Мышка для дракона

Вкус его губ — горьковатый чай и что-то еще, мужское. Запах — сандал и этот вечерний холод, который он принес с улицы. Его вторая рука легла на ее талию, притягивая ближе, и сквозь свитер она чувствовала жар его ладони

А потом он отстранился.

Резко, почти грубо. Отпустил ее и отступил на шаг, тяжело дыша. Его глаза были дикими, растерянными, будто он сам не понял, что натворил.

— Простите, — выдохнул он. — Я не должен был.

— Ян Андреевич — начала она, но он перебил:

— Нет. Это неправильно. Я ваш преподаватель. Вы моя студентка. Я не имею права.

Он взял свое пальто и быстрым шагом направился к двери.

— Простите, — повторил он уже с порога, не оборачиваясь.

Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. Амелия осталась стоять посреди комнаты, оглушенная, с рассыпанными волосами и все еще горящими от поцелуя губами. Торшер отбрасывал на стену длинную одинокую тень.

Она медленно поднесла пальцы к губам и замерла.

Он поцеловал ее.

Он поцеловал ее и ушел.

Она не знала, плакать ей или смеяться. За окном выл весенний ветер, и в комнате, пропитанной светом и тишиной, было слышно только ее собственное, сбитое с ритма, дыхание.

— Не переживайте, — сказал он негромко. — Ерунда.

У двери подъезда она замерла в нерешительности. Приличия требовали поблагодарить и попрощаться. Но внутри — там, где еще полчаса назад клокотал ужас, — теперь разливалось что-то совсем иное. Теплое. Отчаянное. Ей не хотелось, чтобы он уходил.

— Может быть чай? — выдохнула она, глядя куда-то в район его воротника. — Вы замерзли. И руку надо обработать.

Ян помедлил. Его темные глаза изучали ее лицо с каким-то странным, трудночитаемым выражением.

— Если вы не против, — ответил он наконец.

Квартира встретила их запахом старых книг и сухих трав. Амелия зажгла торшер в гостиной, и комната наполнилась мягким, янтарным светом. Мебель здесь была старая, еще мамина: массивный книжный шкаф из темного дерева, продавленный диван с пледом, круглый стол с кружевной салфеткой. Никакого глянца, никакого современного минимализма — трогательный, чуть старомодный уют.

— Проходите. Извините за скромность, — пробормотала она.

Ян медленно прошел в комнату, оглядываясь с интересом, которого она не ожидала. Никакой снисходительности, никакой усмешки. Он рассматривал выцветшие обои в цветочек, старую хрустальную люстру, фотографии в деревянных рамках.

— Здесь особая атмосфера, — сказал он тихо. — В таких квартирах живут воспоминания.

Амелия замерла на полпути к кухне. От его слов что-то дрогнуло внутри.

— Моя мама умерла пять лет назад, — сказала она, не оборачиваясь. — Я живу одна.

Пауза. Тишина. Затем — его голос, мягкий, как прикосновение:

— Мне очень жаль.

Она кивнула и скрылась на кухне. Поставила чайник, дрожащими руками достала две чашки. Пока закипала вода, она слышала его шаги в гостиной: он ходил вдоль книжного шкафа, и это было странно интимно — чужой человек среди ее книг, ее мира.

Когда она вернулась с подносом, Ян стоял у открытого шкафа с томиком Цветаевой в руках.

— «Мне нравится, что вы больны не мной», — процитировал он, поднимая на нее глаза. — Любите Серебряный век?

— Люблю, — призналась она. — Особенно Блока.

— «Ночь, улица, фонарь, аптека», — проговорил он вполголоса. — Потрясающий ритм. Я в студенчестве болел Блоком. Потом остыл, но раннего помню наизусть.

Они заговорили о книгах — сначала робко, потом все увлеченнее. Оказалось, что он обожает Ремарка и Гессе, что в оригинале читает «Степного волка», что терпеть не может постмодернизм, но делает исключение для Фаулза. Амелия слушала и не верила своим ушам. Их вкусы совпадали до неправдоподобия.

