Художники тёмного ремесла

— Знаешь, если такой умный, вот возьми и сам разберись.

Снова повернулся направо. Сделал паузу. И добавил уже рассудительным, слегка усталым голосом человека, который всё понял, но не хочет спорить:

— Я думаю, ну это... Ключ зажигания повернуть.

Он посмотрел на ключ в замке зажигания.

Повернул его.

Мотоцикл завёлся по-настоящему.

Двигатель взревел — низко, мощно, с хрипотцой, заглушая утреннюю тишину. Максим подгазовал, переключился, выжал сцепление — и «Урал» рванул с места.

Он ехал, хохоча, запрокинув голову, ветер бил в лицо, коляска подпрыгивала на ухабах, и где-то за спиной остались соседские собаки, которые лаяли ему вслед до самого поворота.

А тем временем в квартире Егора раздался стук.

Три удара. Коротких, привычных — не как в дверь, а как в дверцу шкафа. Егор подошёл к глазку, прильнул.

На лестничной клетке стоял мужчина в жёлтых больших очках. Таких, знаешь, из девяностых, с диоптриями. Одна дужка подвязана изолентой. В руках — огромная клетчатая сумка, похожая на ту, в какой носят картошку, но из странной, маслянистой ткани.

Егор открыл дверь.

— Здорово, — сказал мужчина.

— Привет, Семён Батькович.

Семён шагнул внутрь. Пахнуло от него не химией, как ожидал Егор, а мятными леденцами и старым кожаным креслом. Сумка глухо брякнула об пол.

— Где? — спросил Семён, разминая шею.

— Они в зале, — Егор кивнул в сторону прикрытой двери.

Семён вошёл в зал, как экскурсант в картинную галерею. Посмотрел, присвистнул. Молча расстегнул сумку. Оттуда полезли мешки. Не чёрные — нет, плотные, из странной серебристой склейки, с толстыми швами. Потом шланги, зажимы, какой-то ниппель с резьбой, похожий на автомобильный. И маленький термос с зеленоватым облезлым покрытием.

— Ну, — сказал Семён, пнув мешок ногой. — Смотрите, Егор. Я сначала их тут отмачиваю. Часа четыре примерно.

Он вынул из термоса колбу и поставил на пол. Егор смотрел, как тот пальцами, толстыми, как сардельки, накручивает на штуцер какой-то переходник.

— Потом наливаю горячую ванну, — продолжил Семён, не оборачиваясь. — И вот этот раствор, — он поднял колбу. Жидкость внутри была похожа на мутное масло. — Щёлочь, Егор. Не кислота, не бойся. Кислота — она для соплей и плача. А щёлочь — она как тёплая стирка. Превращает человека в мыло. Без запаха. Без крови. Только пузырьки.

Егор молчал.

Семён подключил первый шланг, провернул клапан — раз, два, — и из сумки глухо зашипело. Не громко. Как кошка, которую гладят по шерсти.

— Через четыре часа тут будет жижа, — Семён показал на мешок. — Тёплая, мыльная. Я её солью в ванну, заодно и нейтрализую. Углекислый газ, вот он, — он потыкал во второй баллон, примотанный к дну сумки скотчем. — Пузырьками, пузырьками. И всё. Хоть в унитаз. Хоть на клумбу.

Он выпрямился, вытер руки о джинсы, и тогда заметил, что Егор стоит, вжавшись спиной в дверной косяк, и смотрит на него с выражением человека, который случайно узнал, из чего делают «Мир» в «Колбасном цеху».

— Слушай, — тихо сказал Егор. — Я ведь не спрашивал, как вы делаете свою работу.

Семён сдвинул свои жёлтые очки на лоб.

— А я знаю, что не спрашивали, — сказал он. И улыбнулся. По-простому. Грустно. — Егор, мне иногда надо с кем-то из живых хотя бы просто разговаривать. Ладно. Сброшу в почтовый ящик, — сказал он. — Часа через четыре, квартиру от ДНК отработаю, не придраться.

