Песочный человек

Маша Ван

Песочный человек

Мистер Песочный человек, подари мне мечту.Сделай ее самой милой из всех, что я видел.Дай ей губы, похожие на лепестки роз и клевера.И скажи ей, что ее одинокие ночи в прошлом.Песочный человек, я совсем один.У меня нет никого, кого я мог бы назвать своим.Пожалуйста, пошли мне свой волшебный луч.Мистер Песочный человек, подари мне мечту.Mr. Sandman – SYML

© Маша Ван, текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава 1

Апрель 1961 года

Исландия

День первый

Элизабет царапает кожу на большом пальце ногтем. Она надавливает сильнее, и заусенец ползет вниз. Сначала кутикула краснеет, а после появляется небольшая капля крови. Боль успокаивает и помогает отвлечься.

– Мы выехали на окружную дорогу, – говорит Даниель тоном заправского экскурсовода. – Сейчас начнется самая красота.

– Да, это замечательно, – Элизабет рассеянно кивает в ответ.

В любой другой ситуации она бы смотрела на величественные горы и суровые волны Атлантического океана, раскрыв рот. Она изучила бы десятки карт и путеводителей, чтобы не пропустить ни одной местной достопримечательности.

Но сейчас все иначе. Элизабет здесь не за этим.

– До Вика пара часов езды, если не встрянем за каким-нибудь грузовиком, – продолжает Даниель. Белоснежная борода придает ему сходство с Санта-Клаусом. – Я могу рассказать вам о наших обычаях и легендах, или что вы, туристы, обычно любите слушать. – Он хитро улыбается и делает невнятный жест рукой. – О, – спохватывается Даниель, когда оборачивается к хмурой Элизабет, – вот же я старый дурак. Вы, должно быть, устали с дороги, – он бьет себя раскрытой ладонью по лбу и сокрушенно качает головой.

– Да, – она поджимает губы. – Я посплю, если вы не против.

Даниель кивает, и она разворачивается на переднем пассажирском сиденье старенького белого джипа к окну. Она не хочет показаться грубой, ведь у Даниеля она сняла дом на эти две недели. И он любезно встретил ее в аэропорту Рейкьявика, забросил все свои дела. Но Элизабет не имеет никаких моральных сил вести дружескую беседу с этим улыбчивым стариком.

Каждые несколько минут к горлу подкатывает удушливый ком. То ли от головокружительно чистого воздуха Исландии, то ли от переживаний, которые сжирали ее последние несколько недель.

Она проделала этот длинный путь из Великобритании не просто так, не из праздного любопытства.

Здесь, у подножия ледника Ва́тнайёкюдль, находится «Хепн» – лечебница для душевных расстройств, где вот уже год живут ее родители.

Цепь трагических событий и нелепых совпадений в итоге привела их в это место так далеко от дома.

Элизабет родилась и выросла в окрестностях графства Чешир.

Она любила свой городок. Некоторым Уоррингтон мог показаться мрачным захолустьем, где небо всегда затянуто свинцовыми тучами от дымовых труб огромного металлургического комбината Томаса Кросби.

Но Элизабет нравился этот пейзаж. Нравился неровный ландшафт цехов, складов и сталеплавильных ковшей. Нравился их гул и ощущение, будто даже без людей этот город будет жить своей собственной жизнью, тяжело вздыхать, переваривая тысячи галлонов бурлящего металла.

Отцу Элизабет, Теренсу Мерфи, пришлось начать работать еще в тринадцать, он успел окончить лишь несколько младших классов. Однако, даже будучи подмастерьем, Теренс не терял интереса к учебе, несмотря на тяжелый физический труд. Позже он записался на курсы при заводе, получив разряд слесаря на предприятии Кросби.

Элизабет считает, что своей тягой к знаниям обязана именно ему.

Небольшая комната, которую они занимали вплоть до ее поступления в начальную школу, казалась маленькой Элизабет по-настоящему роскошной и чудесной. В основном из-за того факта, что в социальном жилье для рабочих фабрики ютились десятки семей с ребятишками ее возраста.

Пока папа отрабатывал сверхурочные, а после шел на курсы повышения квалификации, чтобы поздно ночью заснуть прямо за кухонным столом, носом уткнувшись в учебник, мама Элизабет, Фло, брала две-три дополнительных смены.

