Песня простака

Дария Каравацкая

Песня простака

Куплет первый

Трынь-дрынь струна, трынь-дрынь струна — песнь во славу Филиппа короля! Трынь-дрынь струна, трынь-дрынь Да в пекло всё. Если еще здесь я стану распевать хвалебные песни, то сойду с ума сильно раньше, чем хотелось бы. Хотя, давайте серьезно, разве это кто-то заметит? Был шут чудаком, станет шут дураком Как бы там ни было, в этот раз под скрипы лютни спою другую вещь. Мою «Песню простака». В ней герой не рыцарь, не герцог, не король. А так, простой малец, которому в жизни однажды счастье изменило и ему спасли жизнь. А потом представился хороший случай и его чуть не высекли до полусмерти. О, право, интересная вещь! Трагичная, но со вкусом.

В одном далеком королевстве дело было. Если бы мог, рассказал вам и название, и меж каких гор королевство располагается. Да вот только жестокие войны приучили местных к самому главному: хочешь остаться жив — молчи. Потому видимо и народ у нас не из болтливых. Никто не расскажет, как справился с хворью, не расскажет о своем портном или башмачнике, который сделал пару чудесных сафьяновых сапог. И не назовет свое имя. А если назовет, то приукрасит так лихо и витиевато, что от имени останется лишь намек. Никто не осудит его за этот шаг. В замке и вовсе приняли официальный указ – лишать родного имени каждого, кто приезжает в эти стены на службу. Приезжаешь, на тебя глядит кто-то из королевской свиты и говорит: «Ну точно безумец этот малый, так его и назовем». Приятно познакомиться, кстати. Меня зовут Лефу. В ваших краях звучало бы совершенно безумно.

Королевство пусть и закрытое, но невероятно красивое, правда. Горы, озёра, море, леса, луга. Растения знают толк, где распускать свои самые яркие цветы. Вот и знать соседних государств так считает. Как там поётся?

Было три пташки у царской короны,Две вышли замуж, упорхнули за море.Берегись, третья пташка, не плач по ночам —Твой брак лишь путь к королевским мечтам.

Всё так, увы. Вот и сегодня очередная делегация пожаловала во дворец. Наши кухарки готовили всю ночь, виночерпий накануне заказал лучшее вино из провинции, весь замок гудел в предвкушении визита герцога Камиля де ла Рош. Вот здесь, пожалуй, и начнем нашу песню.

***

С чего начинается королевская трапеза? С маскарада. И понимайте это как хотите. Я же оказался у своего столика в комнате неподалеку от трапезного зала. Над столом висит кусок мутного стекла в облезлой деревянной раме, который здесь гордо называют зеркалом. Мое время маскарада пришло. В зеркале вижу глаза, что глядят с презреньем на выбеленное лицо, которое должно сделать меня забавным. Вижу презренье к синим треугольникам под глазами, которые должны изображать потешную печаль, но на деле выдают, что я дурно спал четвертую ночь подряд. Мой драгоценный колпак с бубенцами водружаю на голову и готов поспорить, что он давит на виски не хуже шлема. А это праздничное жабо душит меня, точно чья-то огромная лапа.

Но что поделать. Весь этот маскарад — Лефу. Наступает момент, когда ты срастаешься с той личиной, которую дарят тебе в замке. Рано или поздно перестаешь задавать себе вопросы «а что было бы, если бы я остался в деревне» или «что ждет меня здесь дальше». Просто смиряешься, смотришь в отражение на разукрашенную физиономию, готовый вот-вот ворваться в большой зал, где аромат жареного мяса перемешивается с лицемерием, а ты – главный лицедей, порой держишься честнее всех. Да, все это я. И другого меня скорее всего никогда не будет.

Мог бы я снять колпак? Оторвать жабо, бросить тесные двухцветные перчатки на пол и просто уйти? Даже если бы это позволял закон, я бы не ушел. Да и стыдно признать, никогда не хотел уйти. Сам не знаю почему.