— У вас потрясающая библиотека, — сказал он, скользя пальцами по корешкам. — Я так и знал, что вы — особенная.

На этих словах его рука замерла на тонкой тетради в мягкой обложке, непохожей на книгу. Амелия похолодела.

— А это что? — спросил он с интересом.

— Нет, пожалуйста, не надо, — она дернулась к нему, но было поздно.

Ян уже раскрыл тетрадь. Его взгляд скользнул по строчкам, написанным ее убористым почерком. Строчки прыгали, кое-где зачеркнутые и переписанные. Стихи. Ее стихи.

— Это вы написали? — спросил он, поднимая глаза.

— Это не серьезно, — выпалила она, чувствуя, как горят щеки. — Так, мысли вслух. Я никому не показываю.

— Можно? — он кивнул на тетрадь.

Она хотела сказать «нет», но он уже читал. Ян стоял в круге света от торшера и читал ее стихи — те самые строчки, которые она писала бессонными ночами, пряча от всего мира. Строчки о тишине, об одиночестве, о невидимой девочке, которая смотрит на звезды.

Когда он поднял глаза, в них было что-то новое. Что-то, отчего у Амелии перехватило дыхание.

— Талантливо, — сказал он хрипловато. — Очень. Вы даже не представляете, насколько.

Она покачала головой, отводя взгляд. Но он уже шагнул к ней. Тетрадь легла на стол, а его пальцы осторожно коснулись ее подбородка, заставляя поднять лицо. Свет торшера золотил его темные волосы, смягчал резкие черты, и в этот момент он показался ей не просто красивым — прекрасным. Как демон из старой поэмы. Как падший ангел, который ошибся адресом.

— Амелия, — прошептал он, и ее имя в его устах прозвучало как музыка.

Он поцеловал ее.

Сначала мягко, почти невесомо — будто спрашивал разрешения. Его губы были теплыми и чуть сухими. Она замерла, не в силах пошевелиться, не в силах дышать. Сердце колотилось так, что казалось — он слышит. А потом поцелуй стал глубже. Его рука скользнула на ее затылок, пальцы запутались в волосах, вытягивая шпильки. Волосы рассыпались по плечам. Она ответила — робко, неумело, но так искренне, как не делала ничего в жизни.

Вкус его губ — горьковатый чай и что-то еще, мужское. Запах — сандал и этот вечерний холод, который он принес с улицы. Его вторая рука легла на ее талию, притягивая ближе, и сквозь свитер она чувствовала жар его ладони

А потом он отстранился.

Резко, почти грубо. Отпустил ее и отступил на шаг, тяжело дыша. Его глаза были дикими, растерянными, будто он сам не понял, что натворил.

— Простите, — выдохнул он. — Я не должен был.

— Ян Андреевич — начала она, но он перебил:

— Нет. Это неправильно. Я ваш преподаватель. Вы моя студентка. Я не имею права.

Он взял свое пальто и быстрым шагом направился к двери.

— Простите, — повторил он уже с порога, не оборачиваясь.

Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. Амелия осталась стоять посреди комнаты, оглушенная, с рассыпанными волосами и все еще горящими от поцелуя губами. Торшер отбрасывал на стену длинную одинокую тень.

Она медленно поднесла пальцы к губам и замерла.

Он поцеловал ее.

Он поцеловал ее и ушел.

Она не знала, плакать ей или смеяться. За окном выл весенний ветер, и в комнате, пропитанной светом и тишиной, было слышно только ее собственное, сбитое с ритма, дыхание.

— Не переживайте, — сказал он негромко. — Ерунда.

У двери подъезда она замерла в нерешительности. Приличия требовали поблагодарить и попрощаться. Но внутри — там, где еще полчаса назад клокотал ужас, — теперь разливалось что-то совсем иное. Теплое. Отчаянное. Ей не хотелось, чтобы он уходил.

