Мой безумный выбор. 48 часов

— Потому что тебе не было страшно, — тихо подсказал Илья.

— Да откуда ты…

— Это твоя цена, — Илья снял очки, протёр подолом свитера. — Ты отдал страх. Клерк забрал его. Теперь ты не боишься ничего. Даже смерти. Особенно смерти.

Денис побелел. Уронил голову на ладони. Пальцы впились в волосы.

— Я не хотел… Я просто хотел спокойно работать. Чтобы не трястись, что бизнес рухнет. Что отец перекроет потоки. Все скажут: «Посмотрите, он хвастливый дурак». Не бояться, что кинут. А теперь… я не боюсь вообще ничего. Но это не спокойствие. Пустота. Будто вынули предохранитель, и ток пошёл напрямую.

— Знакомое чувство, — кивнула Аня.

Илья мотнул головой. Да. Ему тоже знакомо. Денис поднял голову. Посмотрел на них.

— Вы тоже?

— Я не помню, когда была счастлива в последний раз. Вообще. Самый счастливый день — исчез. Как будто его вырезали ножницами. Осталась только рамка.

Они смотрели друг на друга. Потерянные. Обманутые. В одном и том же ломбарде.

— И что нам делать? — севшим голосом спросил Денис.

— Пока не знаю, — ответил Илья. — Но сидеть и жалеть себя — не вариант.

— Это ты сейчас кому? — Анька фыркнула.

— Да всем.

— Дипломат хренов.

— Я не могу быть дипломатом, — Илья вздохнул. — Я умею говорить правду. Иногда она неприятная. Но это всё, что у меня есть.

Анька хотела огрызнуться, но передумала. Потому что он был прав. Правда — единственная валюта, которая тут ещё ходила.

В коридоре послышались шаги. Медленные. Тяжёлые. Будто человек нёс на себе бетонную плиту.

Степан.

Прошёл к раковине. Налил воду. Выпил залпом. Аня заметила: его пальцы обмотаны бинтом. Не аптечным — оторванным от простыни, грязноватым.

— Порезался? — спросила она.

— Разбил кружку, — ответил он глухо. — Осколки.

— И не почувствовал?

— Нет.

Степан поднял руку. Бинт пропитался кровью — тёмной, почти чёрной. Он смотрел равнодушно. Как на деталь чужого механизма.

— Это твоя цена? — поинтересовался Илья. — Боль?

— Я отдал её не сразу, — Степан опустил руку. — Не в конторе. Раньше. Они просто… забрали остатки.

— Что ты отдал раньше? — Аня шагнула ближе. И вся превратилась в слух.

Он молчал. Так долго, что холодильник перестал гудеть.

— Всё, — сказал наконец. — Семью. Дом. Имя. Себя. Я отдал всё, чтобы выжить. А потом пришёл сюда. Думал, может, вернут время. Чтобы исправить.

— Исправить что?

Степан посмотрел на неё. В глазах залегла такая усталость, что Ане захотелось отвернуться.

— Всё. Но время нельзя вернуть. Только отнять.

Он вышел. Оставил после себя запах железа и старой пыли.

— Жуткий тип, — пробормотал Денис.

— Он из силовых структур, — объяснил Илья. — Нашивки. С ним что-то произошло. Там.

— Ты откуда знаешь?

— Я много чего знаю. И вижу. Раньше молчал.

— А теперь?

— Теперь не могу. Он вернулся, но как бы, не весь. Может, он из выживальщиков?

— А он и не вернулся, — Анька обхватила голову руками. Разноцветные пряди выбились между пальцами, как флажки на поле боя. — Он все еще там, где должен был выжить. Здесь только тело. А теперь он еще и боль отдал.

Появилась Елена. Аня не услышала шагов — только почувствовала, как воздух сгустился. Подняла голову.

Женщина выглядела так, будто её выжали через мясорубку. Под глазами — чёрные провалы, на коже — серый налёт. Держалась за косяк, потому что ноги отказывались держать вес. В другой руке — папка с бумагами, которую она прижимала к груди, как ребёнка.

— Вы тоже не можете спать? — спросила Елена. Голос сыпался песком.

— Я сплю, — удивилась Анька. — Как убитая.