– Лефу, ты готов? – окликает один из шутов, – Мы с Тордю чуть задержимся, он опять фруктов объелся, сбежал ну ты понял куда.

– Я почти готов, могу начать без вас.

– По рукам!

Поправляю колпак — бубенцы звенят так мерзко, виски пронизывает тысяча острых игл. Герцог, вероятно, уже омывает свои благородные ручки. Король вот-вот сядет во главе стола, потирая бороду и ожидая, что сегодняшний вечер пройдет без сучка и задоринки. В моей власти песни, акробатика, трюки и шутки Ха, шутки! Им нравится смеяться над ними. Но мы ведь не шутим, а говорим то, что они не решаются произнести вслух. Можно похихикать и сделать вид, что всё сказанное полная чушь, а в глубине сердца снять перед нами шляпу или чуть-чуть казнить.

– Ну что, Лефу, – говорю своему отражению по-традиции, – Сыграем.

Отражение молчит, только бубенцы едва заметно подрагивают. Я отворачиваюсь от столика и иду к двери в большой зал. Двухцветные сапоги мягко скрипят. Где-то за стеной уже раздается гул голосов и звон бокалов. Беру лютню в руки и выхожу. Пора.

Меня тут же встречает волна смешков и хохота. Предвкушение толпы плотно наполняет воздух. Я лукаво улыбаюсь им в ответ. Машу свободной рукой то тем, то этим, кривляюсь и хлопаю. Да-да, вот ваш любимый безумец, сейчас начнется потеха.

Король сидит во главе стола и довольно поглаживает бороду — добрый знак, видимо встреча проходит как надо. Ловлю его взгляд и он кивает мне в ответ. Значит можно начинать, музыка отвлекать не будет от переговоров.

Прижимаю к груди лютню, она немного теплая, старая, с царапиной на плоской деке. Пальцы сами находят лады на грифе. Перебираю тихонько, что-то напевая под нос... О чем же спеть? Пока подбираю слова, окидываю народ неспешным взглядом. Придворные плотно набили зал: маркизы, герцоги и графы надели свои лучшие бархатные наряды, их дамы пристроили на головах чудаковатые колпаки и шляпки. Часть королевской свиты суетиться у стен — молчат, чтобы их и не заметили.

Перебираю струны дальше и замечаю герцога. Камиль де ла Рош сидит на почетном месте с правой стороны от короля. Высоченный, широкоплечий. На вид не так уж стар как я думал, может лет тридцать пять ему или чуть больше. Крепкий малый, лицо и руки в полосках шрамов. Человек военный, не иначе.

А рядом с королем — пустое место. Куда же подевалась наша «третья пташка»?.. Внутри что-то дрогнуло, пальцы чуть не сбились с перебираемых аккордов. Я знаю, что буду петь.

Жил как-то дрозд, непутевая птица,Мечтал покорить он высоты,И желаний порочных скорее добиться.Пока его братцы питались червями,Он грезил лимонами под небесами.Взлетел бедолага, надорвавши крыло,Хоть знал он в душе, что лимоны – не то.Но тоска и надежда его погубили –Сидел бы в крапиве, где червями кормили.Вот так и бывает порой:Мечтал глупый дрозд о запретном,Теперь под стеною лежит он немой,И сам для червей стал десертом.

Зал рукоплещет, заливается смехом. Им понравилось – еще бы! Песня про глупую птицу, что может быть проще, не правда ли? Даже король хлопнул в ладоши раз, другой. Я выдаю глубокий поклон, и в этот миг в зале становится тихо, открывается высокая резная дверь, и церемониймейстер звучно объявляет о визите долгожданной принцессы. Уверен, она думала проскочить незаметно. Увы, не в этот раз.

