Невеста хромого льва

Комната Элинор была самой скромной. Не потому, что её обделили — просто замок жил своей жизнью, и некоторые комнаты не обновляли дольше других. Обои на стенах выцвели, ковёр на полу поистрепался, а в углу стоял старый сундук, который, казалось, помнил ещё прадеда герцога.

Но Элинор это не расстроило. Ей было всё равно на обои. Она подошла к окну и замерла.

Внизу открывался вид на лес — бесконечный, тёмный, уходящий до самого горизонта. Где-то там, за этим лесом, остался её дом. Мать, отец, старая коза, запах кислых щей. А здесь — кровать с балдахином, камин, в котором уже потрескивали дрова, и тишина. Такая глубокая, что звенело в ушах.

— Леди Элинор.

Она обернулась. В дверях стояла служанка — молоденькая, веснушчатая, с рыжими волосами, заплетёнными в две косы.

— Я Молли, буду прислуживать вам. Если что-то нужно — позвоните в колокольчик, он на столике у кровати. Ужин через три часа. Герцог просил быть в парадных платьях.

— Спасибо, — сказала Элинор. — У меня только одно парадное.

— Ничего, — Молли улыбнулась. — У нас тут все свои, леди. Никто не обидит.

Она вышла, оставив Элинор одну.

За три часа нужно было умыться, расчесать волосы, надеть бабушкино платье и придумать, как не ударить лицом в грязь перед герцогом, который, по слухам, съедал на завтрак таких наивных провинциалок.

Элинор сняла дорожное платье, налила воды из кувшина в таз и долго смотрела на своё отражение — бледное, уставшее, с синяками под глазами.

— Ты сможешь, — сказала она отражению. — Ты уже доехала. Это уже победа.

Отражение не ответило. Оно только моргнуло — грустно и устало.

Вечером они собрались в малой столовой — пятиугольной комнате с низким потолком, расписанным сценами охоты. Элинор пришла первой. Потом спустилась Сесилия в розовом шёлке, который ей явно был мал — она то и дело одёргивала лиф. Потом Маргарет в тёмно-зелёном бархате — дорогом, но тоже не новом, с потертостями на локтях, которые она ловко прикрывала кружевом. Изабель появилась последней, в чёрном — простом, строгом, без единого украшения платье. Стабильной деталью её туалета осталось кольцо с чёрным камнем.

Герцог не пришёл.

Они ждали. Десять минут. Двадцать. Полчаса. Слуги разливали вино, убирали остывшие тарелки, ставили новые. Сесилия начала нервно теребить салфетку. Маргарет постукивала ногтем по бокалу.

— Он издевается? — прошипела она.

— У его милости были дела, — раздался голос Реджинальда из-за спины. — Он просит передать, что присоединится к вам позже. Прошу к столу.

Ужин был роскошным — суп с каплуном, запечённая рыба, жаркое из оленины, три вида пирожных. Элинор ела медленно, стараясь не набрасываться на еду, хотя внутри всё кричало: «Возьми ещё! Ты такого давно не ела!» Она смотрела на других. Маргарет ковыряла рыбу вилкой, делая вид, что не голодна. Сесилия ела с аппетитом здорового ребёнка. Изабель почти ничего не брала в рот — только пила вино маленькими глотками.

— Когда же он придёт? — спросила Сесилия у проходившего мимо слуги.

— Скоро, леди.

«Скоро» растянулось ещё на полчаса.

Элинор уже начала думать, что герцог вообще не появится, когда тяжёлые двери отворились.

Сначала она услышала стук — металлический, размеренный: тук-пауза-тук. Шаг тростью. Потом шаг ногой — обычный, человеческий. Потом снова тук.

Он вошёл.

Элинор ожидала увидеть чудовище. Или старика. Или горбуна с горящими глазами. Вместо этого в дверях стоял мужчина лет двадцати семи — высокий, широкоплечий, с тёмными волосами, зачёсанными назад, и острыми скулами. Он был красив Всех троих.той суровой, неласковой красотой, которая бывает у закаленный боем мечей и зимних рассветов.

