Мышка для дракона

Она думала о нем. О своих чувствах. О том, что сегодняшний вечер все изменил. Страсть затмила разум — теперь она понимала это выражение. Он не шутил, не играл, не был вежливым преподавателем с дешевым флиртом. Он хотел ее. По-настоящему. И она хотела его. И она была готова. Готова потерять невинность с этим мужчиной — отдать ему то, что берегла так долго сама не зная для кого.

От этой мысли стало жарко, несмотря на ночную прохладу.

Амелия подняла глаза к небу и замерла.

Там, среди звезд, что-то сияло. Сначала ей показалось — фейерверк, или спутник, или какое-то атмосферное явление. Но сияние росло, ширилось, и вдруг обрело форму. Огромный, переливающийся серебристо-голубым светом силуэт. Крылья. Хвост. Изогнутая шея. Это было похоже на дракона? Призрачного, сотканного из звездного света дракона, парящего в вышине.

Она зажмурилась.

Небо снова стало темным. Никакого сияния, никакого дракона. Только звезды — холодные, далекие, равнодушным.

— Показалось, — прошептала Амелия, потирая глаза. — Я просто устала.Ф

Она вернулась в комнату, но ложиться не стала. Укуталась в плед и села в старое мамино кресло с высокой спинкой. На коленях лежал раскрытый томик Фаулза — «Волхв», ее любимый. Она читала и перечитывала одни и те же строчки, не понимая смысла, и в груди росло что-то огромное, светлое, пугающее.

Когда за окном посерело и первые птицы запели в ветвях, Амелия взяла телефон. Пальцы дрожали, когда она набирала сообщение.

«Я жду тебя сегодня вечером у себя дома».

Ответ пришел через минуту.

«Я буду».

Она улыбнулась. Потом встала, умылась холодной водой и приняла решение. Впервые в жизни она прогуляет пары. Сегодня у нее есть дела поважнее.

***

Спустя пару часов Амелия шла по магазинам, выбирая то, о чем раньше даже не думала: красивое белье, шелковый халат, духи с тонким ароматом. И с каждым часом серая мышь отступала в тень, а на свет выходила другая Амелия — женщина, готовая любить и быть любимой. Женщина, чья скучная, размеренная, предсказуемая жизнь изменится этой ночью.

Навсегда.

Накрыло сразу. Черной волной, липким ужасом. Она ведь действительно ничего о нем не знает. Ничего. Кто он? Откуда? Почему в тридцать с лишним один? Такие мужчины не бывают одинокими. Таких мужчин разбирают, как горячие пирожки, и не отпускают. Она — серая мышь, невидимка, — и она поверила, что такой человек мог просто взять и влюбиться в нее? Как глупо. Как непроходимо, чудовищно глупо.

Ян удивленно посмотрел на нее. А потом вдруг расхохотался. Смех был искренним, почти мальчишеским, и от этого смеха волна ужаса схлынула так же внезапно, как и накатила.

— Господи, нет! — выдохнул он, все еще посмеиваясь. — Нет, Амелия. Я не женат. И никогда не был.

Она выдохнула. Облегчение оказалось почти физическим — словно с груди сняли бетонную плиту. Все остальное неважно. Совершенно неважно. Что бы он ни собирался ей рассказать — это не сможет быть хуже. Между ними нет преграды. Нет кольца на его пальце. Нет другой женщины, которая имеет на него права.

— Слава богу, — прошептала она, и слезы облегчения покатились по щекам.

Он хотел что-то сказать — она видела, как шевельнулись его губы, как он набрал воздух для каких-то важных, трудных слов. Но она не дала ему договорить.

Амелия подалась вперед и поцеловала его сама. Первая. Это было смело, немыслимо, совершенно на нее не похоже — и оттого еще более пьяняще. Она обхватила его лицо ладонями, притянула к себе и поцеловала — глубоко, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всю свою благодарность за то, что он свободен. Свободен и с ней.

Ян ответил мгновенно. Его руки скользнули по ее плечам, по спине, прижали ее к себе с такой силой, что дыхание перехватило. Поцелуй стал жадным, требовательным, голодным. Она чувствовала, как его пальцы зарываются в ее волосы, как его дыхание становится частым и горячим. Мир за окнами машины перестал существовать. Были только они двое, и холмы вокруг, и багровый закат, и эта невыносимая, сладкая близость.

— Что ты хотел сказать? — прошептала она, когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха. Губы горели. Голова кружилась.

