Мракоборец: Ключ от Нави

Максим Семин

Мракоборец: Ключ от Нави

Пролог + Глава 1 "Пепел и Слухи"

Пролог

Снег хрустел под лапами, как сухой валежник. Волчий след, глубокий и четкий в лунном свете, вел через замерзшее болото к черной стене ельника. Только это был не волк. Радомир знал это чутье — то самое, что мертвой змеей шевелилось под сердцем после Хождения. След был слишком тяжелым для зверя. Так ступает тварь, вставшая на задние лапы и прикинувшаяся человеком

Волколак.

Третье полнолуние в этих краях находили растерзанные тела. Сперва скот, потом одинокий бортник в лесу, а на прошлой седмице — целая семья с хутора у Сорочьего ручья. Староста деревни Глинищи, бородатый мужик с трясущимися руками, высыпал перед Радомиром горсть серебряных кун и мешочек соли — больше у общины не было.

— Избавь, ведун. Христьянский поп кропил — не берет. Кузнец серебро лил — пули как горох. Это сам Леший, прости Господи, лютует! — крестился староста, хоть и верил в Перуна больше, чем в нового Бога.

Радомир тогда ничего не ответил. Он поднял мешочек с солью, взвесил в руке и оставил на столе.

— Соль верни. Мне нужна кровь. Того, кто первый нашел тело.

Путь к логову вел через бурелом. Мракоборец перехватил топор поудобнее. Тяжелое древко, обмотанное сыромятной кожей, легло в ладонь как родное. Сталь на лезвии была покрыта вязью обережных знаков, выкованных еще его учителем, старым Влахом, из осколка громового камня. Каждый символ тускло мерцал синевой в такт биению сердца.

Впереди, у корней вывороченной сосны, мелькнула тень. Огромная, горбатая, с удлиненной мордой. Зверь не выл, он молчал, и это молчание было страшнее любого рыка. Волколак ждал, когда охотник подойдет ближе.

— Знаю, что ты слышишь, — негромко произнес Радомир, останавливаясь в десяти шагах. Голос его, низкий и спокойный, почти терялся в шелесте ветра. — И знаю, что ты еще помнишь, как говорить. Ты был человеком, Молчан-кузнец. Пока не пошел в ночь на Лысую гору просить силы согнуть воеводу в бараний рог.

Тень замерла. Затем, с хрустом ломающихся костей и сухожилий, выпрямилась, принимая облик — не волчий, не человеческий, а жуткую помесь того и другого. Глаза горели желтым, умным и полным древней ненависти огнем. Из горла вырвался клокочущий, почти членораздельный рык:

— Ве-е-лесов вну-ук Я чую смрад Нави на тебе. Ты такой же, как мы, мертвяк среди живых. Зачем защищаешь этих скотов?

Радомир не шелохнулся. Он медленно, плавно опустил топор лезвием вниз, вогнав его в наст. Пальцы остались лежать на рукояти, но жест вышел не угрожающим, а усталым. Он знал: таких, как Молчан, куда легче разрубить, чем выслушать. Но долг Мракоборца — не просто истреблять, а понимать. Иначе сам станешь зверем.

— Ты ведь не всегда был таким, кузнец, — произнес он тихо, глядя не в желтые глаза, а куда-то в переносицу, где у зверя еще угадывались человеческие черты. — Помню я Глинищи. Три лета назад проходил через них, когда шел с Влахом на Пустошь. Ты тогда ковал лемех для старого Ждана. Еще ругался, что железо нынче дрянное, с болотной ржавчиной. Угощал нас квасом. Жена твоя, Веселина, вынесла по краюхе хлеба с солью.

Зверь вздрогнул. Желтый огонь в глазах мигнул, словно свеча на сквозняке. Когтистые лапы, секунду назад готовые рвать плоть, судорожно сжались, пропахав глубокие борозды в слежавшемся снегу.