— Может быть чай? — выдохнула она, глядя куда-то в район его воротника. — Вы замерзли. И руку надо обработать.

Ян помедлил. Его темные глаза изучали ее лицо с каким-то странным, трудночитаемым выражением.

— Если вы не против, — ответил он наконец.

Квартира встретила их запахом старых книг и сухих трав. Амелия зажгла торшер в гостиной, и комната наполнилась мягким, янтарным светом. Мебель здесь была старая, еще мамина: массивный книжный шкаф из темного дерева, продавленный диван с пледом, круглый стол с кружевной салфеткой. Никакого глянца, никакого современного минимализма — трогательный, чуть старомодный уют.

— Проходите. Извините за скромность, — пробормотала она.

Ян медленно прошел в комнату, оглядываясь с интересом, которого она не ожидала. Никакой снисходительности, никакой усмешки. Он рассматривал выцветшие обои в цветочек, старую хрустальную люстру, фотографии в деревянных рамках.

— Здесь особая атмосфера, — сказал он тихо. — В таких квартирах живут воспоминания.

Амелия замерла на полпути к кухне. От его слов что-то дрогнуло внутри.

— Моя мама умерла пять лет назад, — сказала она, не оборачиваясь. — Я живу одна.

Пауза. Тишина. Затем — его голос, мягкий, как прикосновение:

— Мне очень жаль.

Она кивнула и скрылась на кухне. Поставила чайник, дрожащими руками достала две чашки. Пока закипала вода, она слышала его шаги в гостиной: он ходил вдоль книжного шкафа, и это было странно интимно — чужой человек среди ее книг, ее мира.

Когда она вернулась с подносом, Ян стоял у открытого шкафа с томиком Цветаевой в руках.

— «Мне нравится, что вы больны не мной», — процитировал он, поднимая на нее глаза. — Любите Серебряный век?

— Люблю, — призналась она. — Особенно Блока.

— «Ночь, улица, фонарь, аптека», — проговорил он вполголоса. — Потрясающий ритм. Я в студенчестве болел Блоком. Потом остыл, но раннего помню наизусть.

Они заговорили о книгах — сначала робко, потом все увлеченнее. Оказалось, что он обожает Ремарка и Гессе, что в оригинале читает «Степного волка», что терпеть не может постмодернизм, но делает исключение для Фаулза. Амелия слушала и не верила своим ушам. Их вкусы совпадали до неправдоподобия.

— У вас потрясающая библиотека, — сказал он, скользя пальцами по корешкам. — Я так и знал, что вы — особенная.

На этих словах его рука замерла на тонкой тетради в мягкой обложке, непохожей на книгу. Амелия похолодела.

— А это что? — спросил он с интересом.

— Нет, пожалуйста, не надо, — она дернулась к нему, но было поздно.

Ян уже раскрыл тетрадь. Его взгляд скользнул по строчкам, написанным ее убористым почерком. Строчки прыгали, кое-где зачеркнутые и переписанные. Стихи. Ее стихи.

— Это вы написали? — спросил он, поднимая глаза.

— Это не серьезно, — выпалила она, чувствуя, как горят щеки. — Так, мысли вслух. Я никому не показываю.

— Можно? — он кивнул на тетрадь.

Она хотела сказать «нет», но он уже читал. Ян стоял в круге света от торшера и читал ее стихи — те самые строчки, которые она писала бессонными ночами, пряча от всего мира. Строчки о тишине, об одиночестве, о невидимой девочке, которая смотрит на звезды.

Когда он поднял глаза, в них было что-то новое. Что-то, отчего у Амелии перехватило дыхание.

— Талантливо, — сказал он хрипловато. — Очень. Вы даже не представляете, насколько.