— Потом, — выдохнул он. Его глаза потемнели, стали почти черными. — Все потом.

И он снова поцеловал ее.

На этот раз поцелуй был другим — медленным, тягучим, исследовательским. Его губы спустились ниже, к шее, к ямочке над ключицей, и по телу Амелии пробежала дрожь, какой она не знала никогда в жизни. Его руки путешествовали по ее телу — плечи, талия, бедра. Пальцы скользили по позвоночнику, очерчивали контуры, изучали. Она чувствовала себя инструментом, на котором играет виртуоз. Каждое прикосновение рождало новую ноту, новый оттенок этого странного, незнакомого ей прежде желания.

— Ян, — выдохнула она, не узнавая собственный голос. Он звучал низко и страстно, как звучат голоса женщин в кино.

Он оторвался от нее с видимым усилием, и она заметила, что руки его дрожат.

— Нам пора возвращаться, — сказал он хрипло. — Пока я не сделал того, о чем мы оба можем пожалеть.

Она не сказала ему, что ни о чем бы не пожалела. Не сейчас. Не с ним

***

Ночью Амелия не могла уснуть. Она ворочалась в постели, сбрасывала одеяло, снова натягивала. В квартире было душно, впервые за много лет. Стены, всегда дарившие ей уют и защиту, теперь давили. Хотелось воздуха. Хотелось свободы. Она хотела его — рядом, здесь, сейчас.

Амелия встала, накинула плед и босиком прошла на балкон.

Весенняя ночь ударила в лицо прохладой и влажностью. Пахло талой водой, сырой землей и чем-то цветочным, едва уловимым. Город внизу мерцал огнями, но небо над ним было ясным и звездным. Амелия вдохнула полной грудью. Прохлада немного отрезвила, но не погасила того огня, что горел внутри с того самого мгновения в машине, когда она первой поцеловала его.

Она думала о нем. О своих чувствах. О том, что сегодняшний вечер все изменил. Страсть затмила разум — теперь она понимала это выражение. Он не шутил, не играл, не был вежливым преподавателем с дешевым флиртом. Он хотел ее. По-настоящему. И она хотела его. И она была готова. Готова потерять невинность с этим мужчиной — отдать ему то, что берегла так долго сама не зная для кого.

От этой мысли стало жарко, несмотря на ночную прохладу.

Амелия подняла глаза к небу и замерла.

Там, среди звезд, что-то сияло. Сначала ей показалось — фейерверк, или спутник, или какое-то атмосферное явление. Но сияние росло, ширилось, и вдруг обрело форму. Огромный, переливающийся серебристо-голубым светом силуэт. Крылья. Хвост. Изогнутая шея. Это было похоже на дракона? Призрачного, сотканного из звездного света дракона, парящего в вышине.

Она зажмурилась.

Небо снова стало темным. Никакого сияния, никакого дракона. Только звезды — холодные, далекие, равнодушным.

— Показалось, — прошептала Амелия, потирая глаза. — Я просто устала.Ф

Она вернулась в комнату, но ложиться не стала. Укуталась в плед и села в старое мамино кресло с высокой спинкой. На коленях лежал раскрытый томик Фаулза — «Волхв», ее любимый. Она читала и перечитывала одни и те же строчки, не понимая смысла, и в груди росло что-то огромное, светлое, пугающее.

Когда за окном посерело и первые птицы запели в ветвях, Амелия взяла телефон. Пальцы дрожали, когда она набирала сообщение.

«Я жду тебя сегодня вечером у себя дома».

Ответ пришел через минуту.

«Я буду».

Она улыбнулась. Потом встала, умылась холодной водой и приняла решение. Впервые в жизни она прогуляет пары. Сегодня у нее есть дела поважнее.

***

Спустя пару часов Амелия шла по магазинам, выбирая то, о чем раньше даже не думала: красивое белье, шелковый халат, духи с тонким ароматом. И с каждым часом серая мышь отступала в тень, а на свет выходила другая Амелия — женщина, готовая любить и быть любимой. Женщина, чья скучная, размеренная, предсказуемая жизнь изменится этой ночью.

Навсегда.

