Её Нота

Я обвила его шею руками, прижимаясь к нему всем телом, терлась о его бедра, пытаясь унять тот глухой зуд, что пульсировал в самом низу. С губ сорвался тихий, сдавленный выдох.

Лиам подхватил меня под бёдра, отрывая от пола и ещё плотнее прижимая к холодному панорамному стеклу. Его ладони спустились ниже, до боли сминая ягодицы, а затем пальцы начали медленно, мучительно уверенно пробираться под край моих трусиков.

Лиам издал глухой рык, когда почувствовал мою влажность. Внизу живота всё налилось тяжестью, отчаянно пульсируя от нарастающего давления.

— Пожалуйста… — простонала я, не узнавая собственный голос.

Сорвавшись с места, он понес меня в спальню, не прерывая поцелуя. Мы ввалились в комнату, где горел лишь приглушенный свет. Спина коснулась мягкого покрывала, и он тут же навис сверху. Его глаза были совершенно дикими.

Лиам начал расстегивать свою белую рубашку с лихорадочной спешкой, которую я никогда не ожидала увидеть у этого выдержанного мужчины. Пуговицы вылетали из петель, и он просто сбросил ткань на пол, обнажая свои широкие плечи и рельефную грудь. Он опустился на меня, его руки бесцеремонно стянули бретельки моего платья вниз, оголяя грудь.

Я вздохнула, когда его язык коснулся соска, а затем он полностью захватил его ртом, засасывая глубоко и жадно. Я выгнулась дугой, обхватывая его бедра ногами, инстинктивно ища хоть какое-то трение. Казалось, если он сейчас не дотронется до моей сердцевины, я просто сгорю изнутри.

Мое тело пульсировало, отвечая на каждое прикосновение Лиама. Жар, исходящий от него, смешивался с прохладой шелкового покрывала под моей спиной, создавая безумный контраст. Я чувствовала, как его руки медленно скользнули вниз по моим бедрам, собирая ткань платья, оголяя их.

Он все еще терзал мою грудь губами, заставляя меня выгибаться, когда его пальцы дотронулись до самого центра моего желания. Даже сквозь мокрую, липкую ткань трусиков это прикосновение было невыносимо острым. Слишком много. Слишком хорошо.

Я задохнулась, закинула голову назад и зажмурилась. Одна моя рука инстинктивно впилась в его густые темные волосы, сжимая их у корней, а другая судорожно скомкала ткань покрывала под собой.

Напряжение оборвалось резким, обжигающим толчком. Воздух со свистом вылетел из легких, пальцы судорожно впились в его плечи, а тело пробило крупной, неконтролируемой дрожью, стирая из головы все мысли, кроме этого дикого, горячего спазма.

Когда внутренний шторм немного утих и я снова смогла нормально вдохнуть, услышала его негромкий, вкрадчивый смешок. Открыв глаза, я увидела, что Лиам больше не склоняется надо мной. Он смотрел мне прямо в лицо, и в потемневших от страсти зелёных глазах читалось явное удовлетворение.

Я сморщилась, пытаясь справиться с нахлынувшей негой и острым ощущением собственной беззащитности под его взглядом.

— Кажется, в вашей партитуре не было предусмотрено сольное выступление, мистер Монро? — мой голос прозвучал сдавленно, но я изо всех сил старалась сохранить ту самую интонацию, к которой мы привыкли.

Лиам медленно покачал головой, не сводя с меня взгляда. Усмешка исчезла, сменившись чем-то более глубоким и опасным.

— Вы прекрасны, когда... достигаете апогея. Вы ведь знали это? Такая невинная, такая сладкая... и такая готовая к капитуляции.

Я приподнялась на локтях, чувствуя, как внутри закипает азарт. Эта игра затягивала меня всё глубже. То, что он видел во мне равную, способную на такие эмоции, возбуждало сильнее любого прикосновения.

—— Но я не привыкла к полумерам. Если этот акт действительно только начался, Монро... вы собираетесь закончить начатое? — я чуть склонила голову набок, глядя на него снизу вверх.

Лиам усмехнулся снова — на этот раз шире и опаснее. Он поднялся с кровати, возвышаясь надо мной в полумраке комнаты. Я закусила губу, наблюдая, как его пальцы скупым, привычным жестом легли на пряжку ремня.

Я села на край постели и, не сводя с него глаз, одним движением стянула кеды вместе с носками, отбрасывая их в сторону. Лиам, принимая этот безмолвный вызов, коротким движением сбросил туфли. В тишине раздался едва слышный щелчок расстегнутого металла — он не спешил, просто обозначал следующий шаг, сохраняя ту мучительную уверенность, которая заставляла моё сердце биться быстрее.

