Путеводитель старого лешего

---

Еремей вздохнул, поправил поганку на плече и медленно, очень медленно побрёл в сторону Дальней Лощины. Ноги не слушались. Идти не хотелось. Но деваться было некуда.

Лес вокруг жил своей жизнью. Где-то в кронах пересвистывались птицы, под ногами шмыгали мыши, из-под корней выглядывали любопытные жуки. Лес дышал. Лес двигался. Лес был огромным, единым существом, и прямо сейчас это существо, кажется, тихо посмеивалось над старым лешим.

Глава 3. Дальняя Лощина, или Разговор с собственной глупостью

Дальняя Лощина была местом, куда нормальные обитатели леса без надобности не совались. Не потому что там водилось что-то опасное — нет, опасного там как раз ничего не было. Опасное в лесу вообще редкость, если не считать грибников с бензопилой и городских туристов с мангалом. А Лощину избегали по другой причине: там жило Эхо.

Эхо — существо странное. Не то чтобы вредное. Скорее, навязчивое. Оно повторяло всё подряд, без разбора и без цензуры. Скажешь «дурак» — и полдня слушаешь, как по лесу летит: «дурак-дурак-дурак...» Чихнёшь — эхо чихнёт в ответ так громко, что птицы с веток слетают. А уж если прийти в Лощину с какой-нибудь глупостью на уме — эхо её разнесёт, растиражирует и вернёт тебе же в десятикратном размере.

Поэтому с эхом старались жить дружно. Не обижать. Не дразнить. И уж точно не прятать подо мхом.

Еремей брёл по тропинке, которая вела в Лощину, и с каждым шагом ему становилось всё тоскливее. Тропинка петляла между замшелых валунов, ныряла в овраги, перепрыгивала через ручьи. Папоротники здесь росли в человеческий рост, а старые ели смыкали кроны так плотно, что внизу царил вечный полумрак. Пахло сыростью, грибами и чем-то древним — таким древним, что даже Еремей, проживший на свете не одну сотню лет, чувствовал себя рядом с этими камнями мальчишкой.

Он вспоминал. Точнее, пытался вспомнить.

Воспоминания возвращались урывками, как старая мозаика, из которой выпала половина кусочков. Вот он сидит у Водяного. Вот они пьют. Водяной рассказывает какую-то мутную историю про то, как его однажды чуть не вычерпали ведром. Вот Еремей хохочет так, что лягушки разбегаются. Вот они допивают последний бочонок. Вот Еремей идёт домой, цепляясь за кусты...

А потом — провал. Чёрная дыра. Пустота.

И из этой пустоты выплывает только одно: он стоит в Лощине, держится за голову, а эхо повторяет за какой-то пичугой: «чив-чив-чив-чив» — и этот звук ввинчивается в мозг, как буравчик. И Еремей орёт: «Да заткнись ты!!!» И эхо радостно подхватывает: «Заткнись-заткнись-заткнись...» И тогда...

— Ох ты ж, — прошептал Еремей.

Дальняя Лощина открылась перед ним внезапно, как всегда. Только что шёл через густой ельник — и вдруг деревья расступились, открывая огромную чашу, залитую солнцем. Это было странное место: глубокая впадина, поросшая мягким, изумрудным мхом, с одним-единственным старым дубом посередине. Ветви дуба раскинулись так широко, что накрывали пол-Лощины, а корни уходили в землю на такую глубину, что, поговаривали, доставали до самого царства подземных гномов. Еремей гномам не верил, но корни уважал.

Под дубом лежало бревно. Трухлявое, замшелое, явно не первую сотню лет здесь пролежавшее. Но сейчас оно лежало как-то... неправильно. Слишком ровно. Слишком аккуратно. И мох вокруг него был примят.

Еремей подошёл ближе. Сердце колотилось где-то в районе горла. Он наклонился, взялся за край бревна и отвалил его в сторону.

Под бревном, укрытое толстым слоем прошлогодних листьев и свежего мха, лежало Эхо.