Элоиза медленно входит в зал. Сегодня на ней платье небесно голубого цвета, точно такого как ее глаза... Белый шифон обрамляет ее тонкую шею, спадает по ключицам до линии высокого корсета, вышитого перламутровыми бусинами. Темные волосы собраны на макушке и только два локона аккуратно спадают на усыпанное бледными веснушками лицо. Каждый в этом зале смотрит на нее. Я не проверял, но чувствую это.

Она доходит до стола, ни разу не подняв взгляд с пола, король знакомит ее с герцогом, тот целует ее руку и заливается краской. Элоиза улыбается в ответ, наклоняется и что-то шепчет своему отцу. А после – я знал, что так и будет – встречается взглядом со мной. Кажется, она печальна. Мои губы сами растягиваются в лукавую ухмылку. Не успел я отложить лютню, как в зал вкатывается кубарем Тордю и начинает громко гоготать. О, нет, друг мой. Этим вечером все взгляды будут моими.

Я отдаю лютню в руки подвернувшемуся пажу, надеюсь, хоть этот не добавит струнной подруге царапин. Выхожу в центр зала, каждым шагом приближаясь к кульминации. Снимаю шляпу, господа. На этот раз буквально. Колпак летит звонко вверх, бубенцы звенят как перепуганные мыши. Все смотрят на меня, Тордю кривляет рожи где-то там в тени. Зрители ждут. Воздух наполняется томящим накалом внимания. Хотят увидеть что-то нелепое? Что ж, будет им.

Первым кульбитом сбиваю ногой шляпу вон, подальше к Тордю. Кровь пробежала по жилам, затуманила ту кристальную ясность, которая не дает мне покоя. И следом, не сбавляя темпа, второй кульбит – мир кувыркается вместе со мной: канделябры и торшеры рябят в глазах, ноги гостей выглядывают из-под столов, а где-то в толпе пестрит голубой огонек. Дамы, что поближе, визжат. Как мило! Становлюсь на ладони и подхожу к маркизам и герцогиням.

— Осторожней, мадам, — кричу я и аккуратно переворачиваюсь на ноги неподалеку, — не то упаду в ваши объятия. А знаете ли, зал еще не готов к потешной обескураженной физиономии вашего супруга. Давайте сперва разогреем гостей, а уж потом

Хохочут. Славно. Дамочка покраснела до ушей, а ее муженек нахмурил брови. Классика. Беру с ближайшего стола три апельсина и начинаю жонглировать. Один летит в воздух.

– Вот наш казначей, – киваю влево, не прекращая жонглировать, – такой же упитанный кругляш. Только, пожалуй, совершенно не сладенький.

Кидаю второй вверх, теперь перебирая оба поочередно одной рукой.

– А вот это барон де Монфор. Такой же любитель оранжевых камзолов. И, готов поспорить, внутри такая же кислятина.

Третий апельсин перехватываю ребром ладони.

– Герцог Ах, герцог де ла Рош. Наш гость – скорее уж каштан: снаружи зеленая шипастая кожура, а внутри – загадка. Может, сладко, а может, нет. Кто же его раскусит?

Жонглирую тремя фруктами медленно, словно впервые, а затем быстрее, добавляя процессу их любимый скучающе-печальный вид. Какой-то щедрый господин подкинул мне яблоко, подбрасываю его пяткой – сам удивлён, что получилось.

– О, а это кто у нас?.. Кто же тебя сюда против воли бросил? Кинули какому-то пареньку и не спросили, да? – половина королевского стола покосилась на Элоизу, но я промолчу. Оставьте свои домыслы при себе.

Яблоко замедляется в полёте, я смотрю на него, и зал затихает. А потом – хлоп! – ловко ловлю за спиной. Мгновение тишины. И взрыв хохота.

Тордю, бедняга Тордю. Зависть сжирает его живьем. Не в силах выдержать бремя тени, он вырывается к народу. Присаживается неподалеку от герцогини, складывает руки под мышками, подражая курице. Скручивает свои изуродованные губы в гримасу и говорит тонким, противным голоском:

– Ай-яй, какой кошмар! Этот шут подкрался ко мне и глядит в оба глаза! Ах, он, наверное, сейчас стащит мой титул и – кудах! – сережки!

