Что скажут люди?

Здание «Таймс» высилось вдалеке — словно сгорбленный жираф среди прочих строений. Свирепый ветер кружил вокруг него, безжалостно попирая всякое достоинство. Это был невоспитанный деревенский ветер-простофиля с грубоватым чувством юмора.

Женщины пробирались сквозь шквал, сгибаясь пополам и отчаянно сражаясь со своими истерзанными шляпами и юбками, извивавшимися на ветру. Некоторые мужчины поначалу находили это зрелище забавным — пока не ощущали, как их собственные шляпы подхватывает порыв и возносит к окнам четвёртого-пятого этажа.

Стайка бойких газетчиков ловко промышляла возвращением шляп мужчинам, стыдившимся непокрытой головы, словно наготы. Озорники метались между трамваями и автомобилями, рискуя жизнью ради десяти центов — как воробьи ради зёрнышка, — и чудом избегали гибели.

На западном конце Сорок второй улицы закат застыл, точно алый холст на выставке. Но вот стремительные тучи стёрли его, и шквалы дождя пронеслись по городу, будто залпы шрапнели, очищая улицы от толпы. Все бросились к ближайшему укрытию.

Натиск кончился так же внезапно, как и начался. Звёзды вспыхнули на небе — словно кто-то щёлкнул выключателем. На тротуарах, чёрных от влаги и ночи, струились отражения электрических огней. Все мостовые отливали, словно лакированная кожа.

Форбс сидел в тёмной комнате, кутаясь в халат, и наблюдал за электрическими вывесками, которые работали, точно серьёзные акробаты: девочка, прыгающая через скакалку; младенец, который смеялся и плакал; женщина, танцующая на проволоке; шина, не скользящая под дождём; величавое лицо сивиллы, подмигивающее и советующее жевательную резинку как панацею; котёнок, запутавшийся в нитках; сифоны, наполняющие бокалы — все эти автоматические электрические голоса, выкрикивающие слова из света.

Форбс жаждал снова оказаться среди толпы. Он не выносил одиночества и твёрдо решил выйти из номера. Его даже наполняла гордость при мысли о том, чтобы надеть вечерний костюм. И перед тем как начать одеваться, он отдал свой шёлковый цилиндр на отпаривание гостиничному камердинеру. Спустя время цилиндр сиял, точно эбеновая корона.

Форбс водрузил его на голову, бойко щёлкнул по тулье, развязно прошествовал к лифту, поклонился дежурной по этажу, словно королеве, спустился в главный обеденный зал и постарался выглядеть по меньшей мере герцогом. Он был рад, что одет по всей форме: остальные гости тоже блистали вечерними нарядами. Метрдотель приветствовал его с почтением и подал меню с надеждой во взгляде.

Он заказал больше, чем мог съесть, и постарался не побледнеть при виде цен.

Цветы, затенённые свечи, гобелены, фарфор, стекло и серебро, страстный скрипач, ведущий звучный оркестр — всё это давало ему ощущение царственной роскоши, у которой деньги берутся легче всего. Но радушие всего этого было завораживающим. Казалось, весь город присутствовал на большом приёме. Нью-Йорк давал бал.

Теперь он снова был в городе, но не как хозяин, а скорее как бедный родственник на чужом празднике. Он задерживался за своим одиноким банкетом, словно мальчик, отосланный от стола и вынужденный есть в одиночестве. Его изгнание казалось наказанием за то, что он небогат. Но пока его средства не иссякли, он будет притворяться.

Зал быстро пустел — наступало время оперы и театра. Но он задержался, не зная, куда пойти. Он делал вид, что никуда не спешит. У него, в сущности, было больше досуга, чем он мог вынести. И всё же он сидел, курил и тянул кофе, с высокомерием разыгрывая, что вовсе не жаждет общества.

