Ведьмин Род: Кощеева Невеста

— Знаю. Ты ищешь память. Ту, что отдала в Смородине. Ты ищешь любовь, которую забыла. Я могу помочь. Но сначала твой белоглазый должен пройти испытания.

— Почему ты помогаешь мне? — спросила Варвара, вглядываясь в её лицо.

Русалка улыбнулась, и в этой улыбке не было тепла — только боль, старая, как вода.

— Я была невестой, — сказала она, и голос её стал тише. — Мой жених привёл меня на это болото. Я думала — собирать цветы,а он столкнул меня в воду. Он любил другую. Я утонула в свадебном платье, в венке из кувшинок. С тех пор я здесь и топлю всех, кто похож на него. Тех, кто предаёт. Тех, кто лжёт. Но вас я не утоплю.

— Почему?

— Потому что он пришёл за тобой. Он не предатель. Ты не я, — не такая, другая. Вы настоящие. Я хочу увидеть, на что вы способны. И если он пройдёт испытания — я помогу тебе вспомнить. А если нет... вы останетесь здесь. Со мной. Навсегда.

Русалка щёлкнула пальцами, и Варвара почувствовала, как тело перестаёт её слушаться. Ноги подогнулись, и она мягко опустилась на мох. Руки и ноги стали тяжёлыми, как свинец, и она не могла пошевелиться — способна была, только смотреть, да речи слушать.

— Не бойся, — сказала русалка. — Это чтобы ты не мешала. Смотри и запоминай.

Она поднялась над водой, и голос её разнёсся над болотом:

— Кощей! Я знаю, что ты рядом. Иди ко мне. Или ты хочешь потерять её навсегда?

Кощей вышел к тому месту, где болото стало шире, глубже. Вода здесь была почти чёрной, а из тумана доносились голоса. Он остановился, прислушался. Голоса звали, манили, обещали покой. Но он не слушал.

А потом внезапно Кощей услышал голос. Он был красивым, певучим, как вода, полирующая через камни. Кощей шагнул вперёд, и туман расступился перед ним. Болото вокруг изменилось: кочки исчезли, вода стала гладкой, как зеркало, а в центре, на мху, лежала Варвара. Неподвижная, с открытыми глазами, которые смотрели в небо, но не видели.

— Что ты с ней сделала? — спросил Кощей.

— Она ждёт, — ответила русалка. — Ты должен пройти испытания. Доказать, что твоя любовь сильнее, чем страх.

— Я готов.

Русалка улыбнулась, и в этой улыбке было что-то древнее самой смерти.

— Первое испытание, — сказала она. — Ты должен отдать мне свою левую руку. Ту, что сжимала её ладонь. Ту, что тянулась к ней в темноте. Ты готов?

— Готов, — сказал он.

Он протянул левую руку. Воздух сгустился, и что-то холодное, острое коснулось его запястья. Лезвие вошло в плоть — не больно, только с холодом лютым. Рука упала в воду, ушла ко дну.

— Второе, — сказала русалка. — Ты должен отдать мне свой правый глаз. Тот, что видел её улыбку.

Кощей вытащил глаз. Мир стал плоским, но он не закрыл оставшийся — смотрел на Варвару.

— И последнее, — сказала русалка. — Ты должен отдать мне своё сердце. То, что ты считаешь сердцем. То, что боишься потерять.

Кощей вонзил руку себе в грудь не раздумывая. Лёд, который он носил внутри, холодный, пустой, выскользнул в его ладонь, и он протянул его русалке. Она взяла осколок льда, посмотрела, и он растаял, превратившись в каплю воды.

— Ты прошёл, — сказала она. — Ты отдал всё, что у тебя было. Даже то, чего у тебя нет.

Она щёлкнула пальцами, и морок исчез. Рука Кощея была цела. Глаз — на месте. И в груди, там, где была пустота, что-то дрогнуло.

— Почему? — спросил он.

— Это было испытание, — ответила русалка. — Я хотела увидеть, готов ли ты отдать всё ради неё. Ты не колебался и прошёл их с верностью и честью. Теперь твоя очередь, медведица.