— А я нет, — Елена осела на стул. Папка соскользнула на пол, рассыпав листы с графиками и формулами. — Я забыла, как это. Закрываю глаза, а мысли жужжат. Как мухи в банке. Я подписала контракт… когда? Вчера? Позавчера? Часы идут, а солнце не двигается. Такое чувство, что прошла вечность.

— Ты видишь странные вещи? — спросила Аня, вспоминая свои провалы.

— Да, — Елена кивнула. Пальцы дрожали. — По углам. Тени, которых нет. Лица в штукатурке. И… зубы.

— Зубы?

— Мелкие. Острые. Растут из стен. Я слышу, как они скрежещут. Когда темно. Особенно.

Денис отодвинулся от стены.

— Не надо про зубы, — пробормотал он.

— Ты не боишься. И не врешь, — напомнил Илья.

— Я не боюсь. Мне противно. Это разные вещи.

Елена посмотрела на свои руки.

— Я сойду с ума, — проговорила она спокойно. Без паники. — Скоро. Голова не выдержит. Начну путать реальность с видениями. А потом перестану их различать.

— Если держаться вместе, сможем выгрести, — Анька попыталась сжать кулаки. Показать, как ей прекрасно живётся. Голос вышел слишком звонким. Фальшивым.

— Ты не сможешь меня остановить, — Елена покачала головой. — Никто не сможет. Бессонница не лечится добрыми словами.

Она замолчала. Аня смотрела на неё, натягивая улыбку. А внутри ныло: «Сколько ещё мы продержимся? Шесть человек. Странный контракт. Нечистая сила в пиджаках. И что делать с пустотой, которую оставили внутри?»

В дверях кухни появилась Вера Павловна. Двигалась бесшумно. Но сегодня в её мягкости было нечто новое. Колючее. Готовое схватить.

— Вы все здесь, — заворковала она. — Милые. Как же хорошо.

— Что хорошо? — Денис дёрнулся. Из рук выпала связка ключей. Потёртый брелок с одноглазым мишкой глухо стукнулся об пол.

— То, что мы вместе. Так легче выживать.

— Вы что-то знаете? — подскочил Илья.

Вера Павловна рассеянно смотрела на него. Губы сжимались и разжимались. Будто она пробовала воздух на вкус. Пила энергию тех, кто рядом.

— Я знаю, что вы потеряли, — сказала она ровно. — Аня — память о счастье. Илья — способность врать. Денис — страх. Степан — боль. Елена — сон.

— А вы? — спросила Аня. — Что вы потеряли?

Вера Павловна улыбнулась. Пустой улыбкой. Точно внутри выключили свет.

— Имя, — призналась она. — Меня зовут Вера Павловна. Но вы уже забываете, это. И через час забудете снова. Через день моё имя сотрётся из вашей памяти навсегда.

— Так не бывает, — раздражённо протянул Денис. И неожиданно стукнул кулаком по столу. Маленькая кофейная ложечка с грустным звоном упала рядом с мишкой.

— Бывает, — Вера покачала головой. — Я исчезаю. По кусочкам. Сначала имя. Потом лицо. Затем память обо мне. А следом и я сама.

— И вас это не пугает? — Илья водрузил очки на переносицу. Превратился в ботаника. Только с очень уж острым, заинтересованным взглядом.

— Меня пугает другое, — Вера посмотрела на него. — Что я не успею исправить ошибки. У меня было время. Целая жизнь. Но я потратила её на маски. А теперь, когда маски сняты… под ними ничего нет. Ни-че-го.

Она медленно развернулась. Вышла. Оставила после себя тишину и чувство, что она права. Им всем было страшно не потерять что-то. А понять, что терять-то было особенно нечего.

Анька выскочила на лестничную площадку. Нужно было подышать. Даже если воздух здесь был таким же серым, как всё остальное.

Посмотрела вниз. И увидела его. Андрей. Маленький. Круглый. Лысеющий. Стоял у подъезда и смотрел вверх. Прямо на неё.

Он не делал ничего угрожающего. Просто стоял. Но Аня почувствовала, как по спине побежали мурашки. Потому что он улыбался. Слишком широко. Между губ мелькали мелкие, острые зубки. И влажный язычок.

Он медленно, очень медленно, поднёс руку ко рту. И облизнул пальцы. Как будто смотрел на еду.

Аня отшатнулась от перил. Влетела в квартиру. Захлопнула дверь. Защёлкнула все замки, которые нашла.

— Что там? — крикнул Илья, выглядывая из-за угла.