Но левая нога.

Он опирался на чёрную трость из морёного дуба с серебряным набалдашником. И хромал. Не театрально, а тяжело, как человек, который привык к боли и научился её скрывать. Плащ на левом боку висел странно, без привычного объёма — под ним угадывался протез.

Он подошёл к столу, ни на кого не глядя, сел во главе — и только тогда поднял глаза.

Серые. Холодные. Пустые, как зимнее небо.

— Леди, — сказал он. Голос низкий, хрипловатый, без интонаций. — Приветствую вас в Вольфхолле.

— Мы ждали вас, ваша милость, — Маргарет улыбнулась самой ослепительной улыбкой. — Целый час.

— У меня были дела, — герцог взял бокал, который тут же наполнил слуга. — Вы не обязаны были ждать.

— Мы обязаны, — тихо сказала Элинор.

Он посмотрел на неё — впервые за весь вечер. Взгляд скользнул по лицу, задержался на глазах, потом ушёл в сторону.

— Вы леди Морвуд?

— Да. Элинор.

— Надеюсь, дорога не утомила вас.

— Дорога как дорога, — ответила она. — Главное, что мы доехали.

Он кивнул и отвернулся. Больше за ужином он не произнёс ни слова, только пил вино и смотрел в стену. Девушки пытались завести разговор — Сесилия рассказала о погоде, Маргарет о последних столичных новостях, даже Изабель выдавила из себя пару фраз о цветах в саду. Герцог молчал.

Элинор смотрела на него и видела не то, что другие.

Она видела, как его пальцы сжимают трость — побелели костяшки. Как он поставил левую ногу под столом чуть в сторону, чтобы никто не видел, как она неестественно стоит. Как он ни разу не опустил взгляд на свои колени — будто боялся увидеть там то, что уже знал.

Это был не гнев.

Это был стыд.

И почему-то Элинор стало не страшно, а больно. Не за себя — за него.

Когда ужин кончился и герцог поднялся, чтобы уйти, Сесилия пискнула:

— Ваша милость, а когда начнутся испытания?

— Завтра, — ответил он, не оборачиваясь.

И вышел, тяжело ступая, оставляя за собой стук трости: тук-пауза-тук.

В комнате повисла тишина.

— Он страшный, — выдохнула Сесилия. — Не лицом — а внутри. Как будто он уже умер, а ходит.

— Он воин, — жёстко сказала Маргарет. — Воины все такие.

Изабель промолчала. Она смотрела на дверь, за которой скрылся герцог, и на её бледном лице мелькнуло сочувствие смешанное со страхом.

А Элинор сидела и думала о том, что впервые в жизни встретила человека, который был более одинок, чем она.

Только он прятал это за тростью и металлом.

А она — за улыбкой и бабушкиным платьем.

Глава 4. Ужин со львом

Утро в Вольфхолле пахло дымом.

Элинор проснулась оттого, что кто-то возился в камине — там уже потрескивали свежие поленья, разгоняя сырость, которая за ночь пробралась даже под одеяло. Она села на кровати, поёжилась и увидела Молли — та стояла на коленях перед очагом, засовывая в огонь щепки.

— Доброе утро, леди, — служанка обернулась, и веснушки на её лице смешно сморщились. — Вы спали?

— Кажется, да, — Элинор потянулась и почувствовала, как хрустнула шея. — Здесь так тихо. В моём доме по утрам кричат петухи и ругается отец.

— У нас только волки воют по ночам, — Молли поднялась, отряхнула юбку. — Но вы не бойтесь, они далеко, в лесу. Я принесла воду для умывания и горячие булочки. Герцог не завтракает с гостями, так что вы можете есть в комнате.

— Почему не завтракает?

Молли замялась, поправила передник.

— Он вообще редко ест с кем-то. Предпочитает один. Говорят, не хочет, чтобы смотрели, как он… ну…

— Как он ест? — Элинор нахмурилась.