Варвара села на мху. Она смотрела на Кощея — целого, живого, стоящего перед ней. И вдруг помнила. Не всё лишь отголоски, всполохи памяти, не четкие и рыхлые. Но она помнила.

— Я помню, как ты взял меня за руку, — сказала она. — Как мы шли по лесу.

Русалка улыбнулась и протянула Варваре гребень. Древний, костяной, с узором из волн.

— Возьми, медведица. Пусть он расчасывает твои волосы каждый вечер, пока ты не вспомнишь всё. Гребень работает только тогда, когда он рядом. Когда готов ждать тебя безприкословно. И помни: он хранит мою печаль. Не бойся её.

Варвара взяла гребень. Он был тёплым, живым, в нём плескалась вода.

— Спасибо, — сказала она.

— Не благодари, — ответила русалка. — Я не делаю это для вас. Скорее это для себя. Чтобы знать, что хоть кто-то в этом мире не предаёт. Чтобы верить, что любовь не всегда убивает. Иногда она спасает.

Она опустилась в воду и исчезла.

Вечером, у костра, Кощей взял гребень и провёл им по волосам Варвары. Чёрные, густые, они струились сквозь пальцы, как вода. Гребень засветился, и Варвара закрыла глаза.

— Помнишь, как мы летели на облаке? — спросил он.

— Помню, — ответила она. — Ты сидел рядом. Боялся, что я упаду.

— А как я смотрел на тебя?

— Ты смотрел на меня, как на чудо. Как на что-то, чего не может быть.

Кощей провёл гребнем ещё раз, и она вспомнила — его руки теплые и не холодные вовсе,глаза словно в душу заглядывающие, голос ласковый но тревогой полнящийся.

— Ты для меня и была чудом, — сказал он. — Ты и сейчас чудо.

Она развернулась, коснулась его щеки. Гребень упал в снег.

— Я помню, — сказала она. — Теперь теперь почти помню.

Она прижалась к нему, и он обнял её. Филентий сидел рядом, глядя на костёр, делал вид, что спит. Но мудрый кот и совсем-совсем не старый, улыбался.

А над ними, над болотом, над лесом, горели звёзды. Холодные, как лёд, но живые. И в этом холоде теплела любовь, которую не могли заморозить ни боги, ни смерть, ни сама Лорейна.

Кощей и Варвара уснули у догорающего костра. Варвара положила голову ему на плечо, и её дыхание стало ровным, тихим. Кощей прикрыл глаза, держа её за руку. Гребень лежал рядом, успев нагреться от тепла костра.

Филентий сидел на кочке чуть поодаль, глядя, как тлеют угли. Он не спал — он вообще редко спал, когда чувствовал, что рядом есть кто-то, кто не должен его видеть. И он знал, что она придёт.

Туман над болотом дрогнул, разошёлся, и из воды бесшумно поднялась она. На этот раз без хвоста. Её длинные ноги, бледные как пергамент, ступили на мох, и чешуя, что ещё мгновение назад покрывала её тело, мягко сползла, укладываясь в струящееся серебристое платье, как вода перетекает в русло. В нём мерцали звёзды, или это был просто лунный свет, преломлённый о её кожу — не разобрать. Волосы её струились по плечам, и в них больше не было водорослей, только чистая, бесконечная вода.

— Ты всё такая же, — сказал Филентий, не оборачиваясь. — Любишь появляться, когда никто не ждёт.

— и ты всё такой же, — ответила русалка, садясь рядом. — Ворчишь, даже когда рад меня видеть.

— Я не рад, — соврал кот. — Но совсем не против.

Русалка усмехнулась — тихо, со звуком подобным как плеск воды о берег, и протянула ему вяленую рыбу. Сушёную, с золотистой корочкой, пахнущую солью и ветром.

— Держи. Я знаю, ты любишь.

— Откуда ты знаешь, что я люблю? — спросил Филентий, беря рыбу, но не торопясь откусывать.

— А я за тобой наблюдаю, — ответила русалка. — Всю ночь сижу, смотрю, как ты у костра рыбу жуёшь, а потом снег лопаешь. Думаешь, я только вода?