Глава 8. Инициация

Есть вещи, которые невозможно описать словами, — и именно поэтому о них пишут книги. Тысячи книг. Тысячи лет. Тысячи авторов бьются над одной и той же задачей: поймать любовь за хвост, препарировать, разложить на составляющие. А она ускользает. Любовь — не сумма компонентов. Не формула. Не сюжет. Это стихия. Она приходит не тогда, когда ты готов, а тогда, когда ей вздумается. И ломает все твои планы, все твои защиты, все твои представления о себе.

Амелия думала об этом, стоя у окна и глядя, как вечернее солнце золотит крыши соседних домов. Через час придет он. Через час начнется то, чего она никогда не знала. И сегодня ее жизнь разделится на «до» и «после».

Любовь. Она впустила ее в себя — и та заполнила все пустоты, все трещины, все полости, о существовании которых Амелия даже не подозревала. Оказывается, она была не цельной, а полой. Оказывается, она ждала его всю жизнь — просто не знала об этом. Каждая прочитанная книга, каждое выученное стихотворение, каждая бессонная ночь с томиком в руках — все это было подготовкой к нему. К Яну. К человеку, который вошел в ее жизнь и переписал ее заново.

Звонок в дверь раздался ровно в восемь.

Она открыла — и на мгновение замерла. Он стоял на пороге с букетом белых тюльпанов и смотрел на нее так, будто видел впервые. На ней было легкое платье — простое, но женственное, купленное сегодня в магазине вместе с тем, что скрывалось под ним. Волосы распущены. Никаких очков, никакой косметики. Только она. Настоящая.

— Ты прекрасна, — сказал он.

И переступил порог.

Они почти не говорили. Слова в этот вечер казались лишними, ненужными. Она поставил цветы в вазу и зажгла свечи — единственный источник света, отбросивший на стены дрожащие золотые тени. Ян подошел к ней медленно, давая время передумать, отступить, испугаться. Но она не боялась. Она ждала.

Первый поцелуй в этот вечер был нежным — медленным, вопросительным. Его губы едва касались ее губ, и от этой невесомости кружилась голова. А потом он стал глубже, и с каждым мгновением в нем нарастала та самая страсть, которую они оба сдерживали слишком долго.

Он подхватил ее на руки — легко, будто она ничего не весила. Пронес через коридор в спальню. Опустил на кровать. Свечи остались в гостиной, и в спальне было темно — только рассеянный золотистый свет из дверного проема мягко очерчивал контуры их тел.

— Я боюсь сделать тебе больно, — прошептал он, нависая над ней.

— Я не боюсь, — ответила она.

И это было правдой.

Он раздевал ее медленно, словно разворачивал драгоценный подарок. Каждое прикосновение отзывалось в ней электрическим разрядом — плечи, ключицы, грудь вздрагивали. Его губы следовали за пальцами, прокладывая дорожку из поцелуев. Она выгибалась навстречу, не узнавая собственного тела — оно вдруг стало живым, отзывчивым, поющим. Он что-то шептал по-немецки — она не разбирала слов, но интонация была такой, что сердце сжималось от трепета, а между ног текла влага - ее горячий сок.

Когда он вошел в нее, она вскрикнула. Боль была острой и короткой, как укол иглы. На глазах выступили слезы. Ян замер, давая ей привыкнуть, и его глаза были полны такой тревоги, такой заботы, что она улыбнулась сквозь слезы и сама притянула его к себе.

— Все хорошо, — прошептала она. — Все хорошо.

А потом боль ушла.

И пришло что-то совсем иное.

Она не знала, что тело способно на такое. Ритм, дыхание, движение — все слилось в единый поток. Она чувствовала себя рекой, прорвавшей плотину. Он вел ее за собой, и она шла, доверяясь полностью, без остатка. Его руки сжимали ее бедра, ее ногти царапали его спину, и в какой-то момент она перестала понимать, где заканчивается она и начинается он.

Мир сузился до одной точки. До одной вспышки. До одного содрогания, которое прошло сквозь них обоих одновременно. Он рухнул рядом с ней, тяжело дыша, и в наступившей тишине было слышно только два сердца — и ее, и его.

Она лежала, глядя в потолок, и тело пело. Каждая клеточка вибрировала от новизны ощущений. Он обнимал ее, перебирая пряди ее волос, и его дыхание постепенно выравнивалось. Амелия почувствовала себя женщиной - наполненной. Завершенной. Живой.

А потом пришло это чувство.

Страх.

Сначала — просто холодок в груди. Едва заметный, как сквозняк. Она отмахнулась. Но холодок рос, ширился, расползался ледяными щупальцами по всему телу. Страх. Самый настоящий, животный, иррациональный страх.