Она покачала головой, отводя взгляд. Но он уже шагнул к ней. Тетрадь легла на стол, а его пальцы осторожно коснулись ее подбородка, заставляя поднять лицо. Свет торшера золотил его темные волосы, смягчал резкие черты, и в этот момент он показался ей не просто красивым — прекрасным. Как демон из старой поэмы. Как падший ангел, который ошибся адресом.

— Амелия, — прошептал он, и ее имя в его устах прозвучало как музыка.

Он поцеловал ее.

Сначала мягко, почти невесомо — будто спрашивал разрешения. Его губы были теплыми и чуть сухими. Она замерла, не в силах пошевелиться, не в силах дышать. Сердце колотилось так, что казалось — он слышит. А потом поцелуй стал глубже. Его рука скользнула на ее затылок, пальцы запутались в волосах, вытягивая шпильки. Волосы рассыпались по плечам. Она ответила — робко, неумело, но так искренне, как не делала ничего в жизни.

Вкус его губ — горьковатый чай и что-то еще, мужское. Запах — сандал и этот вечерний холод, который он принес с улицы. Его вторая рука легла на ее талию, притягивая ближе, и сквозь свитер она чувствовала жар его ладони

А потом он отстранился.

Резко, почти грубо. Отпустил ее и отступил на шаг, тяжело дыша. Его глаза были дикими, растерянными, будто он сам не понял, что натворил.

— Простите, — выдохнул он. — Я не должен был.

— Ян Андреевич — начала она, но он перебил:

— Нет. Это неправильно. Я ваш преподаватель. Вы моя студентка. Я не имею права.

Он взял свое пальто и быстрым шагом направился к двери.

— Простите, — повторил он уже с порога, не оборачиваясь.

Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. Амелия осталась стоять посреди комнаты, оглушенная, с рассыпанными волосами и все еще горящими от поцелуя губами. Торшер отбрасывал на стену длинную одинокую тень.

Она медленно поднесла пальцы к губам и замерла.

Он поцеловал ее.

Он поцеловал ее и ушел.

Она не знала, плакать ей или смеяться. За окном выл весенний ветер, и в комнате, пропитанной светом и тишиной, было слышно только ее собственное, сбитое с ритма, дыхание.

— Не переживайте, — сказал он негромко. — Ерунда.

У двери подъезда она замерла в нерешительности. Приличия требовали поблагодарить и попрощаться. Но внутри — там, где еще полчаса назад клокотал ужас, — теперь разливалось что-то совсем иное. Теплое. Отчаянное. Ей не хотелось, чтобы он уходил.

— Может быть чай? — выдохнула она, глядя куда-то в район его воротника. — Вы замерзли. И руку надо обработать.

Ян помедлил. Его темные глаза изучали ее лицо с каким-то странным, трудночитаемым выражением.

— Если вы не против, — ответил он наконец.

Квартира встретила их запахом старых книг и сухих трав. Амелия зажгла торшер в гостиной, и комната наполнилась мягким, янтарным светом. Мебель здесь была старая, еще мамина: массивный книжный шкаф из темного дерева, продавленный диван с пледом, круглый стол с кружевной салфеткой. Никакого глянца, никакого современного минимализма — трогательный, чуть старомодный уют.

— Проходите. Извините за скромность, — пробормотала она.

Ян медленно прошел в комнату, оглядываясь с интересом, которого она не ожидала. Никакой снисходительности, никакой усмешки. Он рассматривал выцветшие обои в цветочек, старую хрустальную люстру, фотографии в деревянных рамках.

— Здесь особая атмосфера, — сказал он тихо. — В таких квартирах живут воспоминания.

Амелия замерла на полпути к кухне. От его слов что-то дрогнуло внутри.

— Моя мама умерла пять лет назад, — сказала она, не оборачиваясь. — Я живу одна.

Пауза. Тишина. Затем — его голос, мягкий, как прикосновение:

— Мне очень жаль.