Когда он наконец избавился от оставшейся одежды, у меня перехватило дыхание. Лиам Монро был безупречен. В приглушенном свете ламп его тело казалось отлитым из бронзы. Широкие плечи, рельефная грудь, подчеркнутая тонкой полосой темных волос, четкие, выделяющиеся линии мышц, уходящие вниз, образуя ту самую соблазнительную V-образную впадину, ведущую к...

Он был полностью возбужден. Напряженный, сильный, воплощение той власти, которую он имел надо мной в этот момент. Я смотрела на него, и в моей голове промелькнула мысль: сколько же ему лет? Тридцать пять? Сорок? Он выглядел как ожившая статуя какого-нибудь греческого героя — Поликлета или Лисиппа. В нем было столько же силы, сколько и изящества.

Я никогда не видела ничего подобного так близко.

И я хотела этого.

Он подошел к тумбочке и, не прерывая нашего зрительного контакта, открыл ящик. Я услышала шуршание упаковки.

В моей голове вспыхнула мысль: этот мужчина только переехал в эту квартиру, но у него уже были наготове презервативы. Интересно, я первая, кого он привел на эту кровать? Или здесь уже кто-то был?

Он вернулся к кровати и опустился ко мне, нависая сверху. Его рука скользнула вниз, под платье, и я почувствовала, как он стягивает с меня трусики — полностью липкие, пропитанные моим недавним удовольствием и бесконечным ожиданием.

Затем я сама потянулась к потайной молнии сбоку на платье. Она поддалась с тихим шорохом. Я стащила с себя платье через верх, оставаясь перед ним полностью обнаженной.

Лиам замер. Он осмотрел меня сверху донизу, его взгляд был как физическое прикосновение. Я чувствовала себя так, будто стою на сцене перед самой взыскательной публикой, но вместо страха я испытывала безумный прилив адреналина.

Я откинулась на подушки, спокойно выдерживая его взгляд. В этом жесте не было покорности — лишь та естественная уверенность, за которой я могла спрятать свою ложь.

Пусть он верит, что между нами больше не осталось барьеров. Пусть думает, что сейчас видит меня насквозь, тогда как самое важное по-прежнему оставалось скрыто. Я позволяла ему поверить в собственную близость, не отдавая ему ничего по-настоящему существенного.

Это был мой ход. И пока он смотрел на меня, я понимала, что он даже не подозревает, насколько далеко я уже зашла.

Лиам разорвал упаковку презерватива. Не сводя с меня глаз, он натянул латекс на себя — движение было скупым и точным, движением человека, который знает, что делает.

Затем он опустился на меня и замер, глядя мне прямо в глаза — зелёные против янтарных. Обхватив его спину и притянув ближе, я закинула ноги на его бедра. И тогда он вошел в меня — глубоко, сплошным тяжелым толчком.

С моих губ сорвался сдавленный выдох, который тут же застрял у него на губах. Между нами не осталось воздуха, только это горячее, плотное движение, в котором стиралось всё, кроме ощущения его кожи, моего тела и того, как отчаянно мы друг другу подходили.

— Черт... — прошептал он, прикрыв глаза, и я почувствовала, как напряглись мышцы на его спине. — Какая же ты... узкая. Кажется, я только что нарушил еще один протокол.

Я вцепилась в его плечи, выгибаясь навстречу.

— В этой пьесе, Монро... — я проглотила стон. — Протоколы больше не действуют.

Он начал двигаться. Не спеша, давая нам обоим время привыкнуть к этому безумному чувству. Каждый толчок был точным и глубоким, каждый вдох — общим. Он наполнял меня, заставляя забыть о том, кто я, сколько мне лет и кем он меня считает.

Я сходила с ума от его близости, от его силы, от того, как легко он управлял моим телом, заставляя его звучать так, как оно никогда не звучало прежде. И я знала, что этот концерт только начинается.

Каждый его толчок становился все более глубоким и резким, теряя ту расчетливую медлительность, с которой он начал этот акт.

В моей голове, перекрывая шум собственного пульса, внезапно зазвучал “Танец Фурий» Глюка”— та самая неистовая, барочная пульсация, от которой всегда перехватывало дыхание. Я не слышала отдельных скрипок, я чувствовала этот звук всем телом, как вихрь, который вырывается из преисподней, неумолимый и прекрасный в своем безумии. И ритм Лиама, его сбивчивый, жаркий ритм, пугающе точно совпадал с этой музыкой торжествующей тьмы.

Я чувствовала, как контроль, который Лиам Монро так тщательно выстраивал, рушится прямо под моими руками. Его дыхание стало тяжелым и сбивчивым, обжигая мне шею, а мышцы спины под пальцами напряглись до предела. В голове гудело — не от мыслей, а от этого нарастающего ритма, выжигающего всё лишнее и оставляющего только чистый пульс.