Она убиралась в столовой и административных корпусах того же завода Кросби рано утром и поздно вечером, чтобы их семья могла хоть как-то сводить концы с концами.

Элизабет же на эти часы передавали в руки заботливых тетушек и соседок вместе с оравой других детей. Они клятвенно обещали вести себя сносно, но, как только за родителями закрывалась дверь, по коридорам многоквартирного дома разносился неистовый визг. Лестничные пролеты, закоулки и чердаки стали их игровой площадкой, местом встреч, расставаний и тайных заговоров против взрослых.

Да, то были тяжелые годы, но для маленькой Элизабет одни из самых счастливых.

Начальная школа Уоррингтона преподнесла ей первый урок – никто не любит зазнаек и выскочек.

Элизабет училась хорошо, просто отлично, чему не уставали удивляться местные преподаватели. Однако гордость за свои академические успехи быстро сменилась разочарованием и обидой – недавние друзья отказывались с ней общаться. Они давали Элизабет обидные прозвища, передразнивали всякий раз, когда ее рука вздымалась над партами классной комнаты, ехидничали и осыпали остротами.

Теренс всеми силами поддерживал в дочери эту любовь к знаниям. Он не был похож на типичного рабочего фабрики: ее папа предпочитал тихие семейные вечера шумным походам в паб, а любимым занятием у него всегда было чтение.

И вот уже они вдвоем поздними ночами корпели над учебниками.

Было несложно отказаться от прошлых игр и развлечений. Ведь чем лучше Элизабет училась, тем меньше друзей у нее оставалось.

Неизменно отличные оценки, поступление в Грамматическую школу для девочек[1], а после стипендия, почти полностью покрывающая обучение и проживание в Оксфорде, – предел мечтаний для такой, как она, и грандиозные планы, которым никогда не суждено было сбыться.

– Да проезжай ты! – громкий недовольный крик Даниеля заставляет ее вздрогнуть. – Приехали почти. Вон молодежь развлекается, – он кивает в сторону нескольких парней, которые остановились посреди дороги и производят какие-то странные манипуляции со ржавым «Лендровером». – А я говорил, что у вас ничего не получится. – Он останавливается возле них и опускает стекло с ее стороны, чтобы лучше слышать собеседников.

Даниель, по всей видимости, пытается звучать сочувственно, но выходит как-то слишком самодовольно.

– Мы его починим! Эта рухлядь еще тебя переживет, вот увидишь, я… – Темноволосый худой парень лет двадцати пяти сгибается, чтобы обратиться к Даниелю, но быстро осекается и впивается ошарашенным взглядом в Элизабет. – Ну и ну, – тянет он и присвистывает.

Элизабет напрягается. Нет, ее новый знакомый вовсе не отвратительный, но она не общалась с парнями уже очень и очень давно.

– Привет, – осторожно произносит она и улыбается, как ей кажется, вполне дружелюбно.

– Ну привет-привет, – тот хитро прищуривается и расплывается в широкой улыбке. – Я Лиам, – он протягивает ладонь через открытое окно, и Элизабет нехотя отвечает на рукопожатие.

В этот момент к машине подтягиваются еще двое, а после еще четверо человек. Остается лишь гадать, как все они планировали поместиться в кузове этой машины. Возможно, потому она и сломалась.

– Элизабет, – кивает она и тут же отдергивает руку, пряча кровоточащий палец под рукавом пальто.

– Привет, Элизабет, я Стефан, – парни наперебой выкрикивают свои имена. Они напоминают голодных чаек. Ей делается неуютно.

– Эй, а ну успокоились, – прикрикивает Даниель, пригнувшись и грозя им кулаком, и парни тут же тушуются. – Мисс Элизабет приехала к нам из Лондона, а вы как себя ведете? Настоящие дикари!

Они выглядят пристыженными ровно несколько секунд.

– О, так леди Элизабет к нам из самой Британии пожаловала, – нахально хмыкает тот, которого зовут Кристоф, кажется. – Надолго к нам? Не желаете ли прокатиться на нашем кабриолете?

– Кабриолет выглядит не так, идиот, – шикает один из них и тыкает Кристофа в бок.

– Да какая разница, в кузове ведь тоже нет крыши!

– Она никуда с вами не поедет, – решительный голос Даниеля прерывает рассуждения. – От вашей колымаги несет бензином за километр, и заводится она через раз. Мисс Элизабет небось такого позорища ни разу в жизни не видела.