— Ве-се-лина — прохрипел он, и голос вдруг стал на треть человеческим, полным муки. — Не смей не смей говорить о ней, ведун. Ты ничего не знаешь

— Так расскажи, — просто ответил Радомир. Он вытащил из-за пазухи кисет с сушеной малиной, бросил щепоть в рот и стал жевать, не сводя с твари спокойных серых глаз. — Ночь длинная. Рассвет еще не скоро. А я хочу знать, за что ты проклял себя и перерезал хутор у Сорочьего ручья, где жил брат твоей жены с детьми. Детьми, Молчан.

Волколак заскулил — низко, сипло, как побитый пес. Он осел на задние лапы, и теперь его морда оказалась почти вровень с лицом Радомира. Снег вокруг начал подтаивать от жара, исходящего от шкуры зверя.

— Ты хочешь знать? — прошептал он. — Изволь.

И начал рассказывать.

Не словами даже — Мракоборец раскрыл чутье, и перед его внутренним взором развернулась картина чужих воспоминаний, вырванная болью из самой души зверя.

Кузня стояла на отшибе. Молчан был хорошим кузнецом — лучшим в округе на три дня пути. Мечи его работы не крошились о щиты, подковы сидели как влитые, а гвозди не гнулись даже в мореном дубе. Но славился он не только ремеслом. Жена — красавица Веселина, дочь бывшего воеводина дружинника, павшего в стычке со степняками. Двое детей — мальчик и девочка. Дом полная чаша.

Беда пришла летним вечером, когда в кузню ввалился новый княжеский воевода — Горислав, прозванный в народе Кровавым за нрав буйный и скорый на расправу. С ним — трое дружинников.

— Кузнец! Готовь сани для зимнего похода! Сто полозьев ковать будешь.

— Сто полозьев? — Молчан вытер пот со лба. — Так ведь до зимы еще полгода. И заказ у меня от артели бортников. Да и железо нужно

— Ты, смерд, воеводу перечишь? — Горислав навис над ним, багровея лицом. — Завтра чтоб начинал. А не то

Дальше Молчан помнил плохо. Удар рукоятью плети в висок. Кровь на стружках. Визг жены. Дети кричали. А потом — багровые отблески на низких тучах. Кузня горела. Дом горел. Веселина с детьми так и не вышли из огня — двери подперли снаружи бревном. Воевода решил проучить непокорного смерда, чтобы другим неповадно было.

Молчан уцелел. Соседи вытащили из-под обломков обгоревшего, с переломанными ногами. Выходили. Только вот внутри у него все выгорело тоже. Осталась лишь зола — холодная, черная, жаждущая не просто мести, а полного истребления самой памяти о роде Горислава.

— Три недели я пролежал без движения, — продолжил волколак уже вслух, тяжело роняя слова, как камни в воду. — А когда встал, пошел не в княжий терем с челобитной — кому я там нужен, безродный калека? Я пошел в лес. На Лысую гору. Знал, что в Купальскую ночь там собирается всякая сила. И позвал. Позвал того, кто откликается на ненависть.

— И ты пошел к Гориславу?

— Да. — Глаза волколака вновь загорелись ровным, жутким светом. — Я вырезал всю его усадьбу. Детей его, жену, челядь, собак — всех. Но воеводы там не было. Он уехал в Киев на княжий суд, за три дня до того. Я искал его след, метался по лесам, как бешеный. И тогда понял: шкура требует крови. Постоянно. Каждое полнолуние. Иначе она начинает жрать меня самого.

— И ты пошел к Сорочьему ручью, — закончил Радомир. — Где жила сестра Веселины с мужем и тремя малыми детьми. Они приютили тебя, когда ты выжил, а ты пришел к ним в шкуре.

— Замолчи! — взвизгнул волколак, и в рыке его мешались человеческий стыд и звериная ярость. Огромное тело напряглось, бугры мышц заходили под дымящейся шкурой. — Думаешь, я хотел?! Шкура шкура привела меня туда! Я грыз зубами собственные лапы, чтобы не идти, а она тащила!