В момент самого глубокого, до предела заполняющего толчка с его губ сорвался низкий стон. Он стал тем самым финальным ударом литавр, после которого оркестр Глюка обрывается в звенящую тишину. Для меня этот звук стал чем-то сродни метафизическому откровению. Это было не просто проявление мужской слабости или удовольствия; это был момент абсолютной экзистенциальной истины, когда две чужие души внезапно сбрасывают все социальные надстройки.

Я впилась пальцами в его плечи, обвила его бедра ногами так сильно, словно пыталась протащить сквозь себя. Внутри всё натянулось до звенящего предела, и мир окончательно перестал существовать.

Оргазм накрыл нас — тяжелый, сокрушительный, лишающий воли. Я до боли закусила губу, чтобы не сорваться на крик, но его имя все равно вырвалось вместе с судорожным выдохом, прозвучав почти как мольба. Лиам с силой вжался в меня, содрогаясь всем своим телом. Мы сжимали друг друга в этих финальных конвульсиях с такой яростью, будто пытались оставить клеймо на самой коже; я была уверена, что завтра на моих бедрах и его спине останутся багровые следы — безмолвное свидетельство этого ночного обмана.

Мы замерли, тяжело и часто дыша в тишине спальни. Под нами медленно остывало прохладное шёлковое покрывало, а тело всё ещё помнило каждое движение последних минут.

Я лежала под ним, чувствуя, как его сердце постепенно успокаивается, а внутри уже формировался вопрос: что произойдет, когда он поймет, что правда может иметь две стороны? Я действительно была «мисс Голдман» из соседней квартиры, и в этом не было ни капли лжи. Но я не была той женщиной, которую он нарисовал в своем воображении.

И этот зазор между его фантазией и моей реальностью сейчас казался мне самой опасной и манящей бездной в мире.

Глава 5. Лиам

Нота: Stephen Sanchez — Be More

Я смотрел на Эстер и до конца не понимал, что только что произошло. Это был один из лучших оргазмов в моей жизни. Возможно, лучший.

Запах карамели и миндаля всё ещё оставался рядом, смешавшись с острым, мускусным ароматом — он пьянил сильнее любого коллекционного виски.

Я приподнялся на локтях, всматриваясь в её лицо, пытаясь зафиксировать каждую деталь этого послевкусия. Щеки раскраснелись, губы припухли, а в янтарных глазах стояла едва заметная влага. Я жадно ловил этот блеск, надеясь, что это была соль чистого наслаждения, а не признак чего-то иного, что она скрывала.

Это пограничное состояние — на стыке восторга и надрыва — заставило меня помедлить.

— Я сделал вам больно, Эстер? — тихо спросил я, всматриваясь в её затуманенный взгляд, словно пытаясь найти в нем ответ раньше, чем она успеет его озвучить.

Я поднялся уже окончательно, чувствуя непривычную легкость в теле. Эстер тоже села, медленно провела пальцами по щекам и лбу, словно проверяя, реально ли всё это, и молча покачала головой. Она обеими руками подхватила свои густые пшеничные пряди, открывая шею и затылок, чтобы впустить хоть немного прохлады к разгоряченной коже.

Именно тогда я его и заметил.

Прямо за её правым ухом, на нежном фоне кожи, чернел крошечный, вызывающе четкий символ. Он выглядел как типографский оттиск на полях дорогого пергамента — две строгие, угловатые линии, соединенные в ломаный зигзаг с короткими хвостиками. Я не удержался: протянул руку и провел подушечкой большого пальца по татуировке.

— Что это за шифр, Эстер? — мой голос звучал слишком низко, почти доверительно. — Похоже на какой-то юридический параграф. Знак отмены?

Эстер замерла, всё ещё удерживая волосы обеими руками. Я заметил, как напряглись её плечи. В ответ из груди вырвался сухой, почти нервный смешок. Она медленно опустила руки, позволяя золотистым волосам снова скрыть символ, и обернулась ко мне. В её глазах мелькнуло что-то странное — смесь азарта и тревоги, которую я не мог объяснить.

— Вы чертовски проницательны, Монро, — она усмехнулась, но улыбка вышла напряжённой. — Это бекар. (♮) В музыке он делает ровно то, что вы сказали: отменяет все предыдущие распоряжения. Диезы, бемоли, всю эту фальшивую позолоту и сложные украшения.

Она сделала паузу. Я заметил, как пульсирует жилка у неё на шее, прямо под чёрным знаком.

— Я набила его на первом курсе, когда была наивной дурой и верила, что жизнь можно в любой момент «обнулить». Что можно нажать на кнопку и вернуть ноту в её первоначальное, чистое состояние. Без обмана.

Она коротко рассмеялась, глядя мне прямо в глаза.