– Тогда пусть просто закроет глаза и подумает об Англии, – прыскает Лиам, и вся компания громко ржет.

– Вот же полудурки, – фыркает Даниель и давит на газ. Элизабет все еще слышит улюлюканья и смех, доносящиеся сзади. – Вы не обижайтесь на них, – старик стыдливо поджимает губы. – Они, вообще-то, неплохие ребята, вас и пальцем не тронут. Просто народу у нас здесь мало, всего три сотни человек, а до ближайшего города два часа езды, вот они и сходят с ума от скуки. Каждый раз что-нибудь устраивают, когда новый турист приезжает.

– Все в порядке, – улыбается Элизабет. – Я понимаю. Даниель, я хотела спросить… – Она не хочет доставлять еще больше неудобств своим присутствием, но теперь становится ясно, что она не сможет сделать и шагу из своего съемного жилья, не став при этом сенсацией местного масштаба. – Мне нужно попасть в «Хепн» как можно скорее. Здесь есть прокат автомобилей или что-то в этом роде?

– Прокат? – по тому, как высоко поднимаются брови старика, Элизабет может определить, что арендовать машину ей не удастся. – В столице есть один, но для этого нам нужно вернуться.

Она шумно выдыхает и прикрывает веки, проклиная собственную глупость. Элизабет была настолько взбудоражена предстоящей встречей, что напрочь забыла об очевидных вещах. К тому же ей совсем не хотелось расстраивать Даниеля. По телефону он настойчиво предлагал свою помощь, и она не раздумывая согласилась.

– Так глупо вышло, – шепчет Элизабет и закрывает лицо ладонями. – Извините.

– Да не расстраивайтесь вы так, – весело отвечает Даниель. – У нас по несколько раз на неделе ездят и в «Хепн», и в Рейкьявик. Сейчас отдохнете немного с дороги, обживетесь, а я пока похожу поспрашиваю. Часа через три отправим вас в город.

– Спасибо вам, Даниель. Даже не знаю, что бы я делала без вас, – Элизабет благодарно улыбается.

– Пустяки, – отмахивается мужчина, но она не может не заметить румянца на его щеках.

Дом, который она сняла, на поверку оказывается обыкновенным шалашом, наспех сколоченным из отсыревшей древесины. Выкрашенный в алую краску, он будто вырезанное со страниц журнала изображение, по какой-то нелепой причине вставленное в суровый пейзаж Исландии. Но так выглядят практически все дома в деревне, и жаловаться ей не на что.

Внутри ее встречают беленые стены, одноместная койка, старенькие стол со стулом и покосившаяся вешалка. Посреди комнаты висит одинокая лампочка, которая не освещает ровным счетом ничего.

Бывало и хуже.

Она скидывает свой небольшой багаж на пол, оглядывается, а после, завороженная видом, подходит к окну. Небольшой лоскут зеленой травы обрывается буквально через несколько метров, а сразу за ним начинается бескрайняя холодная бездна.

Погода в Исландии меняется удивительно быстро, и за рассеявшимся туманом Элизабет видит полоску угольно-черного пляжа, на которую накатывают ревущие волны Атлантического океана.

Она так и стоит возле окна пять минут, десять, а может, и все полчаса, пока не раздается стук в дверь.

– Мисс Элизабет? – слышится голос Даниеля. – Я нашел вам сопровождающего. Через полчаса отправляетесь в «Хепн».

– Я развожу почту, – начинает Петер, хотя она не спрашивала. – Знаете, что самое важное на острове? – Элизабет хмурит брови и отрицательно качает головой. – Почта! Связь с внешним миром, – горделиво заявляет он, и нос мужчины поднимается так высоко, что она всерьез опасается за их безопасность.

Петеру на вид около сорока. Улыбчивое лицо покрыто загаром, веснушками и мелкими морщинками. Едет он быстро. Гравий из-под колес старого, еще довоенного джипа отскакивает в разные стороны. Он не тормозит перед ямами и не боится выбоин.

Элизабет негнущимися пальцами цепляется за приборную панель.

– Вообще-то, я езжу в «Хепн» раз в неделю, не чаще, – продолжает он. – У нас ведь как, все письма приходят в Рейкьявик, а оттуда их уже везут нам в Вик, но в эту дыру столичные пижоны ни ногой. Боятся не собрать здесь костей, на такой-то дороге.

