ОНА на ЕГО ладони

Ирина Критская

ОНА на ЕГО ладони

Глава 1

Они опять ссорились! Эля не понимала вообще, как матери удавалось это - без крика, одним ледяным и беспросветным молчанием устроить скандал. Отец сразу чувствовал, что ЭТО начинается, метался из угла в угол, как бедный загнанный кролик, но сделать ничего не мог. Потому что скандала не было. Ругани тоже - была свинцовая туча, которая давила так, что невозможно вздохнуть. И эту тучу мать приносила с собой.

Мать приходила с работы, медленно стаскивала шубку, от шубки пахло хорошим парфюмом и немного табаком. Но Эле всегда приходило в голову, что так пахнет в аду. Шубка оттаивала на вешалке, отсвечивая капельками воды в мутном свете прихожей, а мать, устало присев, стягивала сапоги. Сапоги сползали с трудом, как будто она стягивала кожу со стройных икр. Потом совала суховатые ступни в пушистые тапки и поправляла юбку на красивых коленях - Эля немного завидовала матери - у нее не было такой фигуры. Ноги эти, чуть полноватые - в бабушку, попа... Нет, плечи и грудь у нее были, что надо. Но все равно!

Мать рассеянно смотрела на Элю, мельком, как будто мимо, касалась пальцами ее пушистых, вечно растрепанных волос, шла на кухню. И молчала! Отец шел за ней, как будто пытался что-то сказать, поймать ее, как бабочку в сачок, но она хлестала его своим молчанием, как плетью. И он сжимался под этими ударами, его плечи становились еще сутулее, а впалая грудь еще уже. Эле было до слез жаль отца, но она понимала - мать он раздражает. Раздражает то, что он слабый, что мало зарабатывает, что им сейчас приходится сидеть на одних макаронах, а он ничего с этим ужасом не делает.

- Вер. Ты почему поздно? Десять уже!

Отец говорил тихо и странно дергал головой, как будто что-то клевал. У него недавно появилась эта привычка, он то ли подобострастно кланялся, то ли подтверждал свои слова мелкими кивками. Эля почувствовала, что у нее зажгло внутри, от этого повлажнели глаза, она подошла к отцу, взяла его за руку. У него была влажная и холодная ладонь и она подрагивала.

- Где? Вот здесь!

Мать впервые за последние несколько дней ответила. Она медленно, как-то по змеиному повела коротко стриженной головой, ей странно шла эта мальчишеская стрижка, от нее ее шея казалась незащищенной и нежной, пошла в прихожую, вытащила из под уже подсохшей шубки огромную сумку, резким движением швырнула ее на середину кухни, присела, расстегнула молнию и высыпала содержимое прямо на пол. А содержимое было огого. Деньги - прямо россыпью, какие-то бумажки и, почему-то, пачки печенья.

- Вот! За этим на другой конец Москвы ездила. Ночью шла с этим. Через парк. А вот это!

Она вдруг резко подняла полу халата, и Эля с ужасом увидела на ее точеном бедре здоровенный синяк.

- А вот это! Не скажу откуда. Догадайся сам! Элька! Иди в комнату! Что ты стала тут, уши развесила. К ужину позову.

Эля промчалась по коридору, с треском захлопнула дверь. Она знала, что будет потом. Что отец втянет голову в плечи, молча пойдет в зал и включит телевизор. Ему так будет проще, потому что ездить с матерью по булочным, собирать деньги и отвозить их в офис (так мать подрабатывала, умудряясь хоть немного держать семью на плаву) было выше его достоинства, и он предпочитал делать вид, что ничего не происходит. Он вообще любил делать этот вид. Не замечать, что от матери иногда пахнет спиртным. Не чувствовать запах крепкого мужского табака Не понимать, на какой она грани. Совать голову в песок, и жить в этом песке. Но Эле все равно было его жаль.

Она лежала на диване, смотрела в потолок, по которому метался свет от фар редко проезжающих машин и думала. Вспоминала, вернее. Вот вчера, когда ее все достало до печени, она выскочила вечером на улицу подышать и столкнулась там с Егором из параллельного класса. И он позвал ее на одну тусу. Дома все равно никого не было, бабка уехала к сестре с ночевкой, отец был в ночь, мать... Да и плевать всем было на то, где она и что она. И Эля согласилась.

Туса была крутая, ее хотели подпоить, но сделать это не так легко, Эля была упряма, как баран и осторожна. Выпив немного шампанского, она согласилась пойти с Егором прогуляться в зимнем парке. А когда он прижал ее к скамейке, полез в джинсы, она с силой саданула его по морде, вырвалась и побежала домой пешком. У нее не было денег даже на автобус. да они и не ходили уже. И она, вся сжавшись от страха, неслась сквозь метель через длиннющий и пустой мост, потом через заросший сквер, и из каждого куста на нее пялились страшные рожи. И когда она с бешено выскакивающим из горла сердцем залетела в подъезд, то долго сидела на подоконнике между вторым и третьим пролетом. Потому что даже в лифт зайти было страшно.