Она кивнула и скрылась на кухне. Поставила чайник, дрожащими руками достала две чашки. Пока закипала вода, она слышала его шаги в гостиной: он ходил вдоль книжного шкафа, и это было странно интимно — чужой человек среди ее книг, ее мира.

Когда она вернулась с подносом, Ян стоял у открытого шкафа с томиком Цветаевой в руках.

— «Мне нравится, что вы больны не мной», — процитировал он, поднимая на нее глаза. — Любите Серебряный век?

— Люблю, — призналась она. — Особенно Блока.

— «Ночь, улица, фонарь, аптека», — проговорил он вполголоса. — Потрясающий ритм. Я в студенчестве болел Блоком. Потом остыл, но раннего помню наизусть.

Они заговорили о книгах — сначала робко, потом все увлеченнее. Оказалось, что он обожает Ремарка и Гессе, что в оригинале читает «Степного волка», что терпеть не может постмодернизм, но делает исключение для Фаулза. Амелия слушала и не верила своим ушам. Их вкусы совпадали до неправдоподобия.

— У вас потрясающая библиотека, — сказал он, скользя пальцами по корешкам. — Я так и знал, что вы — особенная.

На этих словах его рука замерла на тонкой тетради в мягкой обложке, непохожей на книгу. Амелия похолодела.

— А это что? — спросил он с интересом.

— Нет, пожалуйста, не надо, — она дернулась к нему, но было поздно.

Ян уже раскрыл тетрадь. Его взгляд скользнул по строчкам, написанным ее убористым почерком. Строчки прыгали, кое-где зачеркнутые и переписанные. Стихи. Ее стихи.

— Это вы написали? — спросил он, поднимая глаза.

— Это не серьезно, — выпалила она, чувствуя, как горят щеки. — Так, мысли вслух. Я никому не показываю.

— Можно? — он кивнул на тетрадь.

Она хотела сказать «нет», но он уже читал. Ян стоял в круге света от торшера и читал ее стихи — те самые строчки, которые она писала бессонными ночами, пряча от всего мира. Строчки о тишине, об одиночестве, о невидимой девочке, которая смотрит на звезды.

Когда он поднял глаза, в них было что-то новое. Что-то, отчего у Амелии перехватило дыхание.

— Талантливо, — сказал он хрипловато. — Очень. Вы даже не представляете, насколько.

Она покачала головой, отводя взгляд. Но он уже шагнул к ней. Тетрадь легла на стол, а его пальцы осторожно коснулись ее подбородка, заставляя поднять лицо. Свет торшера золотил его темные волосы, смягчал резкие черты, и в этот момент он показался ей не просто красивым — прекрасным. Как демон из старой поэмы. Как падший ангел, который ошибся адресом.

— Амелия, — прошептал он, и ее имя в его устах прозвучало как музыка.

Он поцеловал ее.

Сначала мягко, почти невесомо — будто спрашивал разрешения. Его губы были теплыми и чуть сухими. Она замерла, не в силах пошевелиться, не в силах дышать. Сердце колотилось так, что казалось — он слышит. А потом поцелуй стал глубже. Его рука скользнула на ее затылок, пальцы запутались в волосах, вытягивая шпильки. Волосы рассыпались по плечам. Она ответила — робко, неумело, но так искренне, как не делала ничего в жизни.

Вкус его губ — горьковатый чай и что-то еще, мужское. Запах — сандал и этот вечерний холод, который он принес с улицы. Его вторая рука легла на ее талию, притягивая ближе, и сквозь свитер она чувствовала жар его ладони

А потом он отстранился.

Резко, почти грубо. Отпустил ее и отступил на шаг, тяжело дыша. Его глаза были дикими, растерянными, будто он сам не понял, что натворил.

— Простите, — выдохнул он. — Я не должен был.

— Ян Андреевич — начала она, но он перебил:

— Нет. Это неправильно. Я ваш преподаватель. Вы моя студентка. Я не имею права.

Он взял свое пальто и быстрым шагом направился к двери.