— Ты пришел к своим родичам и разорвал их, — неумолимо продолжил Мракоборец. — А теперь назови имя того, кто дал тебе эту шкуру. И я обещаю: смерть твоя будет скорой.

Желтые глаза волколака вдруг загорелись ровным, жутким багрянцем. Шерсть на загривке встала дыбом, и морда исказилась в гримасе — не раскаяния, а лютой, всепоглощающей злобы. Шкура брала своё.

— Имя?! — прорычал он, и клыки блеснули в лунном свете длинными изогнутыми кинжалами. — Ты думаешь, смерд, что Иной назвал мне своё имя?! Да он глянул на меня сверху, как на муравья! Я даже лица его не видел! Только ГОЛОС!

Зверь начал обходить Радомира по кругу, оставляя в снегу глубокие оплавленные следы. С каждым словом человеческого в нем оставалось все меньше, звериное брало верх, ломало суставы, вытягивало пасть.

— Голос? — переспросил Радомир, медленно поворачиваясь за ним и не сводя глаз с передних лап — самых опасных. Топор в его руке засиял синевой чуть ярче, но он не поднимал его. Ждал. — Что сказал голос?

— Сказал: «Беги. Убей. Принеси мне их страх». — Волколак оскалился уже без всякого следа человека. — Я убил Гориславов род. Я пил их кровь, а страх их был сладким, как мёд! Но ему — ему было мало! Мало! Шкура требовала ещё, и ещё, и ЕЩЁ!

Он остановился. Теперь тварь стояла между Радомиром и ельником, отрезая путь к отступлению.

Задние лапы напряглись для прыжка, передние развели, готовые рвать и метать.

— Ты хочешь знать, кто он? — прошипел волколак, и слюна закапала на снег, прожигая в нем дыры. — Так пойди и спроси у него сам! В НАВИ!

И прыгнул.

Радомир ждал этого. Не отпрыгнул назад — ушел вниз, припав на одно колено и пропуская когтистую тушу над головой. Топор взлетел снизу вверх, метя в брюхо, но волколак в воздухе извернулся с нечеловеческой гибкостью, и лезвие лишь чиркнуло по ребрам, высекая сноп синих искр. Зверь приземлился на четыре лапы, развернулся мгновенно — и тут же получил тяжелым концом древка в челюсть. Хрустнула кость.

— Я не закончил, кузнец! — прорычал Радомир, отскакивая и стряхивая с рукава клочья дымящейся шерсти. — Где?! Где ты его встретил?!

— На Лы-ы-ысой горе-е-е!!! — взвыл волколак, бросаясь снова.

На этот раз он не прыгнул — пошел низом, пытаясь подсечь ноги. Радомир перекатился через плечо, вонзил топор в мерзлую землю, используя как якорь, и ушел за ствол старой ели. Когти вспороли кору в ладонь от его лица, брызнула смола. Мракоборец выбросил вперед левую руку с раскрытой ладонью — и с губ сорвался короткий заговор на древнем языке, том самом, на котором говорят духи Нави, а не люди.

Воздух между ними сгустился, пошел рябью. Волколак на миг замер, тряхнув головой, — морок! Но тут же взревел еще яростнее, разрывая чары грубой силой.

— Твои штучки не работают, ведун! Я уже одной ногой там, в Нави! Меня не обманешь!

— Одной ногой — это мало, — процедил Радомир, отступая на открытое место. Он тяжело дышал. Бой обещал быть долгим, а силы уходили быстро — морок выпил порядочно. — Мне нужно обеими. Лысая гора, значит Что ты там видел, кроме голоса?

Волколак захохотал — лающим, жутким смехом. Он больше не нападал сломя голову. Он был хитер, эта тварь. Шкура помнила человеческий ум.

— Видел? Ничего я не видел! Только ТЕНЬ! Огромную тень, которая закрыла луну! И угли под ногами! И смех! Он смеялся, когда я кричал от боли, врастая в эту проклятую шкуру!