Егор уже взялся за дверную ручку.

И тут из зала, где Семён остался возле мешка, донеслось:

— Калий-гидро-оксид... калий-гидро-оксид... два моля на литр — и порядок... а больше не надо...

Голос был негромкий, даже ласковый. Напев — простой, как у школьника, который учит таблицу умножения, но сбивается на третий раз.

— ...а потом алюминий, он греет раствор, он греет... и нет никого, только мыльные пузырьки... буль-буль-буль...

Егор замер у двери, глядя в пол. Потом всё-таки повернул ручку и шагнул на лестничную клетку.

В это время Максима, бар «Беспечный ангел» встретил его тем же полумраком.

Он заглушил двигатель у крыльца, поставил мотоцикл на подножку. Кинул взгляд на стоянку — ни одной машины. Только мотоциклы под чехлами и старый бакен с водой для собак.

Он толкнул дверь и вошёл.

Внутри было тихо.

За стойкой стояла молодая девушка. Рыжие волосы небрежно сбиты в пучок, на лице — вечная усталость продавца в пустом магазине. Она лениво помахала Максиму, даже не подняв головы от телефона, и снова уткнулась в экран.

В углу бара на старом кожаном диване спал байкер. Седая борода, тельняшка, объёмный живот. Одна рука свисала до пола, вторая прикрывала глаза от тусклого света. Он мерно посапывал — глубоко, с присвистом.

За стойкой, в двух табуретах от девушки, сидел мужик в потёртой косухе и пил пиво. Небольшими глотками, глядя в одну точку на противоположной стене.

Максим оглядел зал, усмехнулся краем рта.

И прошёл к своему столику у стены.

Он бросил сумку на соседний стул, положил руки на стол, выдохнул.

И начал говорить.

— Значит рассказываю, — сказал он, глядя куда-то в сторону стойки. — Ты меня спрашиваешь, как появился этот бар? А я тебе расскажу.

Он усмехнулся, поправил рукав куртки, будто собирался поведать что-то важное, но на секунду отвлёкся — посмотрел на спящего байкера в углу, потом на девушку за стойкой, которая всё так же листала телефон.

— В общем, ровно через год после того, как вышла песня, открыли этот бар. — Максим сделал паузу, будто выдерживая драматическую паузу. — В девяносто девятом. Мини-альбом, «Tribute to Harley Davidson». А через три года — на «Штиле» переиздали.

Он засмеялся — коротко, отрывисто, будто сам над собой.

— И ирония в чём? — Максим подался вперёд, понизил голос, как будто делился секретом, который знают только свои. — Этот бар — обитель убийц и наёмников. Таких, как мы. А цели наши — люди. Понимаешь? Ангел, получается, хранитель у наших целей. Беспечный.

Он откинулся на спинку стула, довольно улыбнулся и перевёл взгляд на стену.

Там, в деревянной рамке под наклонным светом единственной лампы, висела фотография. Чёрно-белая, чуть выцветшая по краям. Кипелов. С распущенными волосами, в кожаной куртке, с гитарой, застывший в вечном крике, который никто не слышал, но все знали наизусть.

— Вот ты меня слушаешь, — сказал Максим фотографии. — А я тебе душу открываю. Хотя мог бы просто пиво пить, как вон тот мужик.

Он кивнул в сторону стойки, где мужик в косухе продолжал безмолвно пить пиво, глядя в стену.

Максим снова посмотрел на фото Кипелова.

— В этом баре что-то... такое. Садишься — и само идёт.

Он замолчал. Посмотрел на входную дверь.

И в этот момент дверь открылась.

Егор шагнул внутрь.

Полумрак бара ударил в глаза после утренней серости. Он на секунду замер, привыкая, и сразу увидел Максима.

Тот сидел в своём углу, откинувшись на стуле, и смотрел на стену. На фотографию Кипелова. Один. Сумка на соседнем стуле, руки на столе. И губы его чуть шевелились — будто он продолжал разговор, который начал минуту назад.