Она резко села на кровати, прижимая простыню к груди.

— Что случилось? — Ян поднялся следом, положил руку ей на плечо.

Она не ответила. Смотрела в темноту и чувствовала, как по позвоночнику бегут мурашки. Страх был беспредметным, необъяснимым — и от этого еще более жутким. Ей вдруг показалось, что в темном углу что-то шевелится. Что в квартире они не одни. Что за ними наблюдают.

— Амелия, — голос Яна был встревоженным. — Что с тобой? Я сделал тебе больно?

— Нет, — выдохнула она. — Нет, дело не в этом. Просто мне вдруг стало очень страшно. Не знаю почему.

Она не могла объяснить. Как рассказать о том, чего сама не понимаешь? О холодной, липкой волне ужаса, которая накрыла ее в самый счастливый момент жизни? О тени в углу, которой, возможно, и не было вовсе? О внезапном, пронзительном ощущении, что случилось что-то непоправимое — не с ней, не с ними, а где-то там, за пределами видимого мира?

Ян притянул ее к себе и крепко обнял. Прижал к груди, укутал одеялом. От него исходило тепло — живое, человеческое, успокаивающее. Она прижалась к нему всем телом, пытаясь согреться, пытаясь прогнать этот непонятный страх, и постепенно волна отступила.

Но осадок остался.

Где-то там, на самой границе сознания, поселилось ощущение, что эта ночь что-то разбудила.

Но Яну она этого не сказала. Просто закрыла глаза и притворилась спящей, слушая ровный стук его сердца.

Амелия думала об этом, стоя у окна и глядя, как вечернее солнце золотит крыши соседних домов. Через час придет он. Через час начнется то, чего она никогда не знала. И сегодня ее жизнь разделится на «до» и «после».

Любовь. Она впустила ее в себя — и та заполнила все пустоты, все трещины, все полости, о существовании которых Амелия даже не подозревала. Оказывается, она была не цельной, а полой. Оказывается, она ждала его всю жизнь — просто не знала об этом. Каждая прочитанная книга, каждое выученное стихотворение, каждая бессонная ночь с томиком в руках — все это было подготовкой к нему. К Яну. К человеку, который вошел в ее жизнь и переписал ее заново.

Звонок в дверь раздался ровно в восемь.

Она открыла — и на мгновение замерла. Он стоял на пороге с букетом белых тюльпанов и смотрел на нее так, будто видел впервые. На ней было легкое платье — простое, но женственное, купленное сегодня в магазине вместе с тем, что скрывалось под ним. Волосы распущены. Никаких очков, никакой косметики. Только она. Настоящая.

— Ты прекрасна, — сказал он.

И переступил порог.

Они почти не говорили. Слова в этот вечер казались лишними, ненужными. Она поставил цветы в вазу и зажгла свечи — единственный источник света, отбросивший на стены дрожащие золотые тени. Ян подошел к ней медленно, давая время передумать, отступить, испугаться. Но она не боялась. Она ждала.

Первый поцелуй в этот вечер был нежным — медленным, вопросительным. Его губы едва касались ее губ, и от этой невесомости кружилась голова. А потом он стал глубже, и с каждым мгновением в нем нарастала та самая страсть, которую они оба сдерживали слишком долго.

Он подхватил ее на руки — легко, будто она ничего не весила. Пронес через коридор в спальню. Опустил на кровать. Свечи остались в гостиной, и в спальне было темно — только рассеянный золотистый свет из дверного проема мягко очерчивал контуры их тел.

— Я боюсь сделать тебе больно, — прошептал он, нависая над ней.

— Я не боюсь, — ответила она.

И это было правдой.

Он раздевал ее медленно, словно разворачивал драгоценный подарок. Каждое прикосновение отзывалось в ней электрическим разрядом — плечи, ключицы, грудь вздрагивали. Его губы следовали за пальцами, прокладывая дорожку из поцелуев. Она выгибалась навстречу, не узнавая собственного тела — оно вдруг стало живым, отзывчивым, поющим. Он что-то шептал по-немецки — она не разбирала слов, но интонация была такой, что сердце сжималось от трепета, а между ног текла влага - ее горячий сок.

Когда он вошел в нее, она вскрикнула. Боль была острой и короткой, как укол иглы. На глазах выступили слезы. Ян замер, давая ей привыкнуть, и его глаза были полны такой тревоги, такой заботы, что она улыбнулась сквозь слезы и сама притянула его к себе.