Когда ушла почти последняя пара, он осознал, что его ожидает вечер унылого одиночества. Он также понял, что множество добромыслящих джентльменов возвели большие здания для развлечения одиноких людей и наняли талантливых актёров, чтобы те разыгрывали истории для их отвлечения.

Он попросил счёт, оплатил его крупной купюрой и пренебрёг сдачей с разорительным вздёргиванием бровей, принимая зажигалку для своей экзотической сигары.

Он помог вселить ложные представления в голову гардеробщика, щедро заплатив за краткое хранение шляпы, пальто и трости. С величавостью цесаревича инкогнито он проследовал к газетному киоску и спросил у агента Тайсона:

— Что сейчас идёт хорошего?

Тот перечислил текущие хиты, и некоторые названия странно точно совпали с настроением Форбса:

«Романс», «Бедная маленькая богатая девочка», «О, о, Дельфина!», «Пегги из моего сердца», «Дама туфельки», «Девушка-солнышко».

— Они в основном о девушках, — улыбнулся Форбс.

— В основном всегда о них, — усмехнулся агент. — Но есть и другие: «В рамках закона», «Дело Аргайла», «Пять франкфуртцев», «Годы благоразумия».

— Пожалуй, мне лучше посмотреть «В рамках закона». Я много слышал о нём.

— Не сомневаюсь. Уже несколько месяцев аншлаг.

— Неужели я не могу попасть?

— Боюсь, что нет. Вы один?

— Один.

— Один? Дайте подумать. Есть пара мест, заказанная одним господином, который за ними не явился. Не могли бы вы взять оба?

— Я мог бы положить пальто на одно место, — простонал Форбс, ощутив очередную иронию своего одиночества и скудости средств.

— Я бы разделил пару, но уже поздно продавать другое место.

— Я беру оба, — вздохнул Форбс и взмахом простился с красивой пятидолларовой бумажкой.

Мальчишка, крутивший вращающуюся дверь, указал ему путь к театру — прямо по улице — и получил щедрую плату за эту информацию. Вскоре Форбс был уже в фойе, но первый акт почти закончился. Не желая беспокоить уже сидящих зрителей, он остался стоять сзади, перегнувшись через перила.

Он мгновенно был захвачен монологом продавщицы, приговорённой к тюрьме за кражу, которой она не совершала, и предупреждающей хозяина, что сполна отомстит ему, когда вернётся. В разгар этого крика воинственной невинности Форбс услышал шелест платьев и обернулся: небольшая группа опоздавших входила в зал.

Впереди шла некая фигура, которую он принял за женщину, хотя всё, что он видел, — это высоченный головной убор, груду искусно уложенных волос, неописуемо изысканный оперный плащ, мерцающий до самого низа, где он переходил в каскад атласа.

Эта башня из тканей двигалась так, словно её несли на шесте, и Форбс не мог разглядеть внутри ни признаков человеческой фигуры, ни шага. Но он решил, что внутри скрывается личность: она остановилась, чтобы выслушать, что другая «груда тканей» сказала ей, и из обеих донёсся хихикающий смешок — или это было только шуршание платьев? В любом случае, это разозлило часть публики поблизости.

Группа прошла по боковому проходу, поднялась на несколько ступенек к крошечному пространству за ложей. С того места, где стоял Форбс, он видел, как билетёр помогает им снимать верхнюю одежду. Они не спешили застать остаток акта, а стояли и болтали, пока отчаявшийся билетёр ждал, не смея сделать им замечание, но страшась шума их вторжения.

Форбс следил за тем, как одна из этих «вешалок для платьев» освобождается от своих покровов. Откуда-то из хаоса поднялись две руки в длинных перчатках; они были странно изящны, делали движения, словно лебединые шеи, ныряющие в водяные лилии. Гирлянда тумана сошла, и появилась голова на шее, бюст, воздвигнутый на груде драпировок. Затем оперный плащ соскользнул в руки билетёра. И вот проступил замысел — явилась женщина.