Егор подошёл ближе. Никого рядом не было. Максим говорил сам с собой. Или с фотографией.

Егор остановился в трёх шагах от столика, сложил руки на груди, и спросил негромко, но так, чтобы Максим услышал:

— Ты кому рассказываешь?

Максим медленно повернул голову, увидел Егора — и улыбнулся. Широко, почти по-детски, будто его застали за чем-то стыдным, но он ни капли не смутился.

— Представляешь? Нет, ты представляешь? Бардак. Кошмар. Я, я не знаю, как это выразить. Это возмутительно.

Максим заговорил быстро, сбивчиво, глаза его блестели, пальцы барабанили по столу.

— Представляешь, сразу напали на меня. Да, десять омоновцев. И у каждого — нунчаки. Они как кинутся, я так-сяк, этак. Ага. Ну, а у каждого из них по базуке. И как давай в меня пулемётить, я просто как в Матрице давай уклоняться. Ну и достаю я, значит, ножичек перочинный и так: чик-чик, чик-чик, чик-чик, чик-чик... Птички чик-чирик, говорю, поют красиво очень.

Он засмеялся — отрывисто, нервно.

Егор смотрел на него не двигаясь. Потом медленно подошёл, положил руку на плечо Максима — тяжело, уверенно, придавливая к стулу.

— Напугался, да, сильно? — спросил Егор негромко, почти ласково.

Максим дёрнул плечом, но не сбросил руку.

— Да некогда, я вообще! Иной раз... — Он замялся, взгляд метнулся к потолку, будто ловил муху. — Кстати, а если завернуть всё в лаваш и кинуть в слона?

Егор не ответил. Только сильнее сжал плечо и свободной рукой потянулся к сумке Максима, которую тот бросил на соседний стул.

Максим вдруг обмяк.

— Да всё нормально, — сказал он уже тише. — Всё нормально.

Он потянул молнию на сумке, запустил руку внутрь и достал несколько упаковок таблеток, стянутых резинкой. Клозапин.

Егор оторвал одну, положил на стол.

Максим схватил её со стола, сжал в кулаке и выкрикнул с неожиданной радостью:

— О, барбариска!

И проглотил, закидывая в рот и давясь.

Егор молча ждал, пока он прожуёт. Потом взял его за подбородок, повернул к себе.

— Смотри на меня. Дыши ровно. Ни о чём не думай. И слушай мой голос.

Максим уставился на него. Глаза бегали — по лицу Егора, по стене, по фото Кипелова, — но с каждым вдохом медленнее, с каждым словом спокойнее.

— Так, — сказал Егор. — Хорошо. Ещё вдох. И выдох. Не спеши.

Максим выдохнул. Плечи опустились. Пальцы перестали дрожать.

— Леонтьев красивый без хохломы, — прошептал он уже почти беззвучно и улыбнулся.

Егор убрал руку, сел напротив.

Максим сидел, глядя в стол, и медленно приходил в себя.

— Ладно, — сказал Максим, потирая переносицу. — Ладно. Надо выдохнуть, прийти в себя и отвлечься.

Он поднял голову, посмотрел на Егора уже более осмысленно.

— Но давай всё-таки решать задачу. Что-то надо с Инной делать.

Егор молча кивнул.

Максим потёр затылок, покрутил головой, разминая шею.

— Да задачка... на пару дней точно подготовки. Только.

Он хлопнул ладонью по столу, словно ставил точку в длинных размышлениях, и повернулся в сторону стойки.

— Марфа! — крикнул он негромко, но так, что в тишине бара его голос прозвучал как выстрел.

Девушка за стойкой — рыжая, с вечно скучающим лицом — вздрогнула. Телефон выпал из рук, шлёпнулся на стойку. Она дёрнулась, поправила волосы, одёрнула футболку — всё за одну секунду, не успев даже понять, что её выдали собственные рефлексы.

— А... — Марфа сглотнула, выпрямилась, сделала лицо попрофессиональнее. — Хорошо, Егорка. Сделаю.