— Хорошо, — кивнул Радомир, и глаза его стали холоднее навьего льда. — Это уже что-то.

Он перестал отступать. Перехватил топор обеими руками. Обережные руны на лезвии засияли полной силой — нестерпимым синим пламенем, от которого снег вокруг начал таять быстрее.

— А теперь, Молчан, я освобожу тебя.

Волколак понял: пощады не будет. И бросился в последний, отчаянный бой.

Земля вздыбилась. Они схлестнулись в центре поляны — человек и зверь. Когти встретились с заговоренной сталью, и поляна наполнилась звоном, рыком, хрустом костей и синими всполохами. Это была не дуэль — это была рубка насмерть. Волколак рвал плечо, Радомир уходил, оставляя на снегу кровавый след. Но каждый раз топор находил плоть — раз, другой, третий.

Все кончилось внезапно.

Извернувшись в последнем броске, зверь нарвался на точный, выверенный удар. Синее лезвие вошло под левую лопатку, туда, где у человека находится сердце, а у волколака — средоточие силы. Вспышка озарила лес, на миг превратив ночь в день. Волколак взвизгнул — тонко, жалобно, почти по-щенячьи, — и рухнул на бок.

Когда свет погас, на истоптанном, окровавленном снегу лежал человек. Пожилой, израненный, с глубокими шрамами от старых ожогов. Он еще дышал, и глаза его — обычные, серые, полные боли и облегчения одновременно — смотрели в ночное небо.

Радомир опустился рядом, зажимая рассеченное плечо. Дыхание вырывалось облаками пара.

— Тень, закрывшая луну, — прошептал бывший кузнец одними губами. — На Лысой горе, в Купальскую ночь. Ищи там. И прости меня, ведун. Веселину. Детей

— Уже простили, — тихо ответил Радомир, положив ладонь на лоб умирающему. — Ступай. Они ждут тебя на лугах Прави.

Молчан выдохнул в последний раз и затих. Лицо его разгладилось, морщины исчезли, и на миг показалось, что он улыбается.

Радомир поднялся, морщась от боли, и достал из поясной сумки кремень с огнивом. Хоронить тело в земле было нельзя — из такой могилы упырь встанет за три ночи. Нужен был огонь.

Где-то в глубине леса ухнул филин. Ветер донес с востока запах гари — далекий, едва уловимый, но пугающе знакомый.

Радомир замер, втянул воздух и нахмурился.

Лысая гора, Купальская ночь, тень, что больше луны. И запах гари за много верст от жилья.

Это было только начало.

---

Глава 1. «Пепел и слухи»

Глинищи встретили Мракоборца запахом кислой капусты, мокрой шерсти и тревожного ладана, смешанного с древними обережными дымками. Староста Любомир, увидев входящего в ворота Радомира с рассеченным плечом, обмотанным грязной тряпицей, и осунувшимся лицом, сперва перекрестился, а потом сплюнул через левое плечо — от сглаза.

— Сделано, — коротко бросил Радомир, не входя в дом. — Кузнеца больше нет. Хороните пепел на перекрестке под камнем, как положено.

Он уже повернулся уходить, но староста, мелко семеня, заступил дорогу.

— Погоди, ведун. Тут такое дело Без тебя не разобраться. Третьего дня у Сорочьего ручья, где ты ну того нашли еще кое-что. Под выворотнем.

Любомир извлек из-за пазухи мешочек и высыпал на ладонь горсть мелких, оплавленных, черных как смоль осколков. Камни? Нет — костяные пластинки с едва заметными рунами, от которых тянуло холодом Нави.

— Это с того самого идола, что ты в овине нашел? — спросил Радомир, беря один осколок. Тот обжег пальцы ледяным пламенем, и руны на топоре отозвались глухим сиянием.