— Все хорошо, — прошептала она. — Все хорошо.

А потом боль ушла.

И пришло что-то совсем иное.

Она не знала, что тело способно на такое. Ритм, дыхание, движение — все слилось в единый поток. Она чувствовала себя рекой, прорвавшей плотину. Он вел ее за собой, и она шла, доверяясь полностью, без остатка. Его руки сжимали ее бедра, ее ногти царапали его спину, и в какой-то момент она перестала понимать, где заканчивается она и начинается он.

Мир сузился до одной точки. До одной вспышки. До одного содрогания, которое прошло сквозь них обоих одновременно. Он рухнул рядом с ней, тяжело дыша, и в наступившей тишине было слышно только два сердца — и ее, и его.

Она лежала, глядя в потолок, и тело пело. Каждая клеточка вибрировала от новизны ощущений. Он обнимал ее, перебирая пряди ее волос, и его дыхание постепенно выравнивалось. Амелия почувствовала себя женщиной - наполненной. Завершенной. Живой.

А потом пришло это чувство.

Страх.

Сначала — просто холодок в груди. Едва заметный, как сквозняк. Она отмахнулась. Но холодок рос, ширился, расползался ледяными щупальцами по всему телу. Страх. Самый настоящий, животный, иррациональный страх.

Она резко села на кровати, прижимая простыню к груди.

— Что случилось? — Ян поднялся следом, положил руку ей на плечо.

Она не ответила. Смотрела в темноту и чувствовала, как по позвоночнику бегут мурашки. Страх был беспредметным, необъяснимым — и от этого еще более жутким. Ей вдруг показалось, что в темном углу что-то шевелится. Что в квартире они не одни. Что за ними наблюдают.

— Амелия, — голос Яна был встревоженным. — Что с тобой? Я сделал тебе больно?

— Нет, — выдохнула она. — Нет, дело не в этом. Просто мне вдруг стало очень страшно. Не знаю почему.

Она не могла объяснить. Как рассказать о том, чего сама не понимаешь? О холодной, липкой волне ужаса, которая накрыла ее в самый счастливый момент жизни? О тени в углу, которой, возможно, и не было вовсе? О внезапном, пронзительном ощущении, что случилось что-то непоправимое — не с ней, не с ними, а где-то там, за пределами видимого мира?

Ян притянул ее к себе и крепко обнял. Прижал к груди, укутал одеялом. От него исходило тепло — живое, человеческое, успокаивающее. Она прижалась к нему всем телом, пытаясь согреться, пытаясь прогнать этот непонятный страх, и постепенно волна отступила.

Но осадок остался.

Где-то там, на самой границе сознания, поселилось ощущение, что эта ночь что-то разбудила.

Но Яну она этого не сказала. Просто закрыла глаза и притворилась спящей, слушая ровный стук его сердца.

Амелия думала об этом, стоя у окна и глядя, как вечернее солнце золотит крыши соседних домов. Через час придет он. Через час начнется то, чего она никогда не знала. И сегодня ее жизнь разделится на «до» и «после».

Любовь. Она впустила ее в себя — и та заполнила все пустоты, все трещины, все полости, о существовании которых Амелия даже не подозревала. Оказывается, она была не цельной, а полой. Оказывается, она ждала его всю жизнь — просто не знала об этом. Каждая прочитанная книга, каждое выученное стихотворение, каждая бессонная ночь с томиком в руках — все это было подготовкой к нему. К Яну. К человеку, который вошел в ее жизнь и переписал ее заново.

Звонок в дверь раздался ровно в восемь.

Она открыла — и на мгновение замерла. Он стоял на пороге с букетом белых тюльпанов и смотрел на нее так, будто видел впервые. На ней было легкое платье — простое, но женственное, купленное сегодня в магазине вместе с тем, что скрывалось под ним. Волосы распущены. Никаких очков, никакой косметики. Только она. Настоящая.

— Ты прекрасна, — сказал он.

И переступил порог.

Они почти не говорили. Слова в этот вечер казались лишними, ненужными. Она поставил цветы в вазу и зажгла свечи — единственный источник света, отбросивший на стены дрожащие золотые тени. Ян подошел к ней медленно, давая время передумать, отступить, испугаться. Но она не боялась. Она ждала.