Егор даже бровью не повёл, услышав «Егорка». Максим усмехнулся в усы.

— Она нас ждёт, — продолжил Егор, когда Марфа скрылась за барной стойкой. — Снять её теперь не так просто. Точно охраной обложилась. После того, как те двое не вернулись.

— Ну, — Максим развёл руками, — шанс есть. Она же будет ездить в офис. Ёшкин кот, бизнес-вумен всё-таки. Сама себя за уши не вытащит из этого графика.

Из-за стойки появилась Марфа. Поставила перед ними две пустые кружки — керамические, тяжёлые, с потрескавшейся глазурью. Рядом — бутылку коньяка. Дорогого, судя по этикетке. Не спрашивая, отвинтила пробку и налила на два пальца в каждую.

Максим посмотрел на кружки. Потом на Марфу.

— А кофе? — спросил он с лёгкой обидой в голосе.

Марфа кокетливо наклонила голову, сложила руки на груди и ответила тоном, который не предусматривал возражений:

— Милый, я же не бариста. Я бармен.

Максим засмеялся — искренне, хрипло, с облегчением человека, который только что не вписался в дерево на полной скорости.

— Ладно, — сказал он, откидываясь на стуле. — Ну хотя бы пакетики кофе бы рядом положила.

Марфа уже шла к стойке. Не обернулась, только бросила через плечо, ровно:

— Я тебе на воротник могу положить, умник.

Максим поперхнулся воздухом.

Егор, глядя на него, впервые за утро чуть улыбнулся — краем рта, коротко.

Глава 8

Они обсуждали уже несколько часов.

— Ну смотри, — Максим водил пальцем по схеме, — когда выходит из машины у офиса. Тут, справа от подъезда, узкий проход. Метров семь. Она всегда одна идёт, впереди. Охрана сзади на два шага.

— Водитель остаётся за рулём, — сказал Егор. — Это ещё один ствол, который мы не учитываем.

— Тогда ДТП. Перекрёсток у её дома. Светофор, она всегда на зелёный успевает. Таран в водительскую дверь. Она на заднем сиденье — не факт, что зацепит.

— А если подорвать? — Егор поднял глаза. — Дистанционно. Когда выезжает из гаража.

Максим помолчал, прикинул.

— Недель две подготовки. Закладка, сигнал, отработка отвода глаз. Потом чистка ещё неделя.

— А у нас есть три недели? — спросил Егор.

Максим ничего не ответил.

Они оба знали ответ. Нет. Нет у них трёх недель. Каждый день, пока они сидят в этой квартире и перебирают варианты, Лефинцева может нанять ещё кого-то. Или не нанимать, а просто сдать их. Или уехать. Или найти их раньше, чем они её.

Скрываться, затаиться — невыгодно. Это не их метод. Их метод — быстрый, чистый, без следов. А тут каждый вариант упирается в недели подготовки. Или в риск. Или в тупик.

В комнате повисла тишина.

И в этой тишине зашаркали тапки.

Клавдия Михайловна вошла с половой тряпкой и шваброй. Старая деревянная швабра, на конце — серая тряпка, когда-то белая, но это было в прошлом веке. Она опустила её в ведро, которое тащила за собой, и принялась водить по полу.

Подошла к столу.

— Ноги задрали.

Максим поджал ноги. Егор — следом.

— Задрали, я сказала, ноги.

Швабра прошлась под ними, влажно чиркнула по доскам.

— Спасибо, Клавдия Михайловна, — сказал Максим, отодвигая стул.

Она не ответила. Продолжала мыть.

Егор поднял ноги повыше, глядя, как тряпка скользит под подошвами его ботинок. И сказал задумчиво, почти сам себе:

— Странно это всё.

— Что именно? — спросил Максим.

Егор кивнул на бумаги, на схемы, на распечатки с камер.

— Да то, что мы подобраться не можем. Обычно как-то не было таких проблем с планами, чтобы взять и убрать человека.