— Ирония в том, Лиам, что бекар — самый честный знак в мире. Он требует правды, даже если она звучит паршиво.

Эстер отвела взгляд и закусила губу, словно сказала больше, чем собиралась.

— Так что считайте это моей личной шуткой. Я ношу на себе символ абсолютной искренности, пока... — она на мгновение замолчала, но тут же вернула голосу привычную лёгкость, добавив в него едва заметную горечь, — ...пока играю в этом безумном городе партию, в которой нет ни одной настоящей ноты. Смешно, правда?

Я смотрел на неё, пытаясь уловить хоть какую-то логику в этом внезапном потоке музыкальных терминов. Абсолютная искренность? Настоящие ноты? Для меня, человека, привыкшего опираться на факты и чёткие формулировки закона, её слова оставались загадкой. Я не понимал, что именно она пыталась мне сказать, но чувствовал: за этими словами есть что-то ещё.

Внезапную тишину спальни разрезал резкий, настойчивый звук — в гостиной зазвонил её телефон.

Эстер вздрогнула. В её глазах мгновенно исчезло недавнее спокойствие. Она подскочила с кровати и начала торопливо натягивать платье дрожащими руками. Скомкав крошечный шелк белья в кулаке, она, даже не взглянув в зеркало, выбежала в гостиную.

Я быстро поднялся и первым делом зашел в ванную. Стянул презерватив, ополоснул лицо ледяной водой, пытаясь привести мысли в порядок. Внутри уже появилось неприятное предчувствие: если я закроюсь в душе хотя бы на минуту, то, выйдя, застану лишь пустую квартиру.

Я тут же вернулся в спальню и быстро натянул брюки; сейчас стоять перед ней обнаженным казалось чем-то лишним, почти уязвимым, нарушающим тот странный деловой тон, который вернулся вместе со звонком телефона.

В голове набатом стучала одна мысль: я был уверен, что она одинока. Я чертовски сильно надеялся, что этот звонок не принадлежит обманутому парню или любовнику. Не из страха перед конкуренцией, а из-за того, как сильно мне не хотелось признавать, что я так катастрофически ошибся в её калибре.

Когда я вышел в гостиную, Эстер уже стояла у дверей. Она крепко сжимала футляр со скрипкой и свою сумку, будто это были её единственные доспехи.

— Эстер? — позвал я её. Она обернулась, уже взявшись за ручку двери. — Всё в порядке?

Она замерла, глядя на меня. Её пшеничные волосы были в полном беспорядке, губы стерты, а взгляд метался по моей фигуре.

— Более чем, — произнесла она. — Просто наше «сольное выступление» затянулось, а у судьбы, кажется, очень скверное чувство ритма.

Она подошла ко мне вплотную — в последний раз за эту ночь. Её рука, тонкая и горячая, легла мне на щеку, пальцы коснулись моей щетины, заставляя меня невольно податься навстречу этому прикосновению.

— Вы были… исключительным дирижером этой ночи, мистер Монро, — прошептала она.

Эстер притянула меня к себе, и этот поцелуй был коротким, но отчаянным. Я обхватил её за талию, пытаясь удержать, продлить это мгновение, но она легко, но решительно отстранилась.

Уже на пороге, открыв дверь в светлый коридор, она обернулась и посмотрела на меня с такой странной, болезненной улыбкой, что у меня перехватило дыхание.

— Знаете, Лиам… иногда бекар отменяет даже то, во что мы отчаянно хотим верить. Не ищите в этой пьесе правду — просто наслаждайтесь тем, что вам не пришлось платить за билет.

─── ♪ ───

Сон не шел. Стоило мне закрыть глаза, как на внутренней стороне век, словно выжженные фотовспышкой, проступали её янтарные глаза и тот самый золотистый водопад волос, рассыпавшийся по моим рукам.

Эстер Голдман.

Она не была просто девушкой, с которой я провел ночь. Она стала тем самым скрытым дефектом в договоре, который обнаруживаешь слишком поздно, когда подписи уже поставлены и обратного пути нет.

Я привык к женщинам, чей психологический профиль становился понятен после первого бокала мерло, но здесь всё было иначе. За каждым её стоном скрывался вызов, за каждой вспышкой страсти — какая-то личная драма, в которую меня не планировали впускать.

Я прокручивал в голове нашу встречу в коридоре, и теперь, в трезвом холоде предрассветных часов, детали начали выстраиваться в тревожную картину. Кого именно она ждала у двери собственной квартиры в тот вечер? Где были её ключи? И, что самое подозрительное для здания такого класса — почему она не спустилась вниз к консьержу, у которого обязан быть дубликат на случай экстренных ситуаций?

Вместо этого она предпочла зайти к незнакомцу.

Я с