— Ты — вода, — сказал Филентий. — Сама суть волной стихии.

— А ты — кот, — ответила она. — Но я всё равно лишь тебя вижу.

Он надкусил рыбу. Вкус был привычным — солёным, чуть горьковатым, с дымком.

— Ты не ешь? — спросил он, кивнув на её пустые руки.

— Я не ем, — сказала русалка. — Я пью-воду, слёзы радости да отчаинья, тоску по берегу и жизни земной. Но рыбу люблю сушить. Это моё хобби.

— Странное хобби, — заметил Филентий. — Для русалки — сушить рыбу.

— А что, по-твоему, русалки должны делать? Топить всех подряд и петь песни?

— Ну, вообще-то да, — сказал Филентий. — В призказках людских, так и пишут.

— Врут глупые деревенские, — ответила русалка. — Я не топлю всех подряд. Только тех, кто заслужил.

— А я заслужил? — спросил Филентий, глядя на неё.

— Ты — нет, — сказала она. — Ты — единственный, кого я не потопила и не утоплю никогда.

— Почему?

Русалка посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то древнее, печальное.

— Потому что ты меня спас, — сказала она. — Ты помнишь ту зиму? Я примерзала к берегу. Я не могла пошевелиться, вода затягивала меня обратно, а я не могла плыть. Ты пришёл. Ты сидел под боком, грул шерсткой своей и присматривал, пока я не отогрелась. Не ушёл.

— Я просто сидел, — сказал Филентий. — Я ничего особенного не делал.

— Ты был рядом, — ответила русалка. — Это и есть самое главное. Не боялся меня, не предал. Лишь был рядом. Вода этого не забывала и впредь не забудет.

Филентий молчал, глядя на огонь. Русалка сидела рядом, и её бледные пальцы почти касались его лап.

— Я слышала, — сказала она тихо, — что ты думаешь, будто люди лучше котов.

— Я не думаю, — ответил Филентий. — Я знаю.

— Почему?

— Потому что я видел людей. Наблюдал целый век, как они убивают друг друга за горсть серебра, бросают детей в лесу, чтобы те не мешали жить без забот, топят нелюбимых в болоте, — он посмотрел на неё, и в его глазах была печаль. — Я видел, как они предают.

— А коты?

— Коты не предают, — сказал Филентий. — Коты могут быть злыми, или глупыми, могут есть мышей, которые уже полдня лежат на солнце. Но они не предают. Они уходят, когда хотят уйти. И остаются, когда хотят остаться. Они не обещают того, чего не могут дать.

Русалка улыбнулась — и в её улыбке было больше тепла, чем в летнем солнце.

— Ты — хороший, — сказала она. — Самый лучший из всех, кого я знала. И ты прав. Коты — лучше людей. Ты лучше....

— Ты просто не встречала правильных котов, — сказал Филентий.

— Я встретила тебя, — ответила она. — Этого достаточно.

Она помолчала, глядя на огонь, на спящих, на гребень, лежащий рядом с Варварой.

— Знаешь, — сказала она, — я могу быть разной. Могу быть водой, могу быть тенью, могу быть кошкой. Хочешь посмотреть?

Филентий приподнял бровь.

— Покажи.

Русалка закрыла глаза, и её тело начало меняться — медленно, красиво, как переливается свет в глубине. Серебристое платье стало шерстью, ноги поджались, превратились в лапы, лицо вытянулось, приняв кошачьи черты. Через несколько мгновений на месте русалки сидела огромная серебристая кошка с глазами, как два омута. Она мурлыкнула, ткнулась холодным носом в лапу Филентия, и в этом прикосновении было столько нежности, что кот вздрогнул.

— Ты бы могла остаться такой, — сказал он.

— Не могу, — ответила она, снова становясь человеком. — Я — вода и не могу быть ничем другим, даже если хочу. Но хочу, чтобы ты знал: я бы осталась. Если бы могла.

Филентий смотрел на неё, и в его глазах было что-то новое — то, что он не показывал никому.