— Не только, — староста понизил голос. — Бабы говорят, на дальнем хуторе, у Вороньего камня, скотина дохнет без крови. А у мельника в подполе по ночам кто-то стучит и смеется. И еще — он совсем перешел на шепот, озираясь, — видели Нетопырей. Черных, беззвучных, над Мертвым болотом. С самого Купалья не видели, а тут

Радомир прикрыл глаза. Хованец, осколки идола, Нетопыри. Значит, не только Молчан слышал Зов. Тьма просачивалась через десятки ран. И в Глинищах явно завелось что-то еще.

— Собери селян, — сказал он, пряча осколок в кисет к малине. — Расскажешь мне про каждую мелочь, каждый шорох. А потом я пойду на хутор. И на мельницу. И на болото. По одному.

Он шагнул в грязь деревенской улицы, и ветер донес с востока все тот же запах далекой гари. До Лысой горы было далеко. Но Тьма была уже здесь, рядом, и она не собиралась ждать Купальской ночи.

---

Глава 2 "Корчма у Кривого Дуба"

— Погоди, ведун, — староста Любомир заступил дорогу и торопливо полез за пазуху. — Плату-то не взял. У нас так не водится — чтоб Мракоборец без расчета ушел. Дурная примета.

Радомир остановился. Плечо горело, и спорить со стариковскими суевериями не было ни сил, ни желания. Он молча смотрел, как Любомир извлек потертый кожаный кошель и отсчитал в ладонь монеты — тусклые, с неровным чеканом и затертыми княжьими знаками.

— Два десятка серебряных кун, как договаривались, — староста ссыпал монеты в холщовый мешочек, затянул горловину и протянул Радомиру. — Еще пять резан за срочность. Не побрезгуй.

Радомир взвесил мешочек в руке. Тяжелый. Честная плата за волколака — ровно столько, сколько стоила жизнь твари и покой деревни. Ни больше, ни меньше.

— Годится, — он убрал серебро за пояс. — Где у вас тут корчма?

— У Кривого Дуба, — оживился староста, явно довольный, что ведун не уходит на ночь глядя. — Старый Твердислав держит. Полуземлянка у оврага. Спроси у него горячей воды для раны — у него всегда есть. И баньку истопить может, если попросишь. А за плату не волнуйся: кто с нечистью бьется, с того Твердислав лишнего не дерет.

Корчма «У Кривого Дуба» стояла на отшибе, у самой околицы, вросшая в склон оврага так, что со стороны казалась просто заснеженным бугром с дерновой крышей. Огромный дуб-исполин, расщепленный молнией много зим назад, простирал над ней черные узловатые ветви — голые, мертвые, но все еще могучие. Говорили, в этот дуб Перун ударил, когда гонял Велесова Змея, и с тех пор нечисть обходит корчму стороной.

Дверь, обитая вытертой медвежьей шкурой, отворилась с низким, сытым скрипом. Навстречу выплеснулся жар, пропитанный запахами топленого сала, ржаного хлеба, можжевелового дымка и горьковатого хмеля. Радомир шагнул внутрь, пригибаясь под низкой притолокой.

Внутри гудела печь-каменка, и пламя плясало за слюдяным оконцем, разбрасывая по стенам золотые и багряные отсветы.

Лучины в железных светцах горели ровно, наполняя помещение мягким, живым сиянием. Дым слоился под потолком сизой пеленой, уползая в волоковое оконце. Вдоль стен тянулись широкие лавки, крытые добротной овчиной, а на крюках висели пучки сушеных трав: чертополох, зверобой, полынь — от нечисти, от хвори, от злого глаза.

За длинным дубовым столом сидели местные. Двое бортников в заляпанных воском рубахах спорили о чем-то вполголоса. Молчаливый охотник с обветренным лицом натирал тетиву лука воском, и его длинная тень колыхалась на бревенчатой стене. В углу, у самой печи, грелся странник в выцветшем синем плаще с низко надвинутым капюшоном.

Хозяин, седой кряжистый старик с ручищами как кузнечные клещи, стоял за стойкой — огромным дубовым комлем, отполированным локтями многих поколений. Он поднял кустистые брови, разглядывая вошедшего, и вдруг расплылся в улыбке, от которой лицо его собралось в глубокие, как овраги, морщины.