В этот момент машина подскакивает на очередном пригорке, и Элизабет звучно ударяется макушкой о брезентовую крышу автомобиля.

– Я их понимаю, – цедит сквозь зубы она, потирая ушибленное место. – Я вовсе не тороплюсь, – пытается быть доброжелательной Элизабет, отчаянно намекая, что им стоит сбавить скорость.

– Да, верно, – тушуется Петер, явно расстроенный тем, что его водительские навыки не были по достоинству оценены приезжей гостьей. – Так вот, – говорит, все же снижая скорость. – Представляете, я уже тринадцать лет вожу почту в «Хепн». Каждый раз письма, газеты, всякие умные журналы для их главного доктора. А вот человека везу впервые.

Повисает напряженное молчание. Петер то и дело прочищает горло. Он ерзает на месте, бесконечно смотрит в зеркало заднего вида, хоть на дороге за это время Элизабет насчитала от силы пять автомобилей, и краем глаза косится на попутчицу.

Она понимает, что уйти от ответа не получится. Она видела тот же странный взгляд Даниеля, как только упомянула «Хепн». Но, должно быть, старик был слишком воспитан, а может, попросту забыл уточнить, зачем она прилетела на край света в лечебницу для душевнобольных.

– Я писатель, – выпаливает Элизабет первое, что приходит на ум. Она не была готова к подобному разговору, но теперь выходит, что каждому жителю деревни есть до нее дело. И одному Богу известно, какими подробностями обрастет сам факт ее пребывания в «Хепне» к моменту отъезда. – Познакомилась с директором клиники доктором Джонасом, когда он приезжал в Великобританию. Тема моей книги, она… Неким образом она затрагивает душевное равновесие. Он любезно пригласил меня посмотреть, как у вас здесь все устроено.

– А-а-а, – тянет Петер, делая вид, что информация эта нисколько его не волновала. Выходит скверно, потому как плечи мужчины тут же расслабленно опускаются, а из легких со свистом выходит воздух. – Тогда понятно, – кивает он.

Элизабет не любит врать, но и сказать правду не может.

Уже спустя несколько минут после возвращения Петера каждый в деревне будет знать, что родители их новой постоялицы душевнобольные, хоть это и не является правдой в полной мере.

Так будет лучше.

– И что же, вы каждый день туда ездить собираетесь? – спрашивает он. – Сегодня-то я вас подожду, как обещал Даниелю, а завтра – извините. Завтра мы выходим в океан. Разве что Лиам… – При упоминании имени парня, с которым ей довелось познакомиться пару часов назад, Элизабет невольно кривится. – Он возит туда рыбу, продукты разные, часто подменяет отца. Завтра как раз его смена. Да и вам будет о чем поговорить, как-никак молодежь, верно? – широко улыбаясь, спрашивает Петер.

Элизабет улыбается в ответ.

Она не может сказать этому простодушному, открытому мужчине, что к своим двадцати годам уже нестерпимо устала от жизни. Что черные синяки, залегшие под ее глазами, вовсе не от перелета, а от ежедневного недосыпа и сверхурочных, за которые она хватается, лишь бы скопить денег на оплату лечения родителей. Что с парнями она общаться не умеет, а единственная в жизни попытка построить отношения с ее лучшим другом закончилась сокрушительным фиаско. Что любой приятной беседе с самым привлекательным молодым человеком сейчас она предпочла бы чашку чая, книгу или крепкий двенадцатичасовой сон.

– Даниель говорил, что местные часто ездят в Рейкьявик. Я могла бы добраться вместе с кем-то. Возьму там машину в прокате. Не хочу быть обузой.

Петер как-то странно смотрит на нее, а после пожимает плечами.

– Как угодно, – отвечает он.

Дорога тянется бесконечно. Все четче на горизонте проступают очертания многовекового ледника, вершины которого с большего расстояния были неотличимы от неба.

– Я заеду на ферму неподалеку, – говорит Петер. – Приеду за вами к восьми. Хотя, – он косится на наручные часы. – Ума не приложу, чего так долго делать с полоумными. Лучше бы на нашем пляже погуляли, ей-богу.

– Доктор Джонас показался мне интересным человеком, – переводит тему Элизабет.