Голова и шея оказались прикреплёнными к свитку плеч, а фигура, подобная колонне, поднималась от пола — странно колоннообразная, столь стройная, что талия была лишь едва намечена, лишь едва обозначен изгиб бёдер.

В иные эпохи костюм подчёркивал лишь отдельные части человеческого силуэта. Естественные линии искажались, извращались, превращались в карикатуру: рукава-баллоны, огромные фижмы или панье, похожие на вьючные сёдла мула, немыслимый ботокудский идеал турнюра, корсеты-песочные часы, концентрические обручи вокруг ног с кокетливо выглядывающими панталонами у щиколоток — поистине невероятные причуды моды.

Но теперь наряд едва ли служил маскировкой — не больше, чем золотая или бронзовая пудра, которой покрывают себя статисты в варьете. Под внешними покровами женщины скорее «оклеивали» себя, чем изящно драпировали формы. Пожалуй, так было разумнее и пристойнее.

И всё же Форбс смотрел на эту женщину так, как, должно быть, Адам смотрел на Еву, когда с его глаз спала пелена. Даже её волосы были почти полностью её собственными — уложены и разделены пробором с простой грацией. Головной убор казался чем-то причудливым: не бриллиантовая тиара, а чёрный гребень с парой жемчужин — словно переливчатая грудка птицы-лиры, хотя Форбс и не знал этого. Нить жемчуга обвивала её шею. Платье начиналось у вершин плеч, но обе его части соединялись лишь в самый нужный момент над грудью и чуть запоздало — на спине.

Ткань любовно облегала поясницу, бёдра и икры — так плотно, что между щиколотками приходилось делать V-образный вырез, чтобы вообще можно было ходить. Шлейф напоминал рыбий хвост — будто запоздалая мысль, лёгкое подрагивание. И так эта женская форма возникла из бесформенности, словно Афродита из морской пены.

Форбс был настолько ошеломлён, что ощутил всю неловкость человека, которого застали за разглядыванием женщины, только что вышедшей из прибоя в мокром купальнике. Он поспешно отвёл взгляд. Когда он снова посмотрел, она уже исчезла в багровой пещере ложи.

За ней последовали остальные женщины, а за ними — мужчины. Они уселись как раз в тот момент, когда опустился занавес.

Теперь Форбс почувствовал, что может занять своё место. Он нашёл билетёра, который провёл его по проходу. Форбс кланялся и бормотал «Прошу прощения» и «Благодарю вас» каждому, кто неловко и недоумённо отодвигался, чтобы пропустить его. Ему хотелось объяснить, что он не только что пришёл и вовсе не так глуп или медлителен, как кажется. Он положил пальто на свободное место и принялся изучать программку.

Голос, который должен был напомнить ему о ландолете, но не напомнил, привлёк его внимание и увёл взгляд к ложе. Он находился недалеко от опоздавших.

Они привлекали к себе немало внимания публики, но сами его не замечали. Громкость их разговоров и смеха шокировала бы Форбса в толпе фермеров; исходя от людей, явно богатых и привычных к городским обычаям, она изумляла.

Он ещё не видел лица той женщины, от которой успел увидеть так много остального. Она разговаривала с мужчиной внутри ложи, повернувшись спиной к залу.

Форбсу и в голову не пришло, что это могла быть та самая спина, за которой он следовал по авеню. Откуда ему было знать?

Эта спина была одета и закутана, и даже то знаменитое левое плечо прикрывал рукав. Эти «плечевые ножны», а не лопатки, были настолько поразительно обнажены, что Форбсу стало стыдно на них смотреть. Их обладательница, очевидно, не стыдилась выставлять их напоказ. Можно было не одобрять её дерзость, но нельзя было не восхититься её плечами. Когда она двигалась, пожимала плечами, смеялась или поворачивалась, чтобы что-то сказать, её изысканная кожа собиралась в складки и колыхалась, словно взбитые сливки.