Глава 2

Крика не было. Был лёд. Ежедневный, бесконечный, не тающий. Эля приходила из школы, проползала сквозь эти ледяные глыбы в свою комнату, таилась там, как мышь, и льдины заползали к ней через плохо закрывающуюся дверь, мешая думать. От них веяло чем-то таким, что Эля однажды почувствовала во время посещения кладбища. Бабушка любила ходить на кладбище к своим именно в Пасху. Там были похоронены и ее (бабкины) родители и дед (муж). Она всегда готовилась - пекла куличи на десять форм, красила яйца, покупала искусственные цветы. Куличи они всегда украшала шоколадом. Варила сгущенку с какао, получалась шикарная штука, которая красиво стекала с куличей, на тарелке застывал шоколадный ободок, и Эля слизывала его полностью, втихаря, зачерпывая прямо пальцами. Однажды она застала и мать. Та тоже слизывала шоколад и тоже пальцами, и при этом у нее был виноватый и чуть шкодливый вид - как у мыши, которую поймали на сыре.

А потом бабушка сооружала корзинку. Ей нравилась такая - плоская, на длинной, витой ручке, в такой обычно устраивают букеты на юбилеи. В корзинку она укладывала самый красивый кулич, окружала его крашеными яйцами, пристраивала небольшую бутылочку коньяка, конфеты. Для Эли укладывала коку - эта штука только появилась в Москве, но бабушка никогда не забывала - покупала. Отец загружал корзинку в здоровенную авоську, и они торжественно шли на кладбище. И вот там Эля и чувствовала подобное. Красота, людей полно, все нарядные, все с цветами, с куличами, все идут толпой. И на могиле, вроде, все как надо - скамеечка, столик Бабушка ставила свечи на могилку, расставляла небольшие блюдечки, рюмки, Эле вручала бутылочку коки. Резала кулич А могильный холод проникал в сердце. Никуда было от него не деться, даже ландыши, потихоньку распускающиеся на могиле казались восковыми. Или ледяными...

Точно такая штука была сейчас у них дома. Вроде все нормальные, обычные, руки-ноги-голова. Папа приходит с работы, мама возвращается с дежурства. Бабушка напекла булочек. Все сидят на кухне, обедают, разговаривают. Цветы иногда даже стоят на столе - или бабушка привозит с дачи, или отец приносит матери. А пахнет могилой. Прямо воняет, хоть нос затыкай.

Экзамены Эля сдала практически отлично. Ну, какая-то там четверка по физкультуре, и еще пара незначительных - так, мелочь. Хороший аттестат, в вузе есть свои - все схвачено. Эля катилась, как шарик по накатанной, в ушах у нее все время стоял странный гул, как будто свистел ветер. И день, когда она увидела себя в списках поступивших тоже был ветреным. Списки мотались на этом ветру, Элина фамилия вибрировала, как будто к ней подключили ток, а может быть, что-то случилось со зрением.

Мать с отцом приняли новость об Элином поступлении благосклонно. Отец расплылся в счастливой улыбке, мать сдержанно улыбнулась и чмокнула Элю в темя. А потом они выпили две бутылки шампанского на троих, но кладбищем воняло все равно. И чтобы избавиться от этой вони Эля позвонила Егору.

- Элька. Ну что ты, как не родная Ты, прямо, целка-невидимка, сейчас у нас в классе и нет таких, ты одна. Чего ты надулась-то? Все пучком, риска нет, расслабься.

Егор лежал, опершись на подушки, цедил сок через трубочку из высокого стакана, а Эля судорожно натягивала на себя джинсы. Она была уверена, что сейчас остановит маршрутку на мосту, подойдет к парапету и сиганет вниз. И кончится, наконец, этот вечный лед и кладбищенская вонь. Должно же это когда-нибудь кончиться.

Эля добралась до дома, когда уже темнело. Закрывшись в ванной долго стояла под душем, терла себя мочалкой до красноты и кровавых ссадин, потом изрезала ножницами белье, завернула его в туалетную бумагу, и, выждав момент, спустила в мусор. А потом, закутавшись в одеяло, как в кокон, беззвучно выла собачкой, приблудившейся к их подъезду на днях.

...

Мать ушла из дома в субботу утром. Просто - покидала в большую спортивную сумку кое-какие вещи, накинула на плечо лямку здоровенного рюкзака, подошла к Эле. Помолчала, прижав ее к себе, потом наклонилась, шепнула.

- Прости. Как только устроюсь, хотя бы более менее, я тебя заберу. Веришь?

Эля молчала. Ей было все равно. Отец сидел на диване. У него лицо было похоже на дедово, выгравированное на памятнике. Бабка металась по коридору - молча, как будто что-то искала. А кладбищенский холод заполнил их квартиру целиком, и Эле даже показалось. что заиндевели шторы.

...

Глава 3

Отца не было третий день. Бабушка тоже пропадала на даче, было такое чувство, что она боится приезжать. Что на нее этот могильный холод действует страшно, и ей лучше там - в маленьком неотапливаемом домике среди кое-как осушенных болот. Конечно, если бы она знала, что ее сын бросит дочь и смоется так же, как непутевая сноха, она бы вернулась. Но она не знала, а может быть и знать не хотела, к чему ей были эти знания.

Эля сидела, поджав ноги, на диване, плотно придвинутом к окну, смотрела, как кружатся листья. Осень была в этом году муторная, ветреная, бросало ее то в тепло, то в холод, как будто кто-то двигал туда-сюда перегородку между зимой и летом. Двинет в сторону зимы – похолодает так, что аж иней на ветках, двинет в другую – выглянет солнце, потеплеет, покажется, что снова вернулась весна. А вот между, пока эта перегородка застревает посередине, лепят дожди. Противные, нудные, осенние. А что если сейчас вот открыть окно и встать на подоконник? Кто-нибудь придет на помощь, или всем плевать? Неужели на меня всем плевать? А почему?