Оно не двигалось. Оно не издавало ни звука. Но оно было живое — Еремей чувствовал это. Эхо напоминало сгусток воздуха, чуть более плотный, чем всё остальное, дрожащий и переливающийся, как мираж над горячей дорогой. Если приглядеться, можно было заметить, как по его поверхности пробегают волны — медленные, печальные, как круги по воде от брошенного камня.

— Эхо... — тихо позвал Еремей.

Эхо не ответило.

— Эхо, я это... — он прокашлялся. — Я пришёл.

Тишина.

— Слушай, ну чего ты как... как ребёнок малый. Вылезай. Я извиниться пришёл.

Эхо шевельнулось. Чуть-чуть. Самую малость. По его поверхности прошла рябь, и Еремею почудилось, что оно на него... обижено. Да, именно обижено. Как ребёнок, у которого отобрали любимую игрушку.

— Я понимаю, — сказал Еремей, садясь рядом на корточки. — Я был неправ. Я старый дурак. Я напился с Водяным, у меня башка трещала, мне казалось, что ты специально шумишь. А ты не специально. Ты вообще не можешь специально. Ты же эхо.

Эхо молчало. Но рябь стала чуть активнее.

— Я тебя закопал, — продолжил Еремей. — Под мхом. Под бревном. Как какую-то... как клад. Идиот. Клинический идиот. Ты уж прости меня, старого. У меня склероз, я вообще ничего не помню. Я, может, ещё и не такое творил, только забыл уже.

Эхо дрогнуло. Еремею показалось, что оно... улыбается? Нет, эхо не может улыбаться. Но что-то в его колебаниях изменилось. Появился какой-то ритм. Как будто оно прислушивалось.

— Лес без тебя не может, — сказал Еремей. — Дятлы с ума сходят. Лоси в деревья врезаются. А Русалка... — он вздохнул. — Русалка вообще в истерике. Она же без тебя никто. Ей нужно, чтобы ты ей говорило, что она красивая. Ты же знаешь, она без этого жить не может.

Эхо заколебалось сильнее. Теперь это напоминало дрожание воздуха над костром.

— Давай так, — Еремей придвинулся ближе. — Я тебя сейчас откопаю до конца. Уберу листья. Уберу мох. И ты возвращайся. А я обещаю: больше никогда тебя не закапывать. Даже с похмелья. Даже если ты будешь повторять за этой дурацкой кукушкой, которая вечно путает время. Даже если дятлы устроят соревнования по художественному стуку. Обещаю. Слово лешего.

Он замолчал. Эхо тоже молчало. Прошла минута. Другая. Где-то в кроне дуба зашуршали листья.

И вдруг...

— ...старый дурак... — прошелестело в воздухе.

Тихо-тихо. Едва слышно. Но Еремей услышал.

— Да, — сказал он. — Старый дурак. Согласен. Признаю.

— ...старый дурак-дурак-дурак... — повторило эхо чуть громче, и в его голосе послышалось что-то вроде ехидства. — ...слово лешего-лешего-лешего...

— Слово лешего — кремень, — сказал Еремей. — Ну, почти.

Он наклонился и начал разгребать листья. Руки у него были большие, узловатые, с корявыми пальцами, но работали они ловко — сказывались столетия практики. Через несколько минут Эхо было полностью освобождено.

Оно повисело в воздухе ещё секунду, словно разминая затёкшие бока, а потом медленно, величественно поднялось над Лощиной. Воздух вокруг задрожал, пошёл волнами. Где-то вдалеке стукнул дятел — и эхо радостно подхватило: «Тук-тук-тук-тук...» Запела какая-то пичуга — и эхо запело в ответ: «Фьють-фьють-фьють...»

Лес ожил.

Еремей сидел под дубом и слушал. Звуки возвращались — один за другим, как инструменты в оркестре перед началом симфонии. Дятел отбивал ритм. Кукушка отсчитывала такты. Ветер шелестел листвой, и эхо разносило этот шелест по всей Лощине, превращая его в шёпот, в песню, в дыхание.

— Вот так-то лучше, — пробормотал Еремей.

Эхо, разгулявшись, подхватило его слова и понесло по лесу: «Лучше-лучше-лучше...»