Первый поцелуй в этот вечер был нежным — медленным, вопросительным. Его губы едва касались ее губ, и от этой невесомости кружилась голова. А потом он стал глубже, и с каждым мгновением в нем нарастала та самая страсть, которую они оба сдерживали слишком долго.

Он подхватил ее на руки — легко, будто она ничего не весила. Пронес через коридор в спальню. Опустил на кровать. Свечи остались в гостиной, и в спальне было темно — только рассеянный золотистый свет из дверного проема мягко очерчивал контуры их тел.

— Я боюсь сделать тебе больно, — прошептал он, нависая над ней.

— Я не боюсь, — ответила она.

И это было правдой.

Он раздевал ее медленно, словно разворачивал драгоценный подарок. Каждое прикосновение отзывалось в ней электрическим разрядом — плечи, ключицы, грудь вздрагивали. Его губы следовали за пальцами, прокладывая дорожку из поцелуев. Она выгибалась навстречу, не узнавая собственного тела — оно вдруг стало живым, отзывчивым, поющим. Он что-то шептал по-немецки — она не разбирала слов, но интонация была такой, что сердце сжималось от трепета, а между ног текла влага - ее горячий сок.

Когда он вошел в нее, она вскрикнула. Боль была острой и короткой, как укол иглы. На глазах выступили слезы. Ян замер, давая ей привыкнуть, и его глаза были полны такой тревоги, такой заботы, что она улыбнулась сквозь слезы и сама притянула его к себе.

— Все хорошо, — прошептала она. — Все хорошо.

А потом боль ушла.

И пришло что-то совсем иное.

Она не знала, что тело способно на такое. Ритм, дыхание, движение — все слилось в единый поток. Она чувствовала себя рекой, прорвавшей плотину. Он вел ее за собой, и она шла, доверяясь полностью, без остатка. Его руки сжимали ее бедра, ее ногти царапали его спину, и в какой-то момент она перестала понимать, где заканчивается она и начинается он.

Мир сузился до одной точки. До одной вспышки. До одного содрогания, которое прошло сквозь них обоих одновременно. Он рухнул рядом с ней, тяжело дыша, и в наступившей тишине было слышно только два сердца — и ее, и его.

Она лежала, глядя в потолок, и тело пело. Каждая клеточка вибрировала от новизны ощущений. Он обнимал ее, перебирая пряди ее волос, и его дыхание постепенно выравнивалось. Амелия почувствовала себя женщиной - наполненной. Завершенной. Живой.

А потом пришло это чувство.

Страх.

Сначала — просто холодок в груди. Едва заметный, как сквозняк. Она отмахнулась. Но холодок рос, ширился, расползался ледяными щупальцами по всему телу. Страх. Самый настоящий, животный, иррациональный страх.

Она резко села на кровати, прижимая простыню к груди.

— Что случилось? — Ян поднялся следом, положил руку ей на плечо.

Она не ответила. Смотрела в темноту и чувствовала, как по позвоночнику бегут мурашки. Страх был беспредметным, необъяснимым — и от этого еще более жутким. Ей вдруг показалось, что в темном углу что-то шевелится. Что в квартире они не одни. Что за ними наблюдают.

— Амелия, — голос Яна был встревоженным. — Что с тобой? Я сделал тебе больно?

— Нет, — выдохнула она. — Нет, дело не в этом. Просто мне вдруг стало очень страшно. Не знаю почему.

Она не могла объяснить. Как рассказать о том, чего сама не понимаешь? О холодной, липкой волне ужаса, которая накрыла ее в самый счастливый момент жизни? О тени в углу, которой, возможно, и не было вовсе? О внезапном, пронзительном ощущении, что случилось что-то непоправимое — не с ней, не с ними, а где-то там, за пределами видимого мира?

Ян притянул ее к себе и крепко обнял. Прижал к груди, укутал одеялом. От него исходило тепло — живое, человеческое, успокаивающее. Она прижалась к нему всем телом, пытаясь согреться, пытаясь прогнать этот непонятный страх, и постепенно волна отступила.

Но осадок остался.

Где-то там, на самой границе сознания, поселилось ощущение, что эта ночь что-то разбудила.

Но Яну она этого не сказала. Просто закрыла глаза и притворилась спящей, слушая ровный стук его сердца.

Амелия думала об этом, стоя у окна и глядя, как вечернее солнце золотит крыши соседних домов. Через час придет он. Через час начнется то, чего она никогда не знала. И сегодня ее жизнь разделится на «до» и «после».