Наконец рампы зажглись, занавес поднялся. Три женщины выстроились в профиль вдоль барьера, словно сидели на невидимых лошадях. Мужчины оставались лишь силуэтами на заднем плане.

Большая часть зала тонула во тьме, но люди в ложах были озарены светом, отражённым от декораций, — он согревал их, словно заря, пылающая над снежными вершинами.

И вот наконец Форбс увидел лицо, которого так нетерпеливо ждал. Оно не разочаровало его. Сначала она показала ему лишь профиль, но на нём лежал волшебный свет театрального мастерства. Однажды она повернула голову и бросила медленный, рассеянный взгляд вдоль тенистой долины зрительного зала. Она не могла его видеть, но он видел её — и нашёл её столь прекрасной, столь чарующе желанной, что у него перехватило дыхание от острой боли восхищения.

Лишь на мгновение её глаза словно грезили в полумраке, а затем она вновь повернулась к сцене. Это было похоже на расставание после тайного свидания. Внезапно чары развеял её взрыв смеха. Маленькая продавщица, ставшая шантажисткой, на сцене описывала свои попытки освоить светские манеры — как правильно разливать чай и притворяться, что получаешь от него удовольствие. Она выругалась — и зал взорвался хохотом. Раньше актёр всегда мог вызвать смех, произнеся «чёрт возьми». Теперь для этого требовалась женщина.

Шок от смеха вырвал Форбса из грёз, и он снова взглянул на ложу, чтобы разглядеть, с кем была эта женщина. Одна из них была миниатюрной, но совершенно безупречной. У неё было лицо дебютантки, обрамлённое седыми волосами матроны. Если возраст выдавала шея, жемчужное колье-ошейник умело скрывало следы времени. Она сидела чрезвычайно прямо и казалась холодной и надменной — пока очередная грубоватая реплика со сцены не вызвала у неё детский смех.

Другая женщина тоже смеялась — громко и открыто. Она тоже была красива, словно идеал Рубенса: пышные формы — щёки, подбородок, шея, грудь, бёдра. Ни один кубист не смог бы её изобразить — она была похожа на гроздь мыльных пузырей. Её лицо напоминало лицо огромного младенца.

Мужчины почти не выделялись — просто чёрные и белые силуэты.

Ни у кого из них не было той усталой скуки, которую Форбс считал главной чертой нью-йоркского богатства. Они были столь же оживлённы и неудержимы, как дети в цирке, дерущиеся за пакет с арахисом.

Один из мужчин наклонился вперёд и что-то прошептал; все женщины обернулись, чтобы послушать. Они забыли о пьесе, хотя на сцене разворачивалась напряжённая сцена. Они болтали и смеялись так громко, что публика начала возмущаться, а актёры на сцене выглядели расстроенными.

Форбс был поражён столь дурными манерами у столь красивых людей. Он недоумевал, как пьеса вообще может продолжаться. Он слышал, что актёры порой выходят из роли, чтобы осадить таких нарушителей спокойствия, и ожидал подобного столкновения сейчас.

Затем кто-то в зале зашипел. Кто-то отчётливо выкрикнул: «Замолчите!» Группа обернулась в изумлении и получила ещё один шипящий окрик. Тишина и стыд мгновенно утихомирили их. Женщины покраснели, словно взрослые девушки, которым грозит наказание. Огромный румянец разлился по их багряным спинам.

Форбс видел, что им хочется убежать, но какая-то отчаянная стойкость удержала их. Они пытались вскинуть головы с презрением, но толпа так полностью их укротила, что Форбсу стало жаль их — особенно её. Она была слишком прекрасна для публичного унижения.

Когда занавес опустился после второго акта, Форбс заметил, как один из мужчин в ложе встал и направился к выходу вдоль бокового прохода. Форбс знал этого человека. Его звали Тен Эйк — Мюррей Тен Эйк.

