Арбуз. Рассказы про счастье

Елизавета молча кивнула. За двадцать лет практики она научилась слушать не только ушами. И сегодня даже кожей почувствовала: сегодня что-то не так. Света ходила к ней четвертый месяц, всегда собранная, всегда с блокнотиком, куда старательно записывала все её рекомендации. А сейчас в руках ничего не было. Только этот белоснежный платок с голубой вышивкой.

– Понимаете, я так устала быть сильной, – выдохнула Светлана, и голос её задрожал. – Устала быть понимающей. И ответственнойЗа всех. За мужа, за ребёнка, за маму, за работу. И не могу признаться мужу, что я не тяну. Работа меня добивает. Ненавижу эти отчёты, но не могу сказать начальнице «нет», потому что я же хороший сотрудник.

Клиентка замолчала, опять переключив свое внимание на платок. Зачем-то развернула его на коленках и стала старательно разглаживать. И добавила тише:

– Вчера я сидела в машине возле дома. Полчаса. Или даже больше. Просто сидела и смотрела на дверь подъезда. Думала: вот сейчас зайду – и начнётся. «Мам, дай поесть». «Свет, ты не видела мои носки?». А я не хочу ничего видеть, ничего делать. Хочу, чтобы кто-то решил за меня. Хотя бы что сегодня будет на ужин. И в результате я сижу в этой дурацкой машине, без сил и желания идти домой.

Лиза слушала. Где-то на периферии сознания мелькнуло: сыну нужны кроссовки, муж хотел обсудить летний отпуск, который она так и не спланировала.

– Мы с мужем познакомились на первом курсе,-- продолжала Светлана, глядя куда-то в сторону. – Он был такой уверенный. Знал, чего хочет. А я я просто плыла по течению. И когда мы стали серьёзно встречаться, он мне сказал

Тут она запнулась, сглотнула.

– Сказал: «Я хочу жену-партнёра. Не капризулю, а человека, с которым мы вместе будем строить будущее. Который разделит со мной всё. И быт, и деньги, и ответственность». Так и сказал. И так гордился этим. Современные отношения, равноправие, всё честно.

Лиза чуть наклонила голову.

– И что вы ответили?

– Я испугалась, – выдохнула Светлана. – Испугалась, что если скажу «нет», если признаюсь, что я хочу быть просто любимой, просто слабой, просто девочкой, – он подумает, что я не та. Не подхожу ему. И уйдёт. Или найдёт ту, которая «партнёр».

Женщина на секунду прикрыла глаза .

– И я сказала: «Да, конечно. Я тоже этого хочу». И вот уже восемь лет я играю эту роль. Тащу., стараюсь. Конечно, я же партнёр. Надёжный тыл, член команды. А внутри Внутри я просто хочу, чтобы он взял меня за руку и сказал: «Расслабься, я всё решу».

Светлана замолчала, сжимая платок.

– Но если я сейчас скажу ему правду, – тихо добавила она, – то окажется, что я врала ему все эти годы. Что всё это время я притворялась. И не та, за кого себя выдавала.

– А вы та? – спросила Елизавета.

– Не знаю, – прошептала Светлана. – Наверное, уже и не помню, какая я настоящая. Я устала быть партнёром. Не хочу больше быть товарищем: ни по быту, ни по работе. Вот бы залечь под одеяло и чтобы кто-нибудь принёс мне чай, погладил по голове. И сказал: «Ты полежи, отдохни».

И женщина расплакалась – лицо ее быстро намокло от слез, но и плакала она беззвучно. Словно и здесь пыталась спрятать свои рыдания за маской благопристойного плача.

– Как ему сказать, что я не справляюсь, — повторила она. — И я не могу быть той, кем обещала стать.

Света вспомнила про истерзанный платок в руках, промокнула им глаза и вдруг замерла, всматриваясь в лицо психолога.

– Можно глупый вопрос? – спросила она. – А вы хорошо спите?