Клавдия Михайловна выпрямилась. Не спеша. Оперлась на швабру, как на посох. Посмотрела на них сверху вниз, хотя была ниже обоих.

— Вы просто фраера зелёные, — сказала она. Без злобы. Без крика. Так, будто заметила, что они суп пересолили. — А чтоб вальнуть, тут не суета нужна. А чтоб лошок сам позволил.

И снова опустила швабру в ведро. Провернула тряпку. Пошла дальше.

Максим проводил её взглядом. Улыбнулся.

— Клавдия Михайловна, — сказал он с уважением, от которого трудно было отличить подкол, если б не знал, — вот я всегда восхищался вашей мудростью и жизненным опытом.

Она не обернулась. Только буркнула себе под нос, продолжая водить шваброй:

— Понаберут по объявлению… потом братве в глаза стыдно смотреть… не, ну просрали страну…

Максим смотрел ей вслед. И вдруг глаза его расширились.

— Точно, — выдохнул он. — Это же гениально!

Он заходил по комнате, потом резко остановился, повернулся к Егору.

— Помнишь схему, а? «Сим-Сим, откройся»?

Егор почесал висок.

— Напомни. Чё-то я не помню такого.

Максим улыбнулся — ностальгически, будто достал с полки старый фотоальбом.

— Ну нам тогда лет по пятнадцать было. А мы тогда киоск решили взять. Вспоминаешь?

Егор кивнул.

— Да-да. Такое помню. Как тут забыть.

Максим подсел ближе, оживился, заговорил быстрее.

— Я тогда подхожу к киоску. Говорю: «Здравствуйте, а у вас есть шаурма?» А она и начинает: «Какая, к чёрту, шаурма? Это киоск. Вот. Кока-кола, пепси есть. Турбо, чупа-чупс. Тебе чё надо, пацан? Какая шаурма?» А я ей отвечаю: «Как какая? Собачатина-бомжатина, слоённая вкуснятина».

Егор смотрел на него, не двигаясь.

— И ты это к чему сейчас?

— К тому, — Максим наклонился к нему, — что я её убедил. Заговорил. И она сама открыла дверь. А ты просто её вырубил. Мы набрали жвачки, свалили хохоча. Совсем забыв про кассу. Но не суть.

Он выпрямился, развёл руками, как фокусник, показывающий пустую шляпу.

— Смотри, — сказал Максим. — Смотри на яркий пример. Как говорится, живой пример покойного Петра Ивановича.

Егор поднял бровь.

— Дальше.

— Она же, Инна, по-любому будет пить кофе с утра. Что мы делаем? Подготавливаем записку. Я, будучи курьером, подхожу к её офису, передаю конверт. Пишу фамилию, имя, должность — и всё. Вон в подсобке есть принтер. Я сам склею конвертик. А записочка будет небольшая.

Егор смотрел на него хмуро, исподлобья.

— И что ты напишешь?

Максим воодушевлённо наклонился к нему, понизил голос.

— А напишем мы следующее. Например: «Как тебе понравилось кофе?»

Егор молчал.

— И отправим яд, — продолжал Максим. — Скажем в письме, что это противоядие. В условии этой щедрости — чтобы она отозвала своих псов и ещё скинула нам деньги. Иначе мы её точно уберём. Она запаникует — и сама отравится.

Егор постучал пальцами по столу. Помолчал. Потом сказал ровно, без эмоций:

— Ну, это же бред. Ну, вообще ни один нормальный человек не выпьет яд.

Максим открыл рот, чтобы возразить, но Егор поднял руку — подожди.

— Ну допустим, — сказал Егор. — А где мы яд возьмём?

Максим улыбнулся.

Потянулся к сумке, которую бросил у стула. Расстегнул молнию, запустил руку внутрь и достал несколько пачек Клозапина.

— Смешаем с водичкой, — сказал он. — И в какой-нибудь флакончик из-под духов нальём. У Марфы спросим. Раз она идею подала — заместо кофе, — может, у ней есть пробники духов.

Егор посмотрел на пачки. Потом на Максима.