— Простите, — повторил он уже с порога, не оборачиваясь.

Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. Амелия осталась стоять посреди комнаты, оглушенная, с рассыпанными волосами и все еще горящими от поцелуя губами. Торшер отбрасывал на стену длинную одинокую тень.

Она медленно поднесла пальцы к губам и замерла.

Он поцеловал ее.

Он поцеловал ее и ушел.

Она не знала, плакать ей или смеяться. За окном выл весенний ветер, и в комнате, пропитанной светом и тишиной, было слышно только ее собственное, сбитое с ритма, дыхание.

— Не переживайте, — сказал он негромко. — Ерунда.

У двери подъезда она замерла в нерешительности. Приличия требовали поблагодарить и попрощаться. Но внутри — там, где еще полчаса назад клокотал ужас, — теперь разливалось что-то совсем иное. Теплое. Отчаянное. Ей не хотелось, чтобы он уходил.

— Может быть чай? — выдохнула она, глядя куда-то в район его воротника. — Вы замерзли. И руку надо обработать.

Ян помедлил. Его темные глаза изучали ее лицо с каким-то странным, трудночитаемым выражением.

— Если вы не против, — ответил он наконец.

Квартира встретила их запахом старых книг и сухих трав. Амелия зажгла торшер в гостиной, и комната наполнилась мягким, янтарным светом. Мебель здесь была старая, еще мамина: массивный книжный шкаф из темного дерева, продавленный диван с пледом, круглый стол с кружевной салфеткой. Никакого глянца, никакого современного минимализма — трогательный, чуть старомодный уют.

— Проходите. Извините за скромность, — пробормотала она.

Ян медленно прошел в комнату, оглядываясь с интересом, которого она не ожидала. Никакой снисходительности, никакой усмешки. Он рассматривал выцветшие обои в цветочек, старую хрустальную люстру, фотографии в деревянных рамках.

— Здесь особая атмосфера, — сказал он тихо. — В таких квартирах живут воспоминания.

Амелия замерла на полпути к кухне. От его слов что-то дрогнуло внутри.

— Моя мама умерла пять лет назад, — сказала она, не оборачиваясь. — Я живу одна.

Пауза. Тишина. Затем — его голос, мягкий, как прикосновение:

— Мне очень жаль.

Она кивнула и скрылась на кухне. Поставила чайник, дрожащими руками достала две чашки. Пока закипала вода, она слышала его шаги в гостиной: он ходил вдоль книжного шкафа, и это было странно интимно — чужой человек среди ее книг, ее мира.

Когда она вернулась с подносом, Ян стоял у открытого шкафа с томиком Цветаевой в руках.

— «Мне нравится, что вы больны не мной», — процитировал он, поднимая на нее глаза. — Любите Серебряный век?

— Люблю, — призналась она. — Особенно Блока.

— «Ночь, улица, фонарь, аптека», — проговорил он вполголоса. — Потрясающий ритм. Я в студенчестве болел Блоком. Потом остыл, но раннего помню наизусть.

Они заговорили о книгах — сначала робко, потом все увлеченнее. Оказалось, что он обожает Ремарка и Гессе, что в оригинале читает «Степного волка», что терпеть не может постмодернизм, но делает исключение для Фаулза. Амелия слушала и не верила своим ушам. Их вкусы совпадали до неправдоподобия.

— У вас потрясающая библиотека, — сказал он, скользя пальцами по корешкам. — Я так и знал, что вы — особенная.

На этих словах его рука замерла на тонкой тетради в мягкой обложке, непохожей на книгу. Амелия похолодела.

— А это что? — спросил он с интересом.

— Нет, пожалуйста, не надо, — она дернулась к нему, но было поздно.

Ян уже раскрыл тетрадь. Его взгляд скользнул по строчкам, написанным ее убористым почерком. Строчки прыгали, кое-где зачеркнутые и переписанные. Стихи. Ее стихи.

— Это вы написали? — спросил он, поднимая глаза.