Лиза от неожиданности моргнула.

– Простите?

– Ну, у вас глаза Такие же, как у меня в зеркале по утрам. Я просто подумала– Светлана смутилась и снова уткнулась в платочек. – Извините, это не моё дело. Просто вы так хорошо меня понимаете. Иногда кажется, что только тот, кто сам прошел это, может так понимать.

Вот что тут ответить? - пришлось только понимающе кивнуть и углубиться в чтение собственных записей.

Пауза затягивалась. Елизавета стряхнула ее как наваждение и потом минут десять говорила правильные, выверенные фразы про право пересматривать договорённости, что партнёрство не отменяет слабость и нежность к себе, а честность с собой обрести часто страшнее и сложнее, чем откровенность с мужем. Слова были верные, тёплые, профессиональные.

Светлана слушала, кивала, вытирала слёзы и опять кивала. Постепенно её дыхание выровнялось.

– Спасибо вам, – сказала она на пороге, уже в пальто. Взгляд был уставший, но живой. -- Я попробую. Просто скажу ему: «Я устала быть сильной. Я восемь лет притворялась. Можно я теперь просто буду собой?»

– Обязательно попробуйте, – улыбнулась Лиза – Всего доброго.

Дверь закрылась и в комнату каким-то ватным комом ввалилась тишина. За стеклом моросил грустный осенний дождь. А она разглядывала своё отражение в окне, наложенное на мокрый асфальт. На глаза. Пустые. Точно такие же, как у Светланы полчаса назад.

Сын ноет о новых кроссовках уже месяц. Дочка с утра нагрубила. А муж вчера спросил, помнит ли она, когда у них в последний раз был разговор не о быте. Лиза не помнила. Вот про клиентку на завтрашнее утро помнит. И про родительское собрание вечером. И что надо ещё доделать за заболевшую коллегу отчёт для центра, потому что она же ответственная, она профессионал, она не может подвести.

На тумбочке зазвонил телефон. Муж. Женщина взглянула на экран. А потом на своё отражение в стекле. На хмурое небо. Прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза.

Ей сорок три. Она психолог. Помогает людям находить опору. Знает правильные слова.

Но почему же прямо сейчас ей хочется забиться под одеяло, чтобы кто-нибудь принёс ей чай и погладил по голове.

– Господи, – прошептала она одними губами. – Я так устала быть правильной и сильной. Можно я тоже побуду просто девочкой.

Капли дождя стекали по стеклу.

Телефон на тумбочке снова зажужжал – это муж прислал сообщение. Наверное, напоминает про то, что в выходные к ним приедет его мама.

А Лиза продолжала стоять у окна и смотрела на грустящий серый город... Сорок три. Двое детей. Десятки пациентов. И никого, кто предложил бы снять с неё эту ношу.

Хотя бы на час. Хотя бы на минуту.

– Я не справляюсь, – сказала она вслух пустому кабинету и села в большое желтое кресло.

Глава 6

Призраки

Какой же скучный этот город N. В командировку сюда он ехал без всякого интереса и желания — работа, бесконечные бумаги, скучные серые лица. Всё как обычно.

Крошечный номер дешёвой гостиницы, в которую он заселился, окнами выходил на автостоянку. Полупустую и такую же унылую, как этот поганый городишко. Вечерами моросил грустный дождь, и этого тоска становилась совсем уж невыносимой. Ему было за сорок. Казалось бы еще ого-го. Но он не любил свой возраст: эти странные цифры царапали душу и напоминали о никчемности прожитых дней.

В один из таких безрадостных вечеров решил поужинать в единственном приличном ресторанчике этого захудалого городка. Забегаловка, конечно, не ресторан, закусочная. Пустой потасканный зал, еле тёплый ужин. Красное крымское вино откровенно кислило. Чуть слышно играла какая-то музыка — неопределимая на стиль и происхождение. Мысли текли вяло, как расплавленный воск по тёмному стеклу копеечного подсвечника на столике, за которым он решил провести остатки этого вечера. В гостинице его никто не ждал, да и там дома, чего греха таить, тоже.