Петер смеется, громко и заливисто. Спустя минуту-другую он все же берет себя в руки, утирает слезу из уголка глаза.

– Джонас просто псих, мисс. Такой же, как и его подопечные.

Внутри Элизабет начинает нарастать давящее чувство тревоги, что скручивает ее грудь тугими обручами. Она глубоко вдыхает и шумно выдыхает, отвернувшись от Петера.

Пейзаж за окном давно сменился: зелень стала редкой, а температура понизилась на несколько градусов. Яркое солнце, отражаясь от сверкающих вершин ледника, слепит глаза.

За очередным поворотом мелькает высокая черная кованая ограда.

– Ваша остановка, – расплывается в улыбке Петер, притормаживая у самой изгороди.

Элизабет не успевает запомнить, попрощалась ли она с мужчиной, поблагодарила ли его.

Каштановые кудряшки выбиваются из наспех заплетенной косы, их нещадно треплет морозный ветер с ледника.

Она плотнее запахивает свое тонкое, не по погоде, пальто, с силой хлопает пассажирской дверью.

Вскоре тишину разрезает лязг шин. Сердце отбивает оглушительный ритм. А над массивными железными воротами громоздится надпись: «Лечебница “Хепн”».

С доктором Джонасом Элизабет познакомилась случайно.

Шел декабрь пятьдесят девятого. Истерические приступы матери уже невозможно было контролировать.

Мигрени у Фло начались еще весной, после того происшествия на дороге. По крайней мере, так она это описывала. Но очень скоро выяснилось, что с головными болями ее состояние не имеет ничего общего.

Ее сердцебиение учащалось, пульс подскакивал, а лоб покрывала холодная испарина. Фло металась по комнатам, но не могла найти успокоения, пока приступ не сходил на нет.

Элизабет помнит, в каком ужасе была, впервые застав маму в таком состоянии.

После она наливала Фло горячий чай, накидывала на плечи старенький плед. Они подолгу сидели с мамой возле камина, разговаривая ни о чем. Это приносило успокоение, но лишь на несколько дней.

В июне на заводе произошла крупная авария, погибло около сотни человек. Элизабет не знает, кого ей благодарить за то, что оба ее родителя в тот день находились дома.

Город погрузился в траур на долгие недели. Металлургический комбинат Кросби был центром жизней десятков, сотен человек. Он обеспечивал рабочие места не только в Уоррингтоне, но и в окрестностях. В кругу своих знакомых Элизабет не встречала еще ни одной семьи, кого бы не затронула та жуткая катастрофа.

У кого-то погиб отец, кто-то получил немыслимые ожоги от раскаленного металла, что вытек из треснувшего ковша, а некоторые и вовсе остались инвалидами, лишившись навсегда возможности трудиться.

Тогдашнего владельца завода и сына основателя, Артура Кросби, взяли под арест, но совет директоров обещал в кратчайшие сроки наладить производство и выплатить значительные суммы семьям погибших рабочих.

Из еженедельных приступы вскоре превратились в ежедневные.

Она этого не знала. Уже было во всеуслышание объявлено о выдаче ей муниципальной стипендии на обучение в университете, однако Элизабет предстояло сдать серьезные вступительные экзамены в Оксфорд, и она трудилась вдвое усерднее, все свободное время проводя в библиотеке Грамматической школы для девочек, которую на летних каникулах для нее любезно отпирал местный сторож.

Тогда еще не было ясно, что все пошло под откос. Тогда еще была надежда.

Теренс был не на шутку встревожен состоянием жены, но походы по врачам не принесли значимых результатов. Папа даже возил ее в Лондон на обследование.

У Фло было все в порядке с сердцем, у нее отлично функционировала печень. С легкими и почками также не обнаружилось никаких проблем. Однако мама на глазах истончалась, превращаясь в бледную копию себя.

Поначалу отец скрывал от Элизабет, что дела стали совсем плохи. Теренс отвлекал ее разговорами об университете, о будущем поступлении, о том, что вот-вот цеха, закрытые местным констеблем для дальнейших разбирательств, откроются и все вернется в прежнее русло. К концу августа стало ясно, что этим планам не суждено сбыться.

Стипендия на обучение в Оксфорде должна была быть выделена из местного бюджета, целиком и полностью формировавшегося за счет металлургического комбината Кросби, который много лет был в Уоррингтоне градообразующим предприятием.