— Это не серьезно, — выпалила она, чувствуя, как горят щеки. — Так, мысли вслух. Я никому не показываю.

— Можно? — он кивнул на тетрадь.

Она хотела сказать «нет», но он уже читал. Ян стоял в круге света от торшера и читал ее стихи — те самые строчки, которые она писала бессонными ночами, пряча от всего мира. Строчки о тишине, об одиночестве, о невидимой девочке, которая смотрит на звезды.

Когда он поднял глаза, в них было что-то новое. Что-то, отчего у Амелии перехватило дыхание.

— Талантливо, — сказал он хрипловато. — Очень. Вы даже не представляете, насколько.

Она покачала головой, отводя взгляд. Но он уже шагнул к ней. Тетрадь легла на стол, а его пальцы осторожно коснулись ее подбородка, заставляя поднять лицо. Свет торшера золотил его темные волосы, смягчал резкие черты, и в этот момент он показался ей не просто красивым — прекрасным. Как демон из старой поэмы. Как падший ангел, который ошибся адресом.

— Амелия, — прошептал он, и ее имя в его устах прозвучало как музыка.

Он поцеловал ее.

Сначала мягко, почти невесомо — будто спрашивал разрешения. Его губы были теплыми и чуть сухими. Она замерла, не в силах пошевелиться, не в силах дышать. Сердце колотилось так, что казалось — он слышит. А потом поцелуй стал глубже. Его рука скользнула на ее затылок, пальцы запутались в волосах, вытягивая шпильки. Волосы рассыпались по плечам. Она ответила — робко, неумело, но так искренне, как не делала ничего в жизни.

Вкус его губ — горьковатый чай и что-то еще, мужское. Запах — сандал и этот вечерний холод, который он принес с улицы. Его вторая рука легла на ее талию, притягивая ближе, и сквозь свитер она чувствовала жар его ладони

А потом он отстранился.

Резко, почти грубо. Отпустил ее и отступил на шаг, тяжело дыша. Его глаза были дикими, растерянными, будто он сам не понял, что натворил.

— Простите, — выдохнул он. — Я не должен был.

— Ян Андреевич — начала она, но он перебил:

— Нет. Это неправильно. Я ваш преподаватель. Вы моя студентка. Я не имею права.

Он взял свое пальто и быстрым шагом направился к двери.

— Простите, — повторил он уже с порога, не оборачиваясь.

Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. Амелия осталась стоять посреди комнаты, оглушенная, с рассыпанными волосами и все еще горящими от поцелуя губами. Торшер отбрасывал на стену длинную одинокую тень.

Она медленно поднесла пальцы к губам и замерла.

Он поцеловал ее.

Он поцеловал ее и ушел.

Она не знала, плакать ей или смеяться. За окном выл весенний ветер, и в комнате, пропитанной светом и тишиной, было слышно только ее собственное, сбитое с ритма, дыхание.

— Не переживайте, — сказал он негромко. — Ерунда.

У двери подъезда она замерла в нерешительности. Приличия требовали поблагодарить и попрощаться. Но внутри — там, где еще полчаса назад клокотал ужас, — теперь разливалось что-то совсем иное. Теплое. Отчаянное. Ей не хотелось, чтобы он уходил.

— Может быть чай? — выдохнула она, глядя куда-то в район его воротника. — Вы замерзли. И руку надо обработать.

Ян помедлил. Его темные глаза изучали ее лицо с каким-то странным, трудночитаемым выражением.

— Если вы не против, — ответил он наконец.

Квартира встретила их запахом старых книг и сухих трав. Амелия зажгла торшер в гостиной, и комната наполнилась мягким, янтарным светом. Мебель здесь была старая, еще мамина: массивный книжный шкаф из темного дерева, продавленный диван с пледом, круглый стол с кружевной салфеткой. Никакого глянца, никакого современного минимализма — трогательный, чуть старомодный уют.