Играй, мой друг, играй. Я слышу его клекот за моей спиной. Он выбегает, надев на голову салфетку, точно корону, и подражает королю – потирает невидимую бороду, выпячивает живот. Но никто на него даже не взглянул. Все глаза – на меня, а ведь я даже ничего не делаю. Стою, сложив руки на груди, и чуть улыбаюсь. И этого достаточно. Тордю понимает раньше меня, что соревноваться бессмысленно и уходит кривляться, глумиться куда-то к королевской свите у стены.

Легким плавным сальто – уверен, со стороны это выглядит именно так – я оказываюсь у родного колпака и поправляю свою шутовскую корону. Слышу звон бокалов, заливистый смех, чей-то кашель. А потом, когда я поворачиваюсь лицом к королевскому столу, встречаюсь с ней взглядом.

Элоиза Она не смеется. Губы плотно сжаты, руки устало сложены, подпирая подбородок. Но я вижу. Вижу, как ее глаза чуть-чуть прищурились, как дрожат уголки губ. Неужели принцесса прячет улыбку? От меня?.. Раз уж так, мне пора идти.

Кланяюсь, широко разведя руки. Колпак с бубенцами почти касается пола. Поднявшись, бросаю последний взор в банкетный зал. Король склонился к Герцогу и что-то говорит, ярко жестикулируя. Камиль медленно кивает, его лицо непроницаемо, только шрам на скуле белеет при каждом жесте. Так и не услышал что они обсуждали. Боюсь, что как всегда: земли, войны, деньги. Принцессу. А та не смотрит ни на отца, ни на очередного женишка. Только задумчиво перекатывать по тарелке из стороны в сторону что-то маленькое.

Больше нет сил. Я отворачиваюсь и выхожу.

***

На кухне все еще пышет жаром. Запах сушеных трав и тушеной дичи окутывает со входа. Здесь совершенно другой мир – без бархата, без лицемерия. Зато есть сажа у печи, сварливые голоса поваров, визг и ругань мальчишек, которые помогают по мелочи. Я проскальзываю к небольшому столу в углу, прислоняюсь спиной к стене и наконец позволяю себе выдохнуть. Колпак, мой извечный напарник, полежи со мной рядом.

– Боже, милый мой! На кого ты теперь похож, а? – раздается звонкий медовый голос, от которого у меня что-то теплое разливается под ребрами.

Моя Миэль выныривает из толпы поварят и дымовой завесы, вся в муке, с красными щеками. Как я ее не заметил сразу? Миэль шире любой другой кухарки, передник на ней штопан несчетное количество раз, но в этом теле собрано столько доброты и нежности Даже к таким, как я Сколько не набрать во всем королевском замке. Если и не первой, то второй матерью она стала мне по праву. И как же я за всю эту заботу ей благодарен! Может, зря не говорю ей об этом лично?.. Родной матери, кажется, так и не сказал ни разу. Во всяком случае, не помню такого. И вряд ли однажды вспомню.

— Похож? Думаю, на себя — на лучший экземпляр из возможных, — говорю изо всех сил бодро.

– Да молчи уж, – она тут же ставит передо мной полную до краев глиняную тарелку. Здесь и мясо, и подлива, и какой-то пирог с капустой, и ломоть хлеба, и даже заварное пирожное со сливочным кремом, – Ешь давай. Ты совсем осунулся, Лефу. Глаза вон как покраснели, скулы торчат. Скоро будешь как жердь для своего этого колпака. Ноги тебя не удержат!

Она ходит вокруг меня, хлопочет, причитает. Поправляет жабо, хотя оно давно уже потеряло праздничную форму безвозвратно. Как же ее руки пахнут домом! Луком, тестом и базиликом.

– Если ноги не будут держать, – улыбаюсь я, откусывая кусок хлеба, – стану ходить на руках. Не привыкать.