— А-а, Велесов Внук! — прогудел он на всю корчму. — Слыхал уже. Волкодлака уложил. Доброе дело. Садись, гостем будешь.

Не успел Радомир опуститься на лавку, как перед ним уже стояла глиняная кружка, полная темного, душистого пива с шапкой густой пены.

— Первая чарка — от заведения, — объявил Твердислав и тут же, без перехода, деловито добавил: — Горячая вода для раны вон, в ушате у печи. Чистая холстина там же. Баньку истоплю, как доешь. За постой возьму полкуны — не больше, не меньше.

Радомир кивнул, принимая правила. Стянул с плеча пропитанную кровью повязку и занялся раной — промыл, осмотрел края. Когти прошли глубоко, но мышцы не задеты. Жить будет. Он затянул плечо свежей тканью и наконец взялся за кружку. Пиво было густым, с хлебным духом и легкой горчинкой. Именно то, что нужно.

В корчме тем временем текли негромкие разговоры — о видах на урожай, о волчьей стае в овраге, о том, что мед нынче горчит. Но вскоре, как и ожидал Радомир, беседа повернулась к темному.

— Слышь, ведун, — один из бортников, коренастый мужик с пчелиным ожогом на щеке, пересел поближе. — Правду бают, что на хуторе у Вороньего камня Ночница повадилась к младенцам ходить? У моей сеструхи там дите малое. Третью ночь кричит, заходится, а утром — синяки на ручках, будто кто пальцами давил.

Радомир отставил кружку.

— Следы видели?

— То-то и дело, — мужик понизил голос, и остальные за столом притихли. — Никаких следов. Двери заперты, окна целы. Только смех детский перед самым рассветом, и будто не одно дите в люльке, а двое. Голоса разные.

Мракоборец переглянулся с собственным отражением в темной глади пива. Подменыш. Ночница приходит не одна — она приносит подкидыша. И если вовремя не вмешаться, человеческий младенец угаснет, а в люльке останется навье отродье.

— У Вороньего камня еще и скотина дохнет, — негромко добавил охотник, не поднимая глаз от лука. — Без крови. Я там капканы проверял, нашел телку — выпотрошенную изнутри, а шкура целая. И главное — птицы над ней не кружили. Птицы боятся.

По корчме пробежал холодок. Даже Твердислав, гревший у печи горшок со щами, замер и обернулся.

— А у мельника Ждана в подполе Стукач завелся, — тихо произнес второй бортник, до того молчавший. — Стучит по ночам из-под пола: тук-тук, тук-тук. И смеется тоненько. Мельничиха уж заговаривалась — боится спать ложиться.

Радомир медленно обвел взглядом собравшихся. Каждый из этих людей был напуган. И каждый говорил правду.

— Три беды, — произнес он, ни к кому не обращаясь. — Хутор, камень и мельница. Совпадений не бывает.

— Не бывает, — вдруг подтвердил тихий, чистый голос из угла.

Странник в синем плаще откинул капюшон. Под ним оказалось лицо молодой женщины — с острыми скулами, черными волосами, в которых серебрились ранние седые пряди, и тонким шрамом, уходящим от виска вниз, под ворот. Глаза ее, яркие, зеленоватые, как у дикой кошки, смотрели на Радомира с цепким, оценивающим вниманием.

— Я — Зоряна из рода берегинь, — сказала она, и амулет на ее груди — птичья лапа, заключенная в круг, — качнулся, поймав отблеск лучины. — Травница. И Слушающая. Ткань между мирами истончается не сама по себе, Велесов Внук. Ее рвут.

С той стороны.

Она выдержала паузу и добавила — тихо, но так, что услышали все:

— Хованец — не один. Их трое. И каждый роет себе логово. Болото, камень и река. То, что творится в Глинищах и окрестностях, — это не случайные выходки нежити. Это подготовка. Они копят силу. И когда трое соберутся вместе, здесь откроется разлом, который не закрыть.