Форбс страшился снова пробираться сквозь узкий проход между коленями и спинками кресел, но наконец он увидел человека, которого знал. А этот человек знал женщину, с которой Форбс мечтал познакомиться.

Глава 5

Женщины, мимо которых он пробирался, буквально пронзали Форбса колючими взглядами и со стоном поднимались, сгорбившись, чтобы пропустить его. Они судорожно хватались за свои накидки, которые он нечаянно сбивал с плеч. Он задел изысканную шляпку, застрявшую на спинке сиденья, и случайно пнул шёлковый галстук, выпавший из проволочной вешалки, — тот откатился под впереди стоящий ряд. На мгновение ему захотелось поднять его, но, представив, каких усилий это потребует, он счёл испытание слишком мучительным. Сделав вид, что ничего не заметил, он двинулся дальше.

Никто не выглядел столь возмущённым, как тот мужчина, который незадолго до этого точно так же выбирался наружу, чтобы выпить во время антракта. Форбс понял, что тот отправился за спиртным, едва лишь прошёл мимо него. Сам же Форбс вышел не ради этого, а ради важной информации.

Он смиренно извинился, но продолжил свой путь. К тому времени, как он выбрался наружу, Тен Эйка уже и след простыл. Его не оказалось ни в фойе, ни среди мужчин, куривших на тротуаре, ни среди тех, кто перебегал улицу, спеша в одно из кафе, где всё равно не подавали кофе. В конце концов Форбс нашёл своего человека в курилке на нижнем этаже.

Тот попыхивал сигаретой и встретил нетерпеливый взгляд Форбса столь полным безразличием, что слова приветствия застряли у того в горле.

Чтобы оправдать своё присутствие в курилке, Форбс зажёг сигару — хотя понимал, что успеет сделать всего несколько затяжек. А сигара-то была отменная! В мире существует лишь ограниченное число по-настоящему хороших сигар.

Двое мужчин расхаживали взад-вперёд, пересекаясь на своих маршрутах, — столь же упорно игнорируя друг друга, как те двое традиционных англичан, что оказались выброшены на один необитаемый остров, но так и не были представлены друг другу.

Лишь когда Мюррей Тен Эйк швырнул на пол окурок и собрался уходить, Форбс наконец набрался смелости и заговорил — с присущим ему виргинским выговором:

— Прошу прощения, сэр, но вы ведь мистер Мюррей Тен Эйк?

— Да, — коротко ответил Тен Эйк. Только «да». И больше ни слова.

Форбс, сбитый с толку столь лаконичным ответом, предпринял ещё одну попытку:

— Полагаю, вы меня не помните.

Тен Эйк проявил едва заметный интерес. Если он и был снобом, то винил в этом исключительно собственные слабости.

— Кажется, да, но словом, я просто безнадёжен на имена и лица. Один человек вытащил меня из прибоя в Палм-Бич прошлой зимой — у меня была судорога, знаете ли. А через две недели я прошёл мимо него, не узнав. Когда понял, что натворил, — пожалел, что он не дал мне утонуть. Так что не принимайте на свой счёт, если я вас не помню. Кто вы такой? Вы спасали мне жизнь? Где мы встречались?

— В Маниле. Вы были

— О Господи благослови! Вы Харви Форбс! Ну, я — Он перевернул молитву задом наперёд. — Ну конечно, вы. — Теперь он был вполне радушен и хлопал Форбса по плечам обеими руками. — Но откуда мне было вас узнать, такого расфуфыренного? Я привык видеть вас в форме — фуражка, латунные пуговицы, сабля, обмотки. Тогда вы были лейтенантом. Держу пари, теперь вы полковник? А? Форбс покачал головой. — Нет? Ну, должны были бы. Вы спасли мне жизнь в этой Богом забытой дыре. И теперь вы здесь! Ну, я Выпьем.

— Нет, благодарю!