– Я тебе дам! – она шлепает меня полотенцем по плечу, – Никакой серьезности в человеке, сколько бы раз я ему не говорила, все бестолку

Рядом, из-за котлов, высовывается две взлохмаченные головы. Девчушки лет десяти, обе чумазые, с таким любопытством в глазах, какое не скроешь никаким кухарским чепчиком.

– Лефу, а это правда? – шепчет одна из них. – Принцесса выходит замуж? За этого герцога?

– Какой он? Симпатичный? – краснея, спрашивает вторая.

Я жую долго, напускаю особо задумчивый вид. Миэль смотрит на меня строго, но я знаю: ей тоже интересно.

– Все они на одно лицо, – говорю я после паузы. – Хотят много, а совести мало. Этот же еще и широченный, – развожу демонстративно руки. – Как тот шкаф в кладовой. И радости в нем примерно столько же.

– И что, принцесса за герцога-шкафа замуж пойдет? – не унимается маленькая кухарка.

– А разве у нее будут спрашивать?.. – Ответив, понимаю, что теперь аппетит пропал.

Миэль отгоняет девчонок одним лишь взглядом и садиться рядом со мной на скамью.

– Смотри не взболтни здесь лишнего, – тихо говорит она.

– Я шут, Миэль. Мой удел – говорить лишнее.

В этот момент скрипит дверь кухни. Входит сенешаль Декле. Я узнаю его по походке раньше, чем вижу лицо. Он идет так медленно, осторожно, с ровной осанкой – вот именно так и ходят те, кто привык носить на плечах не только пурпуэны и камзолы, но и чужие тайны. Декле стар, но статен. Тонкие седые усы складываются ниточкой над сморщенным ртом. Он ищет сощуренным взглядом что-то по кухне, пока не встречает меня.

– О, вот ты где, Лефу, – говорит он чуть хрипло, но при этом его четко слышно даже сквозь грохот кастрюль. – Давай, дружок, не расслабляйся. Банкет затягивается, другие шуты тоже устали. Крапу охрип, Тордю сбежал куда-то, двое других всем уже надоели. Готовься, ты нужен.

– Услышал, иду, – говорю я, погружая колпак на законное место. – Ни минуты покоя, всё королевство держится только на мне

– Давай-давай, герой, – с серьезным видом отвечает Декле, – если и ты свалишься там, обещаю, со всеми почестями вернем тебя Миэль на кухню.

Моя дорогая Миэль качает головой и крестит меня перед выходом. Выхожу в коридор, здесь сильно тише после кухни, но приглушенный гул, звон бокалов и звонкий смех уже доносится до меня из зала.

– Ну что, Лефу, – говорю себе по-привычке, – Сыграем. Еще разок.

Проигрыш

Куплет затянулся. Но в моей песне, прежде чем зазвучит новый куплет, наступает тишина. Именно в эту тишину вы шагнете вместе со мной.

Сложно понять сколько времени прошло с начала пира, да и кому теперь есть до этого дело – свечи в зале догорели наполовину, оплывший воск каплями застыл на подсвечниках, словно слезы утекающего времени прилипли к витиеватой бронзе. Воздух стал тяжелым, маслянистым: смесь нескончаемой череды блюд, дамского парфюма и кисловатого амбре от тех, кто перестал следить за мерой.

Я сидел на полу посреди зала. Ноги скрещены, колпак съехал набекрень, даже бубенцы, утомившись, молчат. Лениво перебираю аккорды лютни, не столько играя, сколько проверяя, а издают ли они какой-нибудь звук сейчас. Пальцы поочередно находят струну за струной в попытках собрать в этой какофонии что-то приличное. Да вот только кто будет это слушать? Часть гостей разошлась, сославшись на неотложные дела, а часть Где-то в углу маркиз, изрядно оценив работу виночерпия, попытался изобразить танец с собственной вилкой, но быстро остыл и рухнул обратно на скамью. Барон де Монфор спит, положив голову рядом с тарелкой рагу. А его супруга, та самая, что еще недавно краснела от моих колкостей, теперь сидит бледная, бедняжка, теребит кружева на рукавах и старается игнорировать мужа. За дальним столом втихаря обменивалась поцелуями парочка слуг, предполагая, что их никто не видит. Видно всех. Даже в темноте ночи.