— Ты странная, — сказал он. — Русалка, которая любит сушить рыбу и говорить с котом.

— А ты странный, — ответила она. — Кот, который не боится русалок и спасает их от смерти. Мы подходим друг другу.

— Подходим, — согласился Филентий.

Она протянула ему маленький медальон — серебряный, с узором из волн, внутри которого что-то мерцало.

— Возьми, — сказала она. — Это тебе.

— Что это? — спросил он, беря медальон.

— Подарок. Открой, когда я уйду. Не сейчас.

— Когда ты уйдёшь?

— Скоро, — ответила русалка. — Вода зовёт.

Она встала, и её ноги снова стали хвостом, платье — чешуёй. Она шагнула в воду.

— Прощай, рыжий, — сказала она.

— Не прощай, — ответил Филентий. — До встречи.

Она улыбнулась ему в последний раз — и исчезла. Вода сомкнулась над ней без всплеска, и на поверхности осталась только тина, ряска и несколько пузырьков, которые лопнули, как слёзы.

Филентий долго смотрел на воду, потом на медальон в лапе. Он был тёплым, живым. Кот спрятал его и не стал открывать. Знал — она сказала «потом». Значит, пришло время только когда она уйдёт совсем

Утром Варвара проснулась первой. Солнце вставало над болотом, разгоняя туман, и воздух был свежим, чистым. Она посмотрела на Кощея, на гребень, что лежал у неё в руке, и улыбнулась.

— Ты спишь? — спросила она тихо.

— Нет, — ответил он. — Я не сплю.

— Филентий ещё дрыхнет, — сказала она, кивая на кота.

— Пусть отдыхает, рыжий. Он заслужил.

Она взяла гребень, провела по волосам, и воспоминания хлынули тёплой волной — облако, море, его руки с ледяными кончиками пальцев, переживающий, дрожащий голос.

— Я помню, — сказала она.

— Я знаю, Варенька, — ответил он.

Филентий открыл глаза. Посмотрел на болото, на то место, где вчера сидела русалка. Там была только тина и ряска. Он молчал, гладя медальон на груди.

— Ну что, — сказал он. — Идём дальше? На Север?

— Идём, — ответила Варвара, пряча гребень за пазуху.

Они пошли по болоту, держась за руки. Филентий шёл рядом, иногда оглядываясь. Ему казалось, что из воды кто-то смотрит — но это был просто отблеск утреннего солнца на чёрной глади.

Когда они скрылись за поворотом, Филентий открыл медальон. Внутри была записка, написанная дрожащим почерком на бересте: «Спасибо, рыжий, что был рядом. Ты — лучше всех. Я отдала гребню свою жизнь, чтобы вернуть тебе долг. Но ни капли не жалею. Ты дал мне тепло. Я даю тебе память. Помни обо мне, когда будешь смотреть на воду. Она всегда будет помнить тебя. Прощай».

Филентий закрыл медальон, убрал его за пазуху и пошёл дальше. Он не плакал — коты не плачут. Но в горле стоял ком, и в голове было пусто.

А над болотом уже занимался день, и где-то вдалеке звенел голос русалки, который никто, кроме него, не слышал.

— Помни обо мне, рыжий. Я всегда буду в этом болоте. Даже когда меня не станет.

Филентий вздохнул и ускорил шаг.

— Помню, — шепнул он. — Помню, скользкая ты рыба.

Глава 10

От болота они ушли на рассвете. Варвара шла первой, Кощей — на полшага позади, Филентий — на плече у Варвары, вцепившись когтями в шаль, как в последнюю надежду чтобы не грохнутся в черную жижу. Русалка осталась позади, в чёрной воде, и Варвара иногда оглядывалась, будто ждала, что кто-то махнёт ей вслед. Но на поверхности была только тина и меланхоличная тишина.

— Не оглядывайся, — сказал Кощей тихо. — Она не придёт проститься.

— Знаю, — ответила Варвара. — Просто... жалко.

— Жалко, — согласился Кощей. — Но она своё сделала. Теперь наш черёд.