И тут вошла Она.

В тёмно-бордовом платье из тяжёлого шёлка, длинном, почти до щиколоток. Ткань мягко мерцала в приглушённом свете, облегала тонкую талию и, струилась как как легкая вода по камням горного неторопливого ручья. Волосы — тяжелые, с глубоким каштановым отливом — собраны в небрежный, но изящный узел на затылке, и только одна тонкая непослушная прядь выбилась и легонько поглаживала полуобнаженное заманчивое плечо. Женщина несла себя так, будто этот ресторан был её личной гостиной — спокойно, гордо, чуть устало.

Дама (именно так он решил ее называть) села за столик у окна, и свет лампы мягко упал на её грудь, высветил тонкие кисти рук, которые она сложила перед собой. Она рассеянно листала меню, иногда водя пальчиком по строкам, иногда легко и забавно приподнимая брови. А он смотрел и не мог отвести взгляд. Что-то неуловимо знакомое было в её осанке, в том, как она поправила волосы, в повороте головы.

И вдруг сердце забилось часто и больно, как не билось уже много лет. Он узнал её. Та, которую он любил когда-то. Та, которую оставил. Тогда, в другой жизни, когда он молодым и глупым.

И воспоминания нахлынули — яркие, живые, обжигающие. Он вспомнил их последнюю встречу: как долго ходили по городу, держась за руки и не желая расставаться. Был летний вечер, но внезапно начался дождь — тёплый, крупный, стеной. Они прятались под пластиковым козырьком какого-то магазина. А девушка звонко смеялась, стряхивая капли с волнистых каштановых волос, и её мокрое лицо было таким трогательным, таким беззащитным и красивым, что у него перехватывало дыхание. Подставив ладони под дождь, она посмотрела на него и сказала: «Как жаль, что нельзя остановить время». Он ничего не ответил. А через неделю исчез.

Тогда ему казалось, что впереди — новая, большая, красивая жизнь. Другие города, другие женщины, другие впечатления. Ему было мало того, что есть сейчас, хотелось всего сразу, целиком, без оглядки. Он думал, что любовь можно отложить на потом, как пока ненужную вещь, а потом вернуться и забрать. Думал, что она подождёт.

Не подождала. Исчезла. Просто выпала из его жизни, как будто её и не было. Хотя чего уж лукавить, это он бросил её.

Конечно, он вспоминал её. Иногда. Нечасто. В редкие минуты откровенности с самим собой. Смех, мокрые от дождя волосы, преданные большие серые глаза. Но воспоминания эти были где-то глубоко, на самом дне души, куда он давно старался не заглядывать.

И сейчас, глядя на неё в двадцати шагах в полупустом зале этого захолустного ресторана, он вдруг с ужасом понял, что той большой, красивой жизни так и не случилось. А она — была. Живая, настоящая. И сейчас сама судьба вернула её в его серую жизнь: в этом шелковом дорогом платье, красивую, недосягаемую.

Он встал, подошёл к её столику. Ноги были ватными, в горле пересохло.

– Простите, — начал он. — Я не мог не подойти. Вы… вы не узнаёте меня?

Она подняла на него глаза. Красивые, спокойные, чуть удивлённые. Такие знакомые ему серые большие глаза. Всмотрелась.

– Извините, — сказала она ровным, вежливым голосом. — Едва ли. Вы, наверное, ошиблись.

Это был удар под дых. Он растерянно заморгал. Начал бормотать что-то про общих знакомых, про юность, давние годы, первую любовь и про дождь. Но лицо её оставалось непроницаемым. Вежливая холодная маска, за которой — ни грамма участия.

– Нет, думаю, вы всё-таки ошиблись, — мягко, но твёрдо повторила она, вежливо и даже как будто бы чуть с досадой улыбнулась и опустила глаза к меню.