Теперь же бюджет был пуст. Компенсации выплатили лишь малой части семей погибших рабочих. Дымовые трубы, возвышающиеся над домами, потухли. Огромный комбинат замолчал на долгие месяцы.

Элизабет решительно отмела предложение отца о продаже дома. Да и с учетом оставшихся выплат по ипотеке этих денег вряд ли хватило бы даже на год университетского обучения.

Вместе с заводом Кросби постепенно начали закрываться места, которые, казалось бы, не имели к металлургической промышленности ровным счетом никакого отношения. Кинотеатры, кафе, пабы. У людей просто не было денег. Развлечения для Уоррингтона остались в прошлом – началось суровое выживание.

Каждое утро отец выискивал объявления в газетах, ходил на собеседования, хватался за любую подработку. Все безуспешно. Денег едва хватало, чтобы покрыть обязательные платежи.

Со складов завода по-прежнему распродавали остатки продукции, а административные корпуса еще функционировали, и Элизабет устроилась туда на полставки уборщицей. Точно так же, как и ее мать много лет назад.

С Фло они теперь виделись редко, несмотря на то что жили в одном доме. Мама поднималась к себе в спальню и подолгу сидела там в одиночестве, запершись.

Но это было неудивительно, ведь приступы теперь случались в самых разных местах. Во дворе дома или на рынке, в молочной лавке или в небольшом парке, куда под вечер пятницы стекалась большая часть жителей.

В такие моменты у Фло будто отказывали слух, зрение и всякая способность понимать человеческую речь. Ее глаза делались неестественно большими, а дыхание тяжелым и хрипящим, будто ей приходилось каждый раз напоминать себе, как совершить очередной вдох. Она старалась не показываться на людях, ведь в таких небольших городках сплетни и пересуды распространяются молниеносно.

Однажды вечером Элизабет вернулась со смены.

В доме было непривычно тихо. Даже в самые паршивые дни Фло старалась улучить час-другой, чтобы испечь свой фирменный пирог с картофелем. Это было условием их нормального существования. Знаком, что с мамой все в порядке, что болезнь ее лишь временная и вскоре все наладится.

Кухня встретила Элизабет рассыпанной мукой, разводами молока на полу, грязной посудой, в беспорядке валяющейся повсюду.

Она взобралась по лестнице за доли секунды, отчаянно постучала, но никто не ответил. Элизабет дернула ручку, и обычно запертая дверь спальни внезапно распахнулась.

Фло, свернувшись, лежала на кровати. Она тихо плакала, и, казалось, очередной приступ вот-вот должен был сойти на нет.

Она окликнула маму и сделала шаг за порог. На секунду-другую в глазах Фло что-то прояснилось, а после она начала кричать, так громко и почти безумно, что Элизабет застыла на месте, в ужасе распахнув глаза.

Мама выставила руки вперед, моля о том, чтобы она не приближалась. Стало очевидно, что Фло боится свою дочь.

От этого ужасного осознания Элизабет инстинктивно дернулась вперед, приговаривая, что все будет в порядке, чем сделала лишь хуже. Плач усилился.

В этот момент в комнату вбежал Теренс. Он накричал на дочь и буквально вытолкнул ее в коридор, хлопнув дверью перед носом.

Позже папа, конечно же, извинялся. Он говорил, что просто растерялся и не понимал, что делал. Что это был один из сильнейших приступов истерии, что это лишь совпадение и такого больше не повторится.

Но все повторялось. Из раза в раз, снова и снова.

Теренс все дни проводил рядом с женой, которая уже не могла обходиться без посторонней помощи. Элизабет стала единственной кормилицей в семье, хотя ее жалованье уборщицы выглядело как насмешка.

Она пробовала наладить отношения. В спокойные дни они могли даже перекинуться парой фраз. Но Элизабет больше не пыталась сжать мамину руку, опасаясь вызвать очередной приступ. Она не обнимала Фло и не делилась тем, чем обычно молодые девушки могут поделиться лишь с матерями.

Фло была все той же, но уже безнадежно далекой от своей дочери.

Отец предпринимал еще несколько попыток обратиться к врачам. Все скопленные деньги были потрачены на очередные обследования, которые в конечном счете не выявили никаких проблем в физическом состоянии Фло.