---

Заметка на полях:

«Эхо — существо незлопамятное. Откопал, извинился — работает. Побольше бы таких в лесу. А то некоторые чуть что — обида на сто лет. Вот ехидна, например...»

---

Обратно Еремей шёл налегке. Солнце уже перевалило за полдень и светило мягко, по-вечернему. Лес был полон звуков: птицы, шорохи, далёкий стук дятла, журчание ручья. И над всем этим — эхо, живое и довольное, игравшее с каждым звуком, как котёнок с клубком.

У болота его ждали.

Русалка сидела на своём камне — том самом, с которого она обычно пела. Волосы были заново причёсаны, кувшинки вплетены свежие, а на лице застыло выражение тревожного ожидания. Завидев Еремея, она подскочила:

— Ну?! Ну что?! Нашёл?!

Вместо ответа Еремей набрал в грудь воздуха и гаркнул:

— Эге-ге-ге-гей!!!

Эхо подхватило: «Гей-гей-гей...» — и понесло над болотом, над лесом, над всей округой.

Русалка замерла. Её глаза — глупые, прекрасные, светло-зелёные — наполнились слезами. Но на этот раз это были слёзы счастья.

— Вернулось... — прошептала она. — Вернулось!!!

Она вскочила на камень, раскинула руки и закричала так, что у Еремея заложило уши:

— Я КРАСИ-И-И-ИВАЯ!!!

— ...красивая-красивая-красивая... — услужливо разнесло эхо.

— Я САМАЯ КРАСИВАЯ В ЭТОМ ЛЕСУ!!!

— ...в этом лесу-лесу-лесу...

— Я ПРЕКРАСНА-А-А-А!!!

— ...прекрасна-прекрасна-прекрасна...

Русалка закружилась на камне, и её мокрые волосы описали в воздухе сверкающую дугу. Кувшинки, конечно, снова растрепались, но ей было всё равно.

— Еремей! — она бросилась к нему и повисла на шее, окатив запахом тины и речных цветов. — Ты мой герой! Ты мой спаситель! Ты... ты...

— Мокрый я теперь, вот кто я, — проворчал Еремей, но отстранять её не стал. В конце концов, приятно, когда тебя называют героем. Даже если ты этого не заслужил.

— Кто украл? — вдруг спросила Русалка, отстраняясь и глядя на него своими огромными, всё ещё мокрыми от слёз глазами. — Кто это сделал?!

Еремей замялся. Вот он — момент истины. Можно соврать. Можно сказать, что это были браконьеры. Или лешие-конкуренты из соседнего леса. Или злой дух. Или кроты.

Он посмотрел на Русалку. Она смотрела на него с таким обожанием, с такой благодарностью, что врать расхотелось.

— Я, — сказал он коротко.

Русалка моргнула.

— Ты?

— Я.

— Ты украл эхо?

— Спрятал. Случайно. С похмелья.

Повисла пауза. Русалка переваривала информацию. Это было видно по её лицу — мысль пробиралась через дебри её сознания, как улитка через крапиву.

— С похмелья, — повторила она наконец.

— С Водяным перебрали, — пояснил Еремей. — Утром голова трещала. Хотелось тишины. Ну я и... это... заткнул эхо. А потом забыл.

Русалка молчала. Её лицо сменяло выражения: недоверие, удивление, возмущение, снова недоверие.

— То есть, — медленно произнесла она, — я полдня рыдала, кувшинки переплетала заново, к тебе бегала, переживала, думала, что всё, жизнь кончена, красоту мою никто не оценит... из-за того, что ты НАПИЛСЯ?!

— Ну... — Еремей почесал затылок. — Если совсем кратко — да.

— ЕРЕМЕЙ!!!

— А вот орать не надо! — он выставил вперёд ладонь. — Эхо только вернули, а ты уже орёшь! Пожалей инструмент!

Русалка набрала в грудь воздуха для новой тирады, но передумала. Видимо, радость от возвращения эха всё же перевешивала. Она фыркнула, тряхнула волосами (капли воды разлетелись во все стороны) и сказала:

— Ладно. Прощаю. Но с Водяным больше не пей.