— То есть ты предлагаешь отправить ей письмо с ядом, написать, что это противоядие, и надеяться, что она выпьет?

— А почему нет? — Максим развёл руками. — Она в панике. Она думает, что мы уже отравили её кофе. Мы говорим: «Выпей это — и будешь жить. Не выпьешь — умрёшь через час». Что она сделает?

Егор помолчал. Постучал пальцем по столу. Потом сказал негромко, с той интонацией, когда принимаешь решение, которое тебе не нравится, но спорить уже некогда:

— Ладно. Давай попробуем. Но как будто это на авось. Я так не привык. Но ладно.

Он кивнул в сторону двери.

— Иди спроси у Марфы, есть ли у ней флакончики какие.

Максим вышел.

Максим вернулся. В руках у него была старая аптечка — жёлтая, с потрескавшимся пластиком, из тех, что выпускали ещё в девяностых. На боку — едва читаемая красная надпись, стёртая до половины. Он поставил её на стол, щёлкнул застёжкой.

Крышка откинулась.

Внутри — бардак. Анальгин, рассыпавшийся по дну. Складной ножик, на лезвии которого засохло что-то бурое, очень похожее на кровь. Пустая пачка из-под бинтов — картонка, мятая, с выдранной крышкой. И в самом углу, придавленный всем этим хламом, — шприц. Упакованный. Целый.

Максим повертел аптечку, заглянул под клапан, потряс.

— Баночек никаких нет, — сказал он. — Даже на кухне. Но есть шприц.

Он вытащил упаковку, положил на стол.

— Сразу отправим шприц противоядием. Хрен с ней.

Егор посмотрел на шприц. Потом на Максима.

— В общем, — сказал Максим, — мне-то таблетки... бодяж побольше концентрацию. А я пойду на принтере попечатаю немножко.

Он развернулся и вышел в подсобку.

Подсобка оказалась тесной, заваленной старым хламом. На стенах — плакаты. Группа CDC — те самые, в чёрном, с жёлтыми буквами. Ещё какие-то, выцветшие, с рок-музыкантами, которых уже никто не помнит. В углу — квадратный монитор, толстый, как аквариум. Он тускло светился голубоватым — компьютер был включён.

Максим придвинул табурет, сел. На экране — рабочий стол Windows XP. Зелёные холмы, значок «Мой компьютер», корзина. Всё как в детстве.

Он открыл Word.

Версия — девяносто третьего года. Серые поля, старый шрифт. Максим щёлкнул по клавишам, помедлил секунду, подбирая слова. И начал печатать.

«Как тебе понравилось кофе? Хочешь ли ты выжить? Вот тебе наша благотворительность — шприц с противоядием. Но главное условие — это деньги. Чтобы ты отозвала своих псов от нас.»

Пробежал глазами. Подумал. Добавил:

«Иначе мы тебя уберём. Красиво. Не сомневайся.»

Нажал на печать.

Принтер застрекотал — старый, матричный, с такой же седой древностью, как и компьютер. Выполз лист, проколотый по бокам дырочками. Максим оторвал его, взял ножницы — те, что лежали тут же на подоконнике, — и вырезал записку. Аккуратно, по контуру.

Клей-карандаш нашёлся в ящике стола. Лист чистой бумаги — там же.

Максим сложил конверт. Провёл клеем по краям. Придавил. Вложил записку внутрь. Конверт получился самодельный, чуть кривой, с неровными углами — но для курьерской доставки сойдёт.

Он вышел из подсобки с открытым конвертом в руке. Показал Егору.

— Вот. Записка внутри. Шприц — туда же. Подпишем — и готово.

Егор взял конверт, повертел в пальцах, посмотрел на свет.

— Адрес? — спросил он.

— Напишу красиво, — ответил Максим. — Фамилию, имя, должность. Чтобы не задумалась, от кого.

Он подошёл к столу, достал ручку и начал выводить на конверте аккуратным, почти каллиграфическим почерком:

Лефинцевой И.В.

