колышется у лодыжек, и тихонько прыскаю. Видела бы меня сейчас Нелли... точно схватилась бы за сердце и грохнулась в обморок. От этой мысли на душе становится капельку теплее.

Разворачиваюсь к двери, уже не сомневаясь. Пора посмотреть, как живёт Некгар и какие тайны он скрывает.

В коридоре воздух сразу кажется холоднее и плотнее. Каждая половица глухо отзывается на шаг. Только сейчас до меня доходит, что я шлепаю абсолютно босиком — пятки приятно холодит гладкий камень. Возвращаться за обувью лень, так что я иду дальше как есть.

По пути то и дело попадаются служанки. Они жмутся к стенам, уступая дорогу, но я кожей ощущаю их косые взгляды. Девчонки рассматривают всё: растрепанные светлые волосы, платье, лицо. Я не опускаю голову и не сбавляю ход. Спина прямая — пусть смотрят, мне плевать.

На повороте одна из девок застывает с тряпкой в руках и откровенно пялится на мои голые пальцы ног. Я на секунду притормаживаю, но тут же ухмыляюсь про себя. Дома я вечно носилась босиком по террасам и никого это не волновало. С чего бы мне здесь менять свои привычки? Я вскидываю подбородок и шагаю дальше, шурша подолом.

Большой холл проскакиваю без остановки. Направо и налево расходятся широкие галереи — туда, где начинается настоящий, жилой дворец, скрытый от парадных глаз. Каменные плиты под ногами отливают тем самым фиолетовым цветом. Свет здесь мягкий, он больше не раздражает своей чуждостью. Я ловлю себя на мысли, что замок выстроен идеально: каждая арка, каждая колонна стоят ровно там, где должны.

Лестницы, ведущие на верхние этажи, я сознательно игнорирую. Там наверняка хозяйские спальни, соваться туда без спроса — напрашиваться на неприятности. А вот весь нижний ярус открыт, будто меня специально приглашают осмотреться.

Первая дверь слева ведет в библиотеку. Захожу туда не думая и сразу останавливаюсь. Помещение уходит вверх гораздо выше, чем казалось снаружи: тяжелые стеллажи из темного дерева забиты книгами под самый потолок. Ряд за рядом, корешок к корешку. Воздух тут совсем другой — густой, сонный, насквозь пропитанный старой бумагой, кожей и пылью. Я медленно иду вдоль полок, просто ведя пальцами по корешкам переплетов. Внутри царит такой покой, что невольно хочется остаться.

Выхожу обратно и бреду дальше по коридору. Просто смотрю по сторонам. Замок постоянно меняется: узкие проходы сменяются залами с высокими колоннами, за ними открываются темные тупики со спертым воздухом, где на стенах висят мягкие гобелены. Повсюду этот фиолетовый камень с редкими белыми прожилками. От этой безупречной структуры веет такой силой и порядком, что это начинает пугать и притягивать одновременно.

Я шагаю не таясь, шлепая босыми ногами по прохладным плитам. И чем дальше пробираюсь, тем яснее понимаю: дворец больше не давит на плечи. Он будто затягивает в себя, позволяя рассмотреть каждый угол.

В конце длинной галереи я замечаю силуэт.

Женщина. Я узнаю её сразу — та самая, что стояла рядом с Райзгаром в зале. В памяти мгновенно всплывает её надменный взгляд, её голос, то, как она смотрела, и следом — момент, когда он поставил её на место, имя приходит почти сразу, словно лежало где-то рядом.