— Как он сидит. Как он встаёт. Видели, когда его лицо искажается от боли в ноге. — Молли вздохнула. — Простите, леди, нельзя мне болтать лишнего. Реджинальд убьёт.

— Я никому не скажу, — пообещала Элинор.

Она умылась ледяной водой, надела бабушкино платье (синее, выцветшее, но ещё приличное) и съела две булочки с мёдом, пока Молли расчёсывала её волосы. Гребень то и дело цеплялся за колтуны, и Элинор морщилась, но молчала — терпеть боль она умела с детства.

— Сегодня ужин в большой столовой, — сказала Молли, заплетая косу. — И герцог обещал быть вовремя. Реджинальд сказал, что его милость даже велел зажечь все канделябры.

— Все? — удивилась Элинор.

— Все. Это большая честь. Обычно их зажигают только на праздники или когда приезжает король.

«А сейчас приехали мы», — подумала Элинор. Девушки, которые нужны герцогу, как собаке пятая нога. И всё же он зажигает свечи. Может, он не такой чёрствый, как кажется?

В коридоре она столкнулась с Сесилией. Та была в розовом — опять в том самом тесном платье, которое явно шили на другую фигуру. Кружево на правом рукаве болталось.

— Ой, Элинор! — Сесилия всплеснула руками. — Помогите, пожалуйста! Я порвала, когда застёгивала брошь, теперь вообще ужас выгляжу!

— Дайте сюда, — Элинор достала из кармана маленькую булавку (мать сунула на дорогу, сказав: «Всё пригодится»). Она аккуратно подколола кружево, так что дырка стала почти незаметной. — Вот. Если не присматриваться, не видно.

— Вы волшебница! — Сесилия чмокнула её в щёку.

Из-за угла вышла Маргарет. Она остановилась, сложила руки на груди и окинула их долгим насмешливым взглядом.

— Очаровательная картина, — протянула она. — Леди Морвуд прислуживает леди Сесилии как заправская горничная. Может, мне тоже обратиться к вам? У меня, кажется, лопнула нитка на подоле.

— Обращайтесь, — спокойно ответила Элинор. — Только я беру плату. Один серебряный шиллинг за стежок.

Маргарет скривилась, будто укусила лимон.

— У вас есть шиллинг? — спросила Сесилия, когда Маргарет ушла, громко стуча каблуками.

— Нет, — призналась Элинор. — Поэтому я и предложила такую цену. Она подумает, стоит дальше говорить свои гнусности.

Сесилия захихикала, но тут же осеклась — в конце коридора показалась Изабель. Серая, бесшумная, как тень. Она кивнула Элинор и пошла дальше, даже не взглянув на Сесилию.

— Странная она, — прошептала та. — Вы заметили, что у неё на пальце? Чёрный камень. Это же опал? Нет, опал светлый. Может, чёрный алмаз?

— Не знаю, — ответила Элинор. — И знать не хочу. У каждого свои тайны.

— А у вас есть тайны, леди Морвуд? — раздался голос за спиной.

Элинор обернулась. Перед ней стояла невысокая женщина в тёмно-сером платье, с чётками на поясе и бледным, каким-то прозрачным лицом. Анна — пятая претендентка, которая прибыла ночью, когда все уже спали.

— Леди Анна, — кивнула Элинор. — Приятно познакомиться. У меня нет тайн. Только долги и старое платье.

Анна улыбнулась — тонко, безрадостно.

— Долги — не тайна. Тайна — это то, что человек носит в сердце. Например, зачем вы здесь?

— Затем же, что и вы, — сухо ответила Элинор. — Мечтаю стать герцогиней.

— Или спасти семью, — тихо сказала Анна. — А может сбежать от прошлого. И забыть того, кого любила.

Она перекрестилась и ушла, оставив Элинор в недоумении.

— Странная, — повторила Сесилия. — Все они странные. А я вот — простая. Хочу жить в достатке и и чтобы муж был добрый.

— И красивый, — добавила Элинор.

— Ах, это само собой, — засмеялась Сесилия.

---

Большая столовая оказалась не просто большой — она была огромной.