— Да, благодарю! — Он торопил Форбса вверх по лестнице, на улицу и в кафе, которое спорило роскошью с павлином. Поставив ногу на поручень, опершись локтем о стойку и загнув второй локоть вверх, они чокнулись под дружное «Будь!». А затем, опрокинув возлияния внутрь, старая дружба освятилась заново.

— Скажите, — спросил Тен Эйк, — вы один — или с кем-нибудь? Не отвечайте, если это вас уличит.

— Увы, — простонал Форбс. — Один, изгнанник на этом необитаемом острове.

— Что ж, я — маленький спасательный отряд. Вы здесь надолго?

— Не знаю. Меня направили на Губернаторский остров. Я должен явиться через неделю, вот и решил поглядеть на Нью-Йорк.

— Это ненадолго. Ничего не происходит, и в городе ни души.

Форбс вспомнил толпы, которые видел, и улыбнулся:

— Я видел трёх очаровательных дам в вашей компании.

— Рад, что они вам понравились. Идите знакомиться.

— Быть может, одна из них ваша жена. Вы женаты?

— Пока нет. Пока у меня есть здоровье и силы.

— Очень рад это слышать. Я уже начал бояться, что вы женились на той чудесной особе.

Тен Эйк покачал головой и рассмеялся.

— Кто? Я? Я женюсь на Персис Кабот?

— Это её имя? Что ж, почему бы и нет?

— Если бы вы её знали, вы бы не спрашивали «почему». Я не миллионер.

— Она не выглядит корыстной.

— Она и не корыстна. Деньги для неё ничего не значат; она не понимает, что это такое; она их просто швыряет. Она как яхта. Думаете, дорого её купить? Подождите, пока подсчитаете содержание. Персис — это ураган. С ней весело играть. Но вы должны пообещать не жениться на ней.

— Обещаю.

— Отлично! Идёмте. — Поднимаясь по лестнице, Тен Эйк говорил: — Терпеть не могу обязательств. Вечно хочется отплатить — за злое дело или за доброе. Вы тогда крепко запали мне в душу, Форбси, там, в Маниле, когда я был синий, больной и за миллион миль от дома. Должно быть, нет ничего, что так западает в душу, как визит, когда человек болен. Вы меня тогда на крючок подцепили, и я ваш — командуйте. Я запишу вас в кучу клубов и буду возить, пока вы не взмолитесь о пощаде. Если вы, конечно, хотите такого. Может быть, вы хотите, чтобы вас оставили в покое. Если так — вышвыривайте меня, когда я надоем.

Форбс отверг всякое расположение к одиночеству. Когда они дошли до головы прохода, ведущего в ложу, он приостановился. В нём сидела южная идея церемонной учтивости, и он предложил, чтобы Тен Эйк сперва испросил у дам разрешения представить незнакомца. Форбс обладал редким даром — употреблять слово «леди» без малейшего налёта мещанства.

И он никогда не забывал, что однажды сказал ему Тен Эйк: «Я люблю крайности общества. С высшими я лажу, на низших обожаю, но, Боже, как я ненавижу мещанскую душу».

Тен Эйк отмёл сомнения Форбса, втащил его в ложу и представил женщинам и двум другим мужчинам. Форбс был слишком взволнован, чтобы уловить хоть одно имя. Даже фамилия Персис ускользнула и от его памяти, и от внимания.

Тен Эйк устроил Форбсу блистательную рекламу — как блестящего солдата и спасителя жизней — и уступил ему своё кресло рядом с Персис.

На его низкий поклон почтения она ответила лишь птичьим кивком и полунамёком на улыбку.

Тен Эйк поверг Форбса в замешательство, сказав:

— Старушка, тебе придётся быть любезнее. Мистер Форбс не только спас меня из пучины, но и сказал мне, что вы — самое прекрасное создание, какое он когда-либо видел на земле.