Филентий молчал. Он вообще не разговаривал с самого утра — только смотрел вперёд, на дорогу, и иногда лапой трогал медальон за пазухой.

Болото кончилось не сразу. Сначала оно тянулось, как смола, — чёрная вода, кочки, седой мох, туман. Потом кочки стали реже, вода ушла под землю, и под ногами захлюпала грязь. Вскоре грязь и вовсе высохла, а они вышли на твёрдую землю. Но это был не тот лес, из которого они пришли. Это был другой лес.

Сосны здесь стояли так плотно, что небо почти не проглядывало. Мох под ногами был мягким, как перина, и от него поднимался лёгкий пар — будто лес дышал. Воздух был густым, сладким, и от него слегка кружилась голова. Снег же — снег исчез. Вместо него был мох, зелёный, как изумруд, и папоротники, которые тянулись к свету. И тепло. Парно, как в бане.

— Что за... — Варвара остановилась, оглядываясь. — Где мы?

— Это лес лешего, — ответил Кощей. — Я чувствую его. Он нас почуял.

— И кикиморы, — добавил Филентий. — Пахнет болотом и... пирогами сладкими?

Варвара стянула шаль, которая вдруг стала тяжёлой и жаркой. Пахло летом — травами, цветами, земляникой. И чем-то ещё, сладким, дурманящим.

— Не вдыхай глубоко, — сказал Кощей. — Это морок.

И тут лес ожил. Туман начал сгущаться, закручиваться воронкой. Варвара сделала шаг назад, но мох под ногами стал зыбким, как вода. Она обернулась — и не увидела Кощея. Только туман. Белый, плотный, как молоко.

— Кощей! — крикнула она.

Ответа не было. Только где-то далеко, за стеной тумана, раздался его голос — глухой:

— Варвара! Я здесь!

— Где — здесь?

— Не двигайся! Я сам тебя найду!

Она хотела шагнуть вперёд, но ноги не послушались. Мох тянул вниз, в тепло, в покой. Варвара дёрнулась — но туман сомкнулся вокруг неё, и голос Кощея стих.

— Кощей! — закричала она снова.

Тишина.

Филентий вцепился ей в плечо.

— Он пропал, — сказал кот. — Я его не чую. Только лес. Только морок.

— Я не могу его потерять, — прошептала Варвара.

— Да не переживай, так, — ответил Филентий. — Он как никак бесмертный. Сам найдётся, а вот ты — живая. Тебя лес не отпустит.

Туман расступился, и из него вышли они.

Кикиморы.

Стройные, с длинными волосами цвета болотной ряски, с кожей, которая отливала зеленью, как первый лёд. Глаза большие, как у ланей, светятся в полумраке. Одеты в платья из папоротников и кувшинок, на шеях — бусы из ягод. Они были красивы. Не человеческой красотой — другой, лесной, дикой, от которой захватывало дух.

Одна, самая смелая, вышла вперёд.

— Невеста! — пропела она голосом, как ручей. — Невеста для сыночка! Хороша девица! Медово сладкая!

— Что? — Варвара опешила.

— Дочькой будешь! — кикимора запрыгала. — Леший-батюшка сыночка женить хочет! А ты — невеста! Будешь нашей дочкой!

— Я не собираюсь замуж, — отрезала Варвара.

— Все не собираются, да ты не бойся! В лесу тепло всегда, мы тебя заботой окружим. Обо всём думать забудешь!— захихикали кикиморы хором.

Лес зашумел, деревья расступились, и вышел он. Леший. Высокий, с бородой из мха, с глазами, как два лесных озера.

— Здравствуй, девица, — сказал он. — Красивая. Сильная. Хорошая невеста для моего сыночка.

— Я не невеста, — сказала Варвара. — Где мой спутник?

— Твой спутник? — леший усмехнулся. — Он в лабиринте был. Но быстрее всех вышел. Не соблазнился.

— Чем или кем?

— А чем можно соблазнить того кто живет давно? — леший развёл руками. — Ничем. Он уже ничего не хочет. Только тебя, — он кивнул на Варвару. — Такого не соблазнишь мирским. Да мы ему подготовили обманку с лицом твоим...