Элинор замерла на пороге, когда слуга распахнул перед ней резные дубовые двери. Высокие своды терялись где-то в темноте, хотя канделябров было не меньше сотни. Свечи отражались в начищенном серебре, в хрустальных бокалах, в гладкой поверхности стола — длинного, как улица в их деревне, накрытого на шесть персон. Место герцога — во главе, с резным креслом выше остальных. Справа и слева от него — по два стула для гостей.

Элинор заметила, что стулья расставлены не поровну: три справа, два слева. Место слева от герцога было ближе всех.

«Кто сядет туда?» — подумала она.

Маргарет уже выбрала. Она вошла с таким видом, будто это её замок, её стол и её слуги, и плюхнулась на стул справа от герцога, который явно считала главным. Сесилия села рядом с ней, на безопасном расстоянии. Анна выбрала место в дальнем конце — подальше от всех. Изабель бесшумно скользнула на стул слева, но не рядом с герцогским, а через один.

Осталось одно свободное место. Самое близкое. Слева от герцога.

Элинор помедлила. Сесть туда — значит привлечь внимание. Но не сесть — значит показать, что она боится. Она вспомнила слова матери: «Держи спину прямо. Ты — дочь барона».

Она села.

Маргарет стрельнула в неё глазами, но ничего не сказала.

Герцог опаздывал. Десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Слуги разливали вино, меняли остывшие тарелки, поправляли салфетки. Сесилия начала нервно теребить кружево на рукаве. Маргарет постукивала ногтем по бокалу — звон был такой же острый, как её взгляд.

— Он издевается? — прошипела она.

— У его милости были дела, — раздался голос Реджинальда. Дворецкий возник за спиной Маргарет так бесшумно, что та вздрогнула. — Он просит передать, что присоединится к вам с минуты на минуту.

— Мы уже слышали это вчера, — отрезала Маргарет.

Реджинальд поклонился и вышел.

Через пять минут дверь открылась.

Стук трости Элинор узнала бы теперь из тысячи. Тук-пауза-тук. Мерный, тяжёлый, как удары молота по наковальне. Но сегодня он звучал иначе — чуть быстрее и резче. Будто герцог торопился или злился.

Он вошёл без плаща, в чёрном камзоле с серебряной вышивкой — волки на обшлагах, на вороте. Волосы зачёсаны назад, лицо свежевыбрито. Он был красив — той пугающей красотой, которая не привлекает, а заставляет напрячься. Как лезвие ножа.

Но Элинор смотрела не на лицо. Она смотрела на его ноги — вернее, на то, как он ступает. Левая нога (протез) шла вперёд чуть тяжелее правой, и каждый шаг заставлял его плечо дёргаться. Он морщился. Едва заметно, только если специально следить, но Элинор была внимательна.

Он сел во главе стола, поднял бокал. Слуга тут же наполнил его вином.

— Леди, — голос низкий, хрипловатый, без интонаций. — Прошу прощения за задержку. — Он обвёл взглядом стол, задержался на Элинор — она сидела ближе всех. — Вы уже выбрали места?

— Мы сели, как хотели, ваша милость, — ответила Маргарет. — Надеюсь, мы не нарушили этикет.

— Этикет в Вольфхолле — это то, что я считаю приемлемым, — ответил герцог и отпил вина.

Ужин начался.

Первым подали суп — густой, золотистый, с кусочками каплуна и свежей зеленью. Элинор ела медленно, стараясь не стучать ложкой и не чавкать. Маргарет вела светскую беседу — о погоде, о последних столичных новостях, о том, что король собирает войско для нового похода.

Герцог отвечал односложно.

— Да.

— Нет.

— Возможно.

Он почти не смотрел на девушек. Взгляд его серых глаз блуждал по столу, по свечам, по портретам предков на стенах — но только не по лицам сидящих рядом.

«Он боится смотреть на нас, — поняла Элинор. — Или ему всё равно?»

Вторым подали рыбу — запечённую, с лимоном и розмарином. Герцог ел левой рукой, правая всё время лежала на трости, прислонённой к креслу. Элинор заметила, что он почти не касается левой ногой пола — держит её чуть в стороне, на весу, чтобы протез не давил на культю.