Генеральному директору

Лично

Егор наблюдал.

Максим отложил ручку, удовлетворённо кивнул.

— Всё. Теперь осталось смешать раствор и отдать.

— И убедиться, что она его откроет, — добавил Егор.

Максим усмехнулся.

— Твои слова да богу в уши.

Через час они уже катили на «Урале» по городу.

Максим за рулём, Егор в коляске. Ветер свистел в ушах, мотоцикл рычал на перекрёстках, подпрыгивал на стыках асфальта.

Остановились недалеко от офиса. За углом, в тени тополей, откуда хорошо просматривался вход — серое здание с чёрными тонированными стёклами, турникет, будка охраны, камеры.

Максим заглушил двигатель. Достал из сумки конверт. Повертел в пальцах.

— Я рожей больше на курьера всё-таки похож, чем ваше благородие, — сказал он, кивнув на Егора.

Егор не ответил. Только поправил кобуру под курткой.

Максим вылез из коляски, сунул конверт во внутренний карман, одёрнул толстовку. Пересёк улицу быстрым шагом — не бегом, не внаглую, а так, будто очень торопится по своим делам и ему некогда объяснять.

Пост охраны — стеклянная будка справа от входа. Охранник сидел в кресле, листал телефон. Толстый, ленивый, в форменной рубашке с коротким рукавом.

Максим влетел внутрь, проскочил мимо него, не сбавляя шага. Кинул конверт на стойку — прямо под нос охраннику.

— Срочно! — крикнул он. — Этому вашему, как его там... да ладно, пофиг!

И, не оборачиваясь, выбежал на улицу.

Охранник поднял голову. Заморгал. Посмотрел на дверь, куда исчез курьер. Потом на конверт.

— Эй! — крикнул он уже в закрытую дверь. — Эй, стой! А кому? Что? Куда?

Максим уже сворачивал за угол.

Охранник взял конверт, повертел, понюхал. Провёл пальцем по клею.

— Фу ты, ёлки, — сказал он сам себе. — Вот суета. Парень, вот суета.

Он отложил конверт на край стойки и снова уткнулся в телефон.

Максим спокойно подошёл к «Уралу». Забрался в коляску. Кивнул Егору.

Егор посмотрел на него исподлобья.

— Ну как?

Максим усмехнулся. Заправил выбившуюся прядь под воротник. И ответил с ленивой, почти философской уверенностью:

— Сегодня мы узнаем, кто здесь топ-1, а кто топ-топ — нахуй отсюда, из этой жизни.

Мотоцикл завёлся.

Максим дал газ, вырулил с обочины. Проехали перекрёсток, потом второй. Ветер свистел, где-то за спиной оставались городские кварталы.

— Слушай, — сказал Максим, перекрикивая шум мотора. — А нам-то куда податься? В гостишку, наверное?

Егор покачал головой, не глядя на него.

— Да не. Давай, наверное, всё-таки на точку. Старого. Этой валочного. Помнишь, два года назад? Где алмазы бультыхнули.

Максим протяжно выдохнул, припоминая.

— А-а-а... Это где мы в пластиковых бутылках алмазы накидали в воду и через границу перевезли?

— Ну да.

— Ну да, завалюшку я эту помню, — сказал Максим. — Надеюсь, её не сожгли местные бомжи.

Он переключил передачу, добавил газу.

— Ну поехали туда. Пару часов — и там.

Глава 9

Они ехали молча. Ветер свистел в ушах, «Урал» подпрыгивал на колдобинах, коляска скрипела на каждой кочке, но ни Максим, ни Егор не проронили ни слова. Только дорога — серая лента, уходящая за горизонт, — и тишина между ними, тяжёлая, как свинец.

Посёлок показался неожиданно. Сначала столб с облупленной табличкой, потом пара домов с покосившимися заборами, заросший бурьяном пустырь, ржавые ворота. Всё то же самое. Всё как два года назад. Только трава выше стала, да воздух будто бы гуще — настоявшийся на полыни и забвении.