Варвара почувствовала, как внутри закипает злость. Медведица ворочалась, просыпалась. Её руки вытянулись, покрылись шерстью, ноги стали лапами, лицо вытянулось. Она встала на дыбы — огромная, бурая, с когтями. И зарычала так, что кикиморы с визгом попадали во мох, а сыночек попятился, выронив букет.

— Не-е-е-ве-е-еста, — пропищал он и спрятался за папеньку.

Леший замер. Потом улыбнулся — спокойно, с уважением.

— Ладно, — сказал он. — Не хочешь за муж— не надо. Сильна больно для олуха моего. Уважаю за смелость. Но испытание на чувства крепкие ты прошла. Злость — это тоже чувство.

Варвара фыркнула, выдохнула и снова стала человеком.

— Где Кощей?

— А вон он, — леший кивнул.

Из-за деревьев вышел Кощей. Целый, невредимый.

— Ты как? — спросил он.

— Нормально, — ответила Варвара. — А ты?

— Не соблазнился.

— Чем или кем?

— Ни тем, ни этим, — Кощей пожал плечами. — Я уже давно отказался от мира. Бесмертных не соблазнишь легко.

Леший вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — Вы выграли. Только на ночь останьтесь. Расскажите куда путь дорогу держите, да и ты Кощей давно не заходил бражки испить.

Варвара и Кощей переглянулись.

— Переночуем, — сказала Варвара.

Ночь в лесу лешего была тихой. Кикиморы куда-то делись, деревья перестали шуметь, и только звёзды едва пробивались сквозь кроны. Кощей развёл костёр. Филентий устроился на мху, свернулся клубком, но не спал — следил за лесом.

Варвара сидела у костра, глядя на огонь. В руке у неё был гребень — тот самый, что дала русалка.

— Хочешь расчешу? — спросил Кощей, что отказался от застолья лесного владыки.

Она кивнула. Он сел позади неё, взял гребень и начал медленно расчёсывать волосы девицы. Чёрные, густые, они струились сквозь пальцы, как нити шёлка. Гребень засветился, и Варвара закрыла глаза. Картинки поплыли перед внутренним взором — одна за другой, тёплые, как летний дождь.

— Я вижу дом, — сказала она вдруг. — Избу. Ту, где родилась. Мне лет пять. Я сижу на полу у печки, а ты приходишь. В дверях стоишь — высокий, белый, в чёрном кафтане. Мама говорит: «Не бойся, это Кощей. Он наш друг».

Кощей провёл гребнем ещё раз.

— Я помню этот день, — сказал он тихо. — Ты была маленькая. С чёрными косичками. Посмотрела на меня и сказала: «Ты похож на снеговика, только без морковки».

— Я так сказала? — Варвара улыбнулась.

— Сказала, — ответил Кощей. — Я тогда не знал, смеяться или обижаться. Ты подошла и взяла меня за руку, не испугалась. Ещё и молвила: «Красивый».

— И правда, — сказала Варвара, не открывая глаз. — Ты был красивым тогда, да и сейчас... Я это помню. Всегда приходил зимой. Весной и летом не приходил — только когда снег. Я ждала тебя. Каждый год.

— Ждала? — Кощей замер.

— Ждала, — ответила Варвара. — Я сидела у окна и смотрела на дорогу. Мама говорила: «Он придёт, когда снег ляжет». И ты приходил.

— Я не знал, — сказал Кощей. — Я думал, ты меня боишься.

— Я не боялась. Я думала, ты мой суженный. Только странный и нелюдиммый слегка.

Кощей усмехнулся.

— Я тогда и не думал что ты меня люби... — сказал он.

— Теперь знаю, — перебила неловко Варвара.

Гребень засветился ярче. Варвара нахмурилась, потом улыбнулась.

— Я вижу ещё, — сказала она. — Мне лет семь. Я болею. Лежу на печи, жар. Мама ушла за травами. Ты впервые среди лета пришёл. Сел рядом. Помочь не мог никак, но рядом сидел. Всю ночь. Я помню твою руку на лбу. Холодную. Мне было легче.