«Ему больно», — поняла она. — «Всё время больно. И он прячет это за спиной и молчанием».

— Ваша милость, — начала Сесилия, решившись. — А правда, что вы убили дракона?

Герцог поднял бровь.

— Дракона?

— Ну, или не дракона. Чудовище какое-нибудь. Мне кузина рассказывала, что в ваших землях водится огромный вепрь, которого никто не может одолеть.

— Вепрь — не чудовище, — ответил герцог. — Вепрь — это еда. Если его правильно приготовить.

Сесилия хихикнула, но неуверенно.

Маргарет решила взять инициативу в свои руки.

— Ваша милость, а что вы думаете о союзе с королём? Говорят, он ищет поддержки северных лордов против мятежных баронов. Ваш замок — ключевая крепость на востоке. Не боитесь, что вас втянут в новую войну?

Герцог посмотрел на неё. Впервые за вечер — прямо, в упор.

— Я уже был на войне, леди. Этого достаточно для одной жизни.

— Но если король прикажет?

— Король приказывает тем, кто боится его гнева. — Герцог усмехнулся — горько, без веселья. — А я боюсь только одного.

— Чего же?

— Что вино закончится.

Он подал знак слуге, и тот наполнил бокал снова.

Маргарет замолчала, поняв, что проиграла.

Третьим подали жаркое — огромное блюдо с кусками оленины в густом соусе, с печёными овощами и травами. Запах был умопомрачительный. Элинор не ела мяса уже три дня — в доме не было денег даже на курицу, да и раньше мясо было редкостью. Желудок сводило от голода, но она сжала зубы.

Слуга поставил перед каждым тарелку с дымящимся жарким. Рядом с тарелкой лежал нож — тяжёлый, с костяной рукояткой.

Герцог потянулся за солонкой, задел локтем свой нож — и тот со звоном покатился по каменному полу, остановившись у ног Элинор.

На секунду повисла тишина.

Герцог замер. Его лицо пошло красными пятнами — от шеи до скул. Он попытался нагнуться, но протез не дал — левая нога осталась прямой, как палка, и он чуть не рухнул с кресла. Слуги бросились было к нему, но он отмахнулся.

— Не надо, — прохрипел он. Стыд в его голосе был таким густым, что его можно было резать ножом.

Элинор не думала. Она взяла свой нож — тот, что лежал рядом с её тарелкой, — и молча положила его перед герцогом.

Он поднял глаза. Серые, растерянные, почти детские.

— А вы? — спросил он хрипло.

— Я всё равно не ем мясо, — ответила она.

Это была не совсем правда. Она ела мясо, когда оно было. Но последние три дня его не было, и желудок уже отвык. А ещё ей не хотелось брать в рот оленину, пока он сидит с пустыми руками.

Герцог смотрел на неё несколько секунд, которые растянулись в вечность. Потом взял нож и коротко кивнул.

— Благодарю, — сказал он так тихо, что услышала только она.

Элинор опустилась на стул. Руки не дрожали, хотя сердце колотилось где-то в горле.

Маргарет смотрела на неё с ненавистью. Сесилия — с восхищением. Анна — с укоризной (наверное, леди не должна отдавать свои ножи чужим мужчинам). Изабель — с лёгкой, едва заметной улыбкой.

— Леди Морвуд, — голос Маргарет прозвучал сладко, как отравленный мёд. — Вы сегодня просто клад. Сначала чинили платье Сесилии как служанка, теперь отдаёте свой нож герцогу. Не хотите ли подать ему вино? Или, может быть, почистить сапоги?

Элинор повернулась к ней и улыбнулась — той спокойной улыбкой, которой научилась у матери, когда та объясняла кредиторам, что денег нет, но жизнь продолжается.

— Если герцог попросит — подам, — ответила она. — А вам, леди Маргарет, советую поберечь зубы. Они у вас такие красивые, жалко, если сотрутся от скрежета.