Тишина в корчме стала звенящей. Где-то далеко, за околицей, ухнул филин. А потом — едва различимый, ветром принесенный — донесся тонкий, детский смех. И оборвался.

Радомир поднялся. Серебро за поясом приятно оттягивало, рана была перевязана, а в жилах разливалось тепло от доброго пива. Он встретил взгляд Зоряны и коротко кивнул:

— Тогда с рассветом идем на хутор. Ты — к младенцу и Ночнице. Я — к Вороньему камню и скотине. А к вечеру встретимся у мельницы.

— Слаженно, — уголки губ травницы дрогнули в легкой усмешке. — Но сперва — выспись, Мракоборец. У тебя глаза красные.

Твердислав грохнул о стойку чистой кружкой.

— Баня готова! — объявил он зычно. — Щи на печи, лежанка в углу свободная. Завтра — бой, а нынче — спать. И не переглядываться мне тут! У меня заведение приличное.

По корчме прокатился смешок — нервный, но искренний. Радомир покачал головой, поднял кружку в молчаливом тосте и осушил до дна.

Завтра — три беды. Сегодня — огонь, тепло и неожиданный союзник. А это уже немало.

Пламя в печи догорало, рассыпаясь алыми углями. Корчма постепенно пустела. Бортники ушли, унося с собой тревожные вести для жен и соседей. Охотник задремал на лавке, накрывшись плащом. Твердислав гремел посудой за стойкой, делая вид, что занят, но то и дело косился в дальний угол.

Там, у самого очага, сидели двое.

Зоряна разложила перед собой холщовый мешочек с травами и теперь перебирала сушеные стебли, откладывая одни и отбрасывая другие. Двигалась она плавно, почти неслышно — Радомир заметил это еще когда она откинула капюшон. Такая плавность бывает не у травниц, а у тех, кто привык передвигаться в тени.

— Ты смотрел на меня так, будто ждал подвоха, — произнесла она, не поднимая глаз. — Когда я назвалась.

— Я и сейчас жду, — ответил Радомир, грея ладони о кружку с остатками взвара. — Берегини редко уходят так далеко от священных рощ. Еще реже — ищут встречи с Мракоборцами.

— Может, это ты меня ищешь, а не я тебя? — она усмехнулась краешком губ. — Ты три лета назад проходил через Пустошь. Спросил у старого Влаха про «травницу, что слушает Навь». Он не ответил. Но слухи дошли.

Радомир чуть заметно напрягся. Старый Влах, его учитель, умер два года назад. И никому не рассказывал о тайных расспросах ученика.

— Допустим, — сказал он. — Но сейчас ты здесь. Почему?

Зоряна отложила травы и подняла на него свои зеленоватые, кошачьи глаза. В отсветах углей они казались почти светящимися.

— Потому что Хованец убил мою наставницу, — сказала она ровно, без дрожи в голосе, но с такой глубинной, застарелой болью, что Радомир сразу узнал ее. Он сам носил такую же. — Мы следили за истончением ткани у Мертвого болота. Думали — просто разлом, просто утечка Нави. Но там был он. Тень, что больше луны. Он высосал ее досуха. Я еле ушла.

Она замолчала, глядя в угли. Потом вдруг вытащила из-под плаща узкий кожаный наруч, туго обхватывающий левое запястье, и положила на стол. В специальных петлях там покоились три метательных кинжала — маленьких, с тонкими рукоятями без гарды и затемненными лезвиями, чтобы не выдать блеском в ночи. Четвертое гнездо пустовало — видно, нож нашел свою цель и не вернулся.

— Я не воин, — продолжила она, заметив его взгляд. — Мечом не владею, в открытый бой не лезу. Но скрытность и точный бросок — этому меня научили раньше, чем заваривать сон-траву. Я могу пройти за спиной у навьего духа и он не услышит. Могу снять дозорного раньше, чем он откроет пасть. В наших рощах берегинь учат не только травам, Велесов Внук. Нас учат выживать.