Он постоял ещё мгновение, потом сгорбился и, чувствуя себя жалким и убогим, посерел и побрёл обратно к своему столику. Быстро, почти не чувствуя вкуса, доел остывшее мясо, допил вино, расплатился и ушёл, не оглянувшись.

Дверь за ним закрылась.

Она осталась одна.

И только тогда её лицо изменилось. Губы дрогнули, глаза наполнились болью. Она узнала его. Конечно, узнала. С первой же секунды, как только она вошла в эту дурацкую забегаловку. Ведь рестораном это место трудно назвать.

Это лицо она носила в себе столько лет, почти сколько себя помнила. Тот, кого она ждала. Мужчина, который разбил ей сердце и ушёл, не сказав «прощай».

Зачем она только остановилась в этом городке. И машина эта дурацкая. Нашла где сломаться. И наверняка они оба остановились в одной гостинице, которая на въезде. Вряд ли в этом захолустье два отеля. Даже ресторан тут один.

Она сидела неподвижно, глядя на дверь, за которой он скрылся. Потом медленно подняла руку, подзывая официанта.

– Принесите мне кофе, пожалуйста, — сказала она тихо. И добавила, помедлив: Чёрный, без сахара. Крепкий.

Тот самый кофе, который он любил когда-то. А она ненавидела всю жизнь — горький, терпкий, обжигающий.

Молодой человек в несвежей белой рубашке принёс чашку. Она сделала глоток. Кофе был неприятным, как и то, что она только что пережила. Впрочем, как все те чувства, которые носила в себе столько лет.

Удивительно, как он изменился — нелепый, с потухшим взглядом, какой-то облезлый и жалкий. Просто очередной потрёпанный командировочный. Призрак далекой юности, преследовавший её десятилетиями, за минуту рассыпался в прах.

Она смотрела в окно на скорбящий дождь, и внутри неё что-то отпускало, таяло, уходило навсегда. Ещё глоток. Сморщилась. Но продолжала пить, потому что хотела дожевать эту горечь до конца. Но теперь она чувствовала в этом неприятном привкусе что-то другое. Свободу.

Расплатилась. Официант засуетился у столика. И тут боковым зрением у другого окна, в тени большого фикуса, она заметила девушку. Совсем юную, лет восемнадцати-двадцати. Прозрачную и тоненькую как эльф. Перед ней тоже стояла чашка кофе, похоже давно остывшего.

Девчушка не смотрела по сторонам. Взгляд её был прикован к входной двери. Было видно, что ждёт. И похоже давно. Так, как когда-то умела ждать только она сама. С замиранием сердца, с надеждой, с этой дурацкой верой в чудо.

Женщина смотрела на неё и видела себя. Свои двадцать лет. Себя — ждущую под дождём на скамейке у сквера.

Медленно с грацией взрослой кошки она поднялась, взяла сумочку и подошла к столику девушки. Та вздрогнула, подняв удивленные глаза на человека, который посмел прервать томящее её ожидание.

– Извините, — тихо сказала Дама. Голос её звучал мягко, но твёрдо. — Я не знаю, кого вы ждёте. И придёт ли он. Но я хочу вам кое-что сказать. Просто запомните.

Девушка взглянула на неё с тревогой.

– Никогда не ждите того, кто не пришёл вовремя, — женщина чуть наклонилась, заглядывая в эти молодые, наивные глаза. — Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на призраков. Если человек ваш — он будет сидеть напротив, а не искать слова оправдания почему опоздал или не смог вырваться.

И улыбнувшись одними уголками губ, она, не оглядываясь, пошла к выходу. Юный эльф осталась сидеть, растерянная и потрясённая.

А за дверью ждала улица и свежая пахнущая мокрым асфальтом ночь. Дождь кончился. Тонкая прядь волос — та самая, что постояннно выбивалась из причёски — сейчас упала ей на лицо,. Она убрала её лёгким, почти ребячьим движением, и пошла по пустынному городу. И с каждым шагом ей становилось легче. Легче дышать, легче жить.