Персис улыбнулась чуть теплее и прошептала:

— С его стороны очень мило.

Очевидно, она так привыкла к букетам в лицо, что они её ни оскорбляли, ни волновали. Но мисс — или всё же миссис? — словом, полная женщина вмешалась:

— Должно быть, он имел в виду меня. Моё зеркало говорит мне, что я смертельно прекрасна, и, Бог свидетель, меня на земле больше, чем кого бы то ни было.

Форбс оказался в тупике. Он не говорил тех слов, которые ему приписали, но отпереться не мог. Не мог он и оспорить у полной дамы права на похвалу. Он просто покраснел и благодушно улыбнулся всем сразу.

К счастью, в эту минуту погасли огни, и занавес поднялся со звуком, похожим на великое «Тсс!». Компанию раз одёрнули — и она смолкла. Форбс поднялся, чтобы вернуться на своё место, но Тен Эйк, стоявший у него за спиной, сильными руками вдавил его в кресло.

Он остался сидеть. Но пьеса уже не владела им. Он мог думать только об одном. Он был посажен у бока этого существа, которое заворожило его издалека и ужасало вблизи, — и чьей фамилии он до сих пор не знал.

Урок предыдущего акта недолго памятовали неугомонные. Один из мужчин — какой-то чудной коротышка — шепнул что-то Персис. Она рассмеялась и ответила. Остальным женщинам необходимо было рассказать. Они захихикали. Их голоса постепенно набирали высоту и громкость.

Когда вор на сцене выстрелил в стукача из револьвера с глушителем, мужчина в креслах под ложей был отчётливо слышен:

— Хоть бы кто изобрёл глушитель для лож.

И снова почти слышимые укоризненные взгляды из зала, и тишина опустилась, как саван.

В конце этого акта Форбс снова поднялся уйти, но Тен Эйк опять его удержал.

— Что делаешь после театра?

— Ничего.

— Идём с нами выплясывать тушканчика.

— Тушканчика! — ахнул Форбс. — Разве приличные люди

— Мы неприличные люди, — сказала Персис, — но мы выплясываем.

— Это единственное, что мы делаем, — сказала дама с дородством, чьё имя к тому времени он уловил как Уинифред.

Форбс с удивлением услышал, как говорит сам, словно с давними знакомыми:

— Когда я был в Сан-Франциско, лет шесть или около того назад, гулящие компании только начинали его на «Варварском берегу». А по дороге на Восток я как раз читал редакционную статью о том, что это безумство охватило Нью-Йорк, — но я не поверил.

— Это ужасно, — сказал коротышка. — Людей точно прорвало. Мэру следовало бы это прекратить.

— О, Вилли, не будь ханжой, — сказала Персис. — Сама знаешь, это здоровее, чем резаться в бридж день и ночь напролёт.

— И куда дешевле, — заметила седовласая.

— Это отвратительно, — настаивал Вилли. — Это неподобающе для порядочной женщины.

— Благодарю покорно! — сказала Персис тоном цинка.

Коротышка поспешил с извинениями:

— Я не о тебе, дорогая, разумеется; ты танцуешь его достаточно безобидно, но словом, мне просто не нравится на это смотреть.

— Твоя собственная мать учится, — сказала Уинифред.

— О, мать! — выдохнул Вилли. — Я от неё давно отрёкся.

Тен Эйк вмешался. Форбс теперь вспомнил, что он вечно вмешивался между крайностями в клубных ссорах в Маниле.

— Какая разница? — сказал он. — Все танцы для кого-то непристойны. Вальс и польку когда-то считали достаточно скверными, чтобы вылететь из церкви. Тушканчик пошл только тогда, когда его танцуют пошлые люди, а они и так будут пошлы где угодно. Тушканчик снова заставил людей дрыгаться. И это хорошо — и полезно. Несколько лет вообще нельзя было заставить людей танцевать. Теперь они пляшут утром, днём и ночью.