— Тот, с зубами, — заорала Анька. Сама не ожидала от себя такой прыти. — Он стоит внизу и смотрит.

— Он нас ищет?

— Не знаю. Но мне кажется, ему не нужно искать. Он и так знает, где мы.

Илья подошёл к окну. Посмотрел вниз.

— Никого нет, — удивился он.

— Был, — Аня тряхнула головой. — Он был. Там.

— Тебя трясёт.

— Я не чувствую.

— Врёшь.

— Не умею. Как и ты.

Илья подошёл ближе. Аня чувствовала его дыхание. Не такое, как этот серый воздух. Живое.

— Ты боишься? — заглянул он ей в глаза.

— Я не знаю, — честно ответила она. — Я ничего не знаю. Не помню, когда была счастлива. Не знаю, что будет завтра. Не знаю даже, сколько сейчас времени. Но когда я смотрю на тебя… мне становится спокойнее. Это глупо?

— Нет, — он покачал головой. — Это единственное, что не глупо.

Она хотела что-то сказать, но не успела.

Из кухни раздался крик Елены:

— Он здесь! Стоит за окном!

Анька рванула туда. Елена стояла у стекла, прижав ладони. Дрожала всем телом.

— Кто? — спросила Аня, вглядываясь в темноту.

— Тот, с зубами, — прошептала Елена. — Он улыбался. И прижал палец к губам. Тссс.

Но за окном никого не было. Только серое небо. Пустая улица. Тишина. И Анька поняла, что они не одни. Эти клерки не просто оформляли документы. Они собирали урожай. А она, Илья, Денис, Вера, Степан и Елена — они были не клиентами.

Они были едой.

— Что теперь? — спросил Денис. От самонадеянного мажора почти ничего не осталось. Теперь это был оголённый нерв, реагирующий на каждый шорох.

— Теперь будем думать, — предложил Илья. — Искать выход.

— Выход из мира, где время сломалось? — усмехнулась Аня. Она выпрямила спину. Чтобы никто не догадался, как внутри все дрожит.

Денис закинул голову. Рассмеялся. Выбросил вверх большой палец. «Круто». Елена бессильно уронила голову на руки. Волосы рассыпались по столу тёмными прядями.

— Да. Выход есть всегда. Даже из ада.

— Откуда ты знаешь?

Илья посмотрел на неё. Бедный правдивый человек.

— Потому что я всё ещё здесь, — как ребёнку растолковывал он. — И ты здесь. Значит, не всё потеряно.

Аня посмотрела на него. На нелепые очки. На вечно съезжающий рюкзак. На покрасневшие уши. «Странный, — подумала она. — Неудобный. Неловкий. Но почему-то с ним не так душно».

— Ладно, ботаник, — нехотя сказала она. — Ищи свой выход. А я пока посторожу.

— От кого?

— От улыбчивых клерков с острыми зубами.

Илья кивнул и ушёл в комнату. Открыл ноутбук. Зарылся в бумаги. Аня осталась у окна.

Снаружи всё так же висела серая муть. Часы показывали 17:23. Никто не знал, утро это или вечер. Елена сначала плакала, потом затихла. Денис с остервенением качался на стуле. Того и гляди грохнется. И башку себе разобьет. Ну да. Ну да.

Но всё это было не важно. Важно, кто рядом. А рядом был ботаник в очках, который не умел врать и искал выход из ада. Почему-то это придавало сил. Даже в мире, где время жрало людей. Черт бы его подрал. Это долбаное время.

Глава 8. КОНТРОЛЬНЫЙ ПАКЕТ

Часы не шли. Они просто остановились. Тяжёлые, золотые, с гравировкой на задней крышке, которую он никогда не читал вслух. Денис крутил заводную головку. Бесполезно. Стрелки застыли. Время здесь не подчинялось швейцарскому механизму. Оно подчинялось чему-то другому. Медленному. Он снял часы, положил на стол. Металл звякнул о дешёвую фанеру. Звук получился фальшивым. Будто реальность заменили на муляж. А он привык покупать только оригиналы.

Он не боялся. Вот что было самым странным. Раньше, когда партнёр кидал с отчётами, или отец звонил с цифрами на экране— внутри включался вой сирен. Сердце колотилось, ладони потели, желудок сжимался в твёрдый комок. Теперь — тишина. Абсолютная. Стерильная. Будто вынули предохранитель из щитка, а проводку оставили под напряжением. Он пробовал вспомнить, как это — бояться. Не получалось. Только холодная ясность. И злость. На то, что мир перестал быть предсказуемым. И его инструменты больше не работают.