— Не буду, — пообещал Еремей. — До следующего раза.

— Еремей!!!

— Шучу. Всё, иди давай. Тебе ещё перед эхом красоваться.

Русалка, не дослушав, уже уплывала в сторону середины болота, где эхо разносило её голос по всей округе. Кажется, концерт обещал быть долгим.

Еремей вздохнул и побрёл обратно к дубу.

---

Заметка на полях:

«Русалка — существо отходчивое. Глупое, но отходчивое. И красивое. В лесу говорят, что утопленницы все такие: красота есть, ума нет, но сердце доброе. Жаль только, что голос у неё на таких частотах, что мухоморы вянут. Ладно. Дело закрыто. Эхо на месте. Пора записать».

---

У своего дуба Еремей первым делом проверил, не завелись ли в дупле бельчата (не завелись), не спёр ли кто талмуд (не спёр) и не выросла ли на плече новая поганка взамен старой, которая завяла от стыда (не выросла). Всё было на своих местах.

Он сел на трухлявый пень, раскрыл талмуд и начал записывать. Перо скрипело, буквы ложились кривовато, но разборчиво. Еремей писал долго — записывал всё: и попойку, и Русалку, и допросы, и Дальнюю Лощину. В графе «виновный» он, подумав, написал: «Брага». В графе «наказание»: «Обещано больше не пить. Выполнение под вопросом».

Когда он дописывал последнюю строчку, сзади раздался шорох.

— Ну что, герой? — раздался ехидный голос. — Раскрыл дело?

Еремей обернулся. Из кустов, не торопясь, выкатилась Ехидна. Маленькая, колючая, с длинным носом и глазками-бусинками, в которых плясали бесенята. Она была та самая — его давняя знакомая, свидетельница их спора, та, что назвала его «старым брехлом» и не верила в его детективные таланты.

— Раскрыл, — сказал Еремей, стараясь говорить с достоинством.

— И кто же преступник? — Ехидна растянула пасть в улыбке. Она уже знала. Она всё знала. Ветер — известный сплетник — наверняка уже разболтал всему лесу.

— Преступник, — Еремей сделал паузу, — обезврежен. Дело закрыто.

— Преступник — ты, — сказала Ехидна. — Сам украл, сам нашёл, сам себе герой. Гениально. Просто гениально.

Она засмеялась. Смех у неё был противный — скрипучий, лающий, похожий на кашель простуженной вороны.

— Иди ты, — буркнул Еремей. — Между прочим, в талмуде всё записано. Вот так-то. Дело было сложное. Запутанное. Я проявил выдающиеся аналитические способности.

— Выдающиеся! — закатилась Ехидна. — Ой, не могу! Выдающиеся! Ты забыл, что эхо закопал, а потом три дня его искал! Это не анализ, это склероз!

— Я старый, — сказал Еремей с достоинством. — Мне можно.

— Старый-старый, а туда же — сыщик, — Ехидна утёрла выступившие от смеха слёзы колючей лапой. — Ладно. Спор ты выиграл. Дело и правда было интересное. Даже слишком интересное. Я уж думала, никогда не узнаю, куда эхо делось. А оно вон оно что — под бревном лежало.

— Вот именно, — Еремей гордо выпрямился. — А ты не верила.

— Теперь верю. Ты великий сыщик. Великий и ужасный. Особенно когда с похмелья.

Она снова засмеялась, на этот раз ещё громче. Еремей махнул на неё рукой, но в глубине души улыбался. Пусть смеётся. Дело и правда вышло дурацкое. Зато теперь есть что записать в талмуд.

И есть что рассказать тем, кто захочет послушать.

---

Заметка на полях (последняя в этом деле):

«Ехидна — существо невыносимое, но честное. Сказала, что дело интересное, значит, так и есть. Жаль только, что теперь весь лес знает, что я эхо закапывал. Водяной уже прислал лягушку с запиской: "Сыщик, заходи, обмоем". Нет уж. Хватит с меня обмываний. По крайней мере, до следующей среды».

---