Элоиза покинула зал еще до полуночи. Тихонько встала, поклонилась герцогу, что-то сказала отцу и вышла через потайную дверь за гардинами. Ее небесно-голубое платье мелькнуло у окна — и всё. Исчезла пташка. А герцог все-таки долго провожал ее взглядом, пока его не оторвал от грез король.

Их беседа с течением времени становилась всё серьёзнее.

Король Филипп подзывает сенешаля, шепчет ему на ухо, а после Декле исчезает на миг и возвращается с листом пергамента, чернильницей и гусиным пером. Филипп придвигает канделябр ближе, обмакивает перо, проводит по краю чернильницы и начинает строчить пометки, продолжая бурную беседу с герцогом Камилем де ла Рош.

Вот он. Ценный сладкий миг. Что ж, струнная подруга, придется нам пройтись еще немного. Кто как не шут должен оказаться рядом, когда двое достопочтенных господ в первом часу ночи сидят так воодушевленно над пергаментом? Кому, как не безумцу, дозволено приближаться к вельможам настолько близко, нагло заглядывая им через плечо? Увы — а может, слава Богу, — не каждый шут это понимает. Тордю знаком язык оваций и заливистого хохота. Если на него не смотрят, разинув рты, то весь труд впустую — так он считает. И пусть себе кривляется где-нибудь у скамьи, с которой начал доноситься свистящий храп. У меня есть дело другое.

Пальцы нащупали лады, я заиграл ту самую мелодию, такую старую, тягучую, которую так любят менестрели – песня о славных рыцарях, которые и в бою хороши, и короля восхваляют, и сердце дамы разбивают. Сыграю без слов, сейчас это ни к чему.

С лютней наперевес не спеша кружу по залу меж столов, перешагивая торчащие из-под столов туфли и подолы платьев. Никто не обращает на меня внимания – то, что нужно.

Приближаюсь к королевскому столу на расстояние шага, не ближе. Король не поднимает головы, Камиль сидит с прямой спиной, положив широкие ладони на стол, и внимательно слушает. Он не пьет. За весь вечер ни разу.

— не удержат, ваше Величество. — голос его, что меня поражало весь вечер, совершенно не вязался с обликом: размеренный, мелодичный, спокойный. Так мог бы говорить учитель или монах, переписывающий в келье жития святых. Ни тени воинственной грубости или басовитости. — Граница у гор — самая уязвимая. Если герцогство Амарантайское падёт, дальше — прямой путь к столице.

— Да-да, знаю, Камиль, знаю... — Король отвечает баритоном, хрипловатым, с медленной тяжестью. — Но с моря тоже жмут. Варвары эти треклятые перешли пролив на лодках, ума хватило не светиться на драккарах. Уже третий месяц жгут наши порты. Ни провинция Минар, ни Гарсан долго не выдержат такие набеги.

— Лодки — Камиль усмехается, но ему точно не весело. — Значит, разведчики. Ищут ваши слабые места.

— Ищут, ага. Не так уж сложно не заметить, что у нас больше нет флота. Береговая стража — сотня копий, да горсть лучников. Там даже дети с рогатками лучше справятся, чем эти

Король замолкает и чиркает пером по пергаменту. Я делаю вид, что замешкался с аккордом, чуть склоняю голову набок, будто прислушиваюсь к строю лютни.