Глава 7

7 дней

Она перестала оглядываться на телефон только на четвёртый день.

В первые часы примеряла на себя тишину, как неудобное платье. И это беззвучие кололо, тревожило и выводило её из себя. Было страшно выпустить аппарат из рук. Что-то болезненно щемило в груди, холодило и жгло одновременно — хотелось написать самой. Но какая-то невидимая царапина в душе тормозила её, вымораживала и не давала скатиться в оправдания.

Сначала было недоумение. Раз за разом она по кругу перечитывала их переписку и пыталась найти триггер. Где споткнулась? В какой фразе? Может, надо было промолчать или наоборот объяснить?

Потом пришла злость. Короткая, злая, как летняя гроза. Да пошел он… С чего это он решил, что самый умный?! Думает, что я буду бегать.

А потом буря утихла. И в наступившей тишине она вдруг услышала то, чего не слышала раньше — собственное дыхание. Живое, настоящее. А ведь раньше казалось, что дышать можно свободно только с ним.

На третьи сутки немного отпустило. Смартфон перекочевал из рук на прикроватную тумбу. И лежал там экраном вниз, как нашкодивший кот, который притворяется спящим.

— Как глупо! Хотя Может ли вообще быть ссора умной?!. Три дня мною управлял этот красивый пластиковый кирпич. Интересно, когда он превратился в пульт управления моим настроением?

За окном ветер настойчиво и нетерпеливо теребил верхушки июньских зеленеющих тополей.

Ожидание на самом деле отнимает много сил. И оно максимально бессмысленно. Это как стоять на перроне, когда поезд ушел, а ты всё вслушиваешься в тишину путей.

Момента, когда перестала ждать, она не заметила. Кажется, это случилось именно на четвертый день. Просто однажды утром обнаружила себя без телефона, но зато с кофе и пультом от телевизора на любимом зелёном диване. И ей это понравилось.

Потом блестящий золотистый аппарат перекочевал в прихожую на комод. Протирая жёсткие зелёные листья фикуса, она вдруг поймала себя на мысли, что уже минут десять думает только о том, что нужно обновить к лету эту разонравившуюся скучную занавеску. Пустота в сердце затягивалась.

— Интересно, думает ли он обо мне сейчас?

А он думал Сидя в машине на перекрёстке и смотря как мигает светофор. И чувствовал себя огранщиком алмазов. Терпение — это великое искусство. Как воспитание. Все великие педагоги — мужчины. Корчак, Выготский, Макаренко. Женщин, как и детей, нужно держать в тонусе. Должна же она понять, что все её выходки имеют цену. Уверен — напишет сама. Они всегда пишут.

На пятый день она разобрала шкаф, освободила стеллажи. Выкинула старые футболки, перебрала книги. Покрутилась перед зеркалом в любимом платье, забытом когда-то в дальнем углу шкафа. Движение помогало закрепить внутри новую географию. Там, где раньше была трясина, теперь простиралась ровная, спокойная равнина. Злобы не было. Совсем не было. Злость — это ведь тоже зависимость. Пришлось даже замереть на 5 минут и покопаться в себе: да, её больше нет в том месте, где оставили.

Смс пришло на шестой день. Пауза затянулась, пора спускать шлюпку на воду, — решил он.

— Привет. Как ты? Я тут был сильно занят. Но думал о нас.

Она посмотрела на экран. Раньше его слова звучали бы как музыка. А сейчас она примеряла их на язык, как странные конфеты, что дают в самолете перед взлетом, и чувствовала привкус жести. Эмоций не было. Ни обиды, ни радости, ни привычного напряжения.

Солнце светило в окно. На подоконнике стоял пересаженный цветок. Чай в чашке ещё не остыл. А на улице, за только что вымытым до блеска окном, ветер гонял по асфальту взъерошенный тополиный пух.