Он помнил голос отца. Расчётливый. Точный, как скальпель. «Из тебя, золотой мальчик, ничего не выйдет. Ты думаешь, имя откроет все двери? Двери открывают цифры. Если на счету ноль — ты пыль. Если восемь знаков — ты бог. А пока ты просто мой сын, который боится ошибиться».

И он боялся. До дрожи. До тошноты перед совещаниями. До бессонницы из-за одного неверного пункта в контракте. Он выучил правила игры раньше, чем научился кататься на велосипеде. Улыбаться, когда хотят укусить. Кивать, когда хотят продавить. Покупал молчание, лояльность партнеров, время. Деньги были не целью. Но они были бронёй. Пока броня цела — отец молчит, партнёры кивают. Он не подросток в дешёвой куртке, который ждал у подъезда. Когда отец протрезвеет и решит, достоин ли тот сегодня разговора. Разное в жизни случалось. Ох, разное.

Теперь брони нет. И страха нет. Он подошёл к окну. Стукнул кулаком по стеклу. Стекло не треснуло. Только глухой стук. Он улыбнулся. Криво. «Значит, я свободен». Но свобода без страха оказалась пустой коробкой. В ней нечего хранить. Не за что цепляться.

Он повернулся. На кухне сидели Анька и Илья. Ботаник в очках, который всё ещё не снял рюкзак. И девчонка с разноцветными волосами, которая смеялась так, будто мир не рушился. Денис смотрел и чувствовал, как внутри поднимается липкая зависть. Не к деньгам. К лёгкости. К тому, что Илье не нужны часы за миллионы, чтобы Аня смотрела на него так. Не через призму статуса. Илья сказал что-то тихое, поправил съехавшие очки. Анька фыркнула, но плечи расслабились. Она наклонилась ближе. Не для эффекта. Просто потому что хотела слушать. Денис сжал челюсть. Он мог купить ресторан. Купить квартиры. Купить чертово время! Но он не мог купить этот взгляд. И это бесило больше, чем зависшие стрелки. Потому что все, тогда все – зря!

Он вышел на лестничную площадку. Воздух не радовал. Перила были холодными. Он перелез через них. Встал на узкий выступ. Три этажа вниз. Серый бетон. Серое небо. Раньше он бы отступил. Сердце забилось бы в горле. Теперь — ничего. Только расчёт. «Если шагнуть — умру. Если не шагнуть — останусь здесь. Оба варианта неприемлемы». Он наклонился вперёд. Ветер дёрнул одежду. Он не испугался. Стоял. Испытывал систему. Проверял, осталось ли в нём что-то, кроме цифр.

За спиной скрипнула дверь. Анька.

— Ты совсем кукухой поехал? — голос был тихим, но не забалуешь.

Денис не обернулся.

— Я проверяю границы.

— Границы проверяют в лаборатории. А ты стоишь на карнизе, как дурак в дешёвом сериале.

— Мне не страшно.

— Я вижу. Это отвратительно.

Она подошла ближе. Не тащила его. Встала рядом. Безбашенная! Илья появился за её спиной. Денис смотрел на них. На потёртые ботинки Ильи, цепляющуюся за палец Ани прядь. На то, как их локти почти касаются, но ни один не отстраняется. «Они держатся друг за друга, — подумал он. — А я держусь за воздух». Он сделал шаг назад. Спустился на площадку. Не потому что испугался. Потому что понял: без страха он стал не свободным. Он стал неуправляемым. А неуправляемый инструмент ломает того, кто его держит. Ну да, техника безопасности написана кровью. Теперь еще и его. Кровью.

Вернулся в кухню. Сел. Положил руки на стол. Часы тикали. Или не тикали. Он больше не мог отличить. Илья бормотал про аномалии в договоре. Про то, что текст меняется при чтении вслух. Что 48 часов — это не подарок, а инкубационный период. Аня слушала, кивала, иногда вставляла свои колкие, но точные реплики. Денис смотрел на них и думал о цифрах. О контрактах. Об отце, который так и не сказал «молодец». Он пришёл сюда за временем, чтобы спасти. Бизнес? Да нет, себя! А получил пустоту, в которой даже падать не страшно. Мерзко и хуже смерти.

В коридоре послышались шаги. Опять Вера Павловна бесшумно крадется. Посмотрела на него. Улыбнулась. Той самой мягкой, пустой улыбкой. Вот ведьма!

— Вы ещё не сломались, — прошептала она. — Но время любит тех, кто умеет ждать.

Денис не ответил. Он смотрел на свои руки. Которые привыкли подписывать, покупать, контролировать. Теперь они просто лежали на столе и ничего не делали. А в голове, как назойливый сигнал, билась мысль: «Я всё ещё здесь. Значит, я не проиграл». Но он знал, что проигрывает. Медленно. Без страха и боли. Рассеиваясь. Как дым в сером небе.

Встал резко. Стул скрипнул.

— Мы не можем сидеть и ждать, пока этот мир нас переварит. Нужно действовать. Проверить двери, лестницы. Убедиться, что будет, если выйти за пределы этажа.

Илья поднял голову. Очки блеснули серым светом.

— Это опасно.

— Я не боюсь опасности.

— В этом и проблема, — тихо ответил Илья. — Ты не боишься. Значит, не видишь риска. А риск — это единственное, что отделяет шаг от прыжка.

Аня посмотрела на Дениса. В её взгляде не было осуждения. Только усталое понимание.

— Ты хочешь рвануть, потому что внутри пусто. А пустота требует движения. Но движение без компаса — это просто бег по кругу.

Денис сжал кулаки. Костяшки побелели. Но руки не дрожали. Никогда не дрожали.

— Я хочу вернуть контроль.

— Контроль — это иллюзия, — промурлыкала Вера Павловна, перебирая чётки. — Здесь его нет. Есть только цена. И ты её уже заплатил.

Он хотел кричать. Ударить по столу. Доказать, что он всё ещё тот, кто принимает решения. Но слова застревали в горле. Потому что правда, которую он не мог отрицать, висела в воздухе. Как запах гари: он не контролирует ничего. Ни время. Ни страх. Ни себя.

Отошёл к окну. Серое небо. Серая улица. Внизу, у подъезда, стояла тень. Маленькая. Сутулая. Слишком длинный пиджак. Клерк. Он не смотрел вверх. Ждал. Как охотник, который знает, что добыча сама выйдет. Денис прижал ладонь к стеклу. Холод. Пустота. Он закрыл глаза. Вспомнил кабинет отца. Кожаное кресло. Сигаретный дым. «Ты не выживешь без меня». Он выжил. Но выживание без страха оказалось медленным умиранием.

— Ладно, — сказал он, открывая глаза.— Проверим двери. Но не все вместе. Я пойду один.

Аня резко выпрямилась.

— Ты что, спятил?

— Я единственный, кто может выдержать то, что там, — он кивнул в сторону коридора. — Мне не страшно. Значит, я могу посмотреть. А вы — останетесь здесь. И будете ждать.

Илья снял очки. Потёр переносицу.

— Это не план. Это самоубийство без эмоций.

— Это единственный вариант, — Денис уже надевал куртку. Свою. Дорогую. Мягкую. Бесполезную. — Если я не вернусь — значит, система не пропускает. Если вернусь — значит, есть выход. Логика проста.

Аня поймала его взгляд. Паники не было. Только редкая, тяжёлая забота. Человек уже делает шаг, и его не остановить.

— Если полезешь в стену, — тихо сказала она, — я тебя не пойму. Но если вернёшься — я куплю тебе кофе. Горячий.

Денис кивнул. Не улыбнулся. Просто кивнул.

Он вышел в коридор. Дверь закрылась за ним с глухим щелчком. Стены пахли старой краской. Он шёл медленно. Каждый шаг — проверка. Поворот — тест. Он не боялся темноты. Того, что ждёт за следующим углом. Движение было единственным, что оставалось. А в голове, как назойливый метроном, стучало: «Я всё ещё здесь. Значит, я не проиграл».

А в кухне, за закрытой дверью, Илья и Аня сидели молча. Их плечи почти касались. Ни один не отодвигался. Романтика не строилась за один вечер. Она собиралась по крохам, взглядам, молчанию. Два сломанных человека учились дышать в одном ритме. И Денис, уходя, чувствовал это спиной. Как сквозняк. И то, что он так и не смог купить.