— Мои люди держат берега не первый год. — Камиль говорит размеренно. — Мои земли не просто так зовут Островом Кузнецов. Вам знакомы мечи из драконьей стали? Наши ремесленники передают традиции только внутри острова. Снаружи каждый меч твердый, острый, как и полагается толковому мечу. А внутри, — Камиль заговорил чуть тише, — мягкое ковкое железо. Вязкое, пластичное. Клинок не сломать, даже когда придется рубить кости. И это я еще не говорю о самих воинах, ваше Величество. Они с пяти лет навсегда уходят из семей. Они с малых ногтей знают, что такое лук в человечий рост. К двенадцати бьют из арбалета. К восемнадцати — убьют по приказу, не вздрогнув.

— Я, честно сказать, давно слышу про ваши казармы. — Король откладывает перо, смотрит на герцога в упор. — Народ говорит, вы там не солдат растите. А нечто гораздо страшнее...

— Не солдат. — Камиль кивает. — Солдат можно нанять. Я ращу тех, кто никогда не узнает другой жизни. У них нет семей. Ни жен, ни детей. И никогда не будет. Есть только отряд, я и приказ. Вы не найдете таких воинов нигде в мире. Даже продажные наемники уступят моим людям в рвении к победе. Готов поставить на кон свой титул, что так оно и есть.

Лефу, ну ты и дурак... Я же слышал легенды. Про големов с островов, про железных людей в драконьей кольчуге, про непобедимых воинов, которые не спят, не едят, только рубятся с утра до вечера. Все думал — сказки для детей, чтобы те послушно ложились спать поскорей. А вот они. Псы Камиля.

И герцог продолжает:

— Мои люди идут в бой плечом к плечу со мной, ваше Величество. Я не прячусь за спины. Они знают: если я попрошу их умереть — значит, так надо. Если я велю побеждать — они победят. За десять лет я не проиграл ни одной кампании.

И раз уж король слушает так внимательно, раз уж попросил бумагу и перо для своих заметок — цена названа. И она высока. Предельно высока.

— Сколько их? — спрашивает Филипп.

— Тысяча мечей. Вернее, тысяча сто тридцать семь, если считать тех, кто восстанавливается после лихорадки. — Камиль называет цифру так же ровно, как назвал бы количество овец в отаре. — Две роты арбалетчиков. Конный отряд — двести копий. Половину направлю к горам, половину на побережье. Этого хватит, чтобы удерживать границы года три точно. Потом пересмотрим и дополним пробелы.

— Что взамен? — Король щурится. Он уже знает ответ. И я знаю.

Замираю, почти перестаю перебирать струны. Дыхание растворяется вместе с мелодией... Лютня выдает фальшивую ноту — я вовремя поправляю палец.

— Вы слышали моё предложение, ваше Величество. Оно неизменно,. — Герцог садится ровнее. Свет падает на его лицо, шрам на скуле белеет, как зарубка на дереве. — Союз, скреплённый кровью.

Цена войску – она. Элоиза.

Струна под средним пальцем издаёт внезапный громкий звук — кто-то из придворных оборачивается, но тут же теряет интерес. Шут и есть шут, кому какое дело.

Король снова склоняется над пергаментом. Начинается торг: не тысяча, а полторы; не три года, а пять; свадьба раньше, чтобы не тянуть Дальше они переходят на шепот. Впрочем, довольно. Суть уловил, нужные ниточки смотаны в клубок.

Я отхожу, делая вид, что увлекся песней. Никто не провожает меня взглядом. Даже король. У холодного камня колонны мысли начинают бойко звенеть под колпаком. Чем замок не базар? Там торгуются за быка, за мешок пшеницы. Здесь за кровь, за жизнь человека. Знает ли она свою скромную названную цену?..

Вопрос впился под ребра, как гадкая заноза. В голове шумит, хоть я не пью. Подхожу к высокому стрельчатому окну. Луна висит над замком как обезумевший глаз небосвода. Внизу, у стен, буйно шумит река. Несется вдаль, переплетаясь с горными ручьями в тугие косы, пока не впадет в море. Ее громкий шепот за последние годы стал мне так мил, так ценен, так необходим.