— Я не забыл эту ночь, — сказал Кощей. — Ты горела. Мне помочь хотелось, а чем не знал.

— Но в итоге помог, мне было уютно рядом и прохладно. Ты даже колыьельную спел.

— Не знаю, не помню — ответил Кощей. — Может и пел. Много песен в памяти моей.

Варвара открыла глаза. Повернулась.

— Расскажи ещё, — попросила она. — Что ты помнишь обо мне?

Кощей молчал. Долго. Смотрел на огонь.

— Я помню, как ты впервые обернулась медведицей, после болезни когда отошла, — сказал он. — Тебе было лет десять. Испугалась, что я уйду, и обернулась. Ты не умела ещё. Шерсть торчала клочьями, лапы были короткие, сама была похожа на игрушечного медведя. Рычала грозно так, я и засмеялся. Первый раз за сто лет. Ты обиделась. Убежала,а я стоял и вслед смотрел.

— Я помню, — сказала Варвара. — Я тогда три дня с тобой не разговаривала.

— Да, — сказал Кощей. — Ты была упрямая уже тогда.

— А ты приносил мне мёд, — сказала Варвара. — Каждый раз, когда приходил. Банку мёда. И я ела его ложкой, а ты смотрел.

— Ты пачкалась вся, — сказал Кощей. — Всегда. Щёки в мёду, нос в мёду. Я вытирал тебе лицо платком. Ты отворачивалась.

— Я не любила, когда меня вытирают, — сказала Варвара.

— Знаю, — ответил Кощей. — Ты и сейчас не любишь.

Она улыбнулась. Гребень лежал во мху, светясь. Филентий спал устав от приключений, словно так и не отошёл с болота. Лес молчал.

— Расскажи ещё, — попросила Варвара.

Кощей задумался. Потом сказал:

— Я помню, как ты выросла. Тебе стало пятнадцать. Я пришёл зимой. Ты вышла на крыльцо — уже взрослая. В шубе, с косой. Я посмотрел на тебя и понял, что ты не ребёнок. И что не должен больше приходить. Я не пришёл на следующий год. Ты ждала, мне Ядвига писала о том. Я знаю, что ждала. А я не пришёл, духу не хватило. Не спокойно рядом были с тобой.

— Почему? — спросила Варвара.

— Потому что я боялся, — ответил Кощей. — Я понял, что ты меня тревожишь и что я тебе не просто друг. Ты большего хотела, я же боялся, что ты вырастешь и в наступление пойдёшь. Или что я не смогу отказаться. Кто знает тогда какая случится беда. Я боялся всего. Я был дураком.

— Ты и сейчас дурак, — сказала Варвара.

— Знаю, — ответил Кощей. — Но я твой дурак.

Она прижалась к нему. Он обнял её нежно, к груди прижал.

— Расскажи мне ещё, — попросила она. — Что-нибудь, что я ещё не помню.

Кощей задумался. Потом улыбнулся — краем губ.

— Когда ты была совсем маленькая, — сказал он, — ты называла меня «снежный жених». Я приходил, а ты бежала ко мне и кричала: «Снежный жених пришёл! Снежный жених!» Я сердился. Говорил: «Я не жених тебе. Я Кощей». А ты отвечала: «Кощей — это имя для страшного, а ты добрый. Значит, снежный». И я сдался. Я стал снежным женихом. Только для тебя.

— Я и сейчас так думаю, — сказала Варвара. — Ты добрый.

— Я не добрый, — ответил Кощей. — Я нелюдимый, мной детей в селениях пугают.

— Неправда, — сказала Варвара. — Ты живой, теплый и очень добр всегда и ко всем. Просто сам этого не знаешь.

Она закрыла глаза. Прислушалась к лесу, вдохнула поглубже запахи лесные, сладкие с горечью хвои.

— Я помню, — сказала Варвара тихо. — Я всё помню. Помню, как ты учил меня ходить по снегу, не проваливаясь. Как показывал мне звёзды и говорил, что они холодные, но красивые. Как ты держал меня за руку, когда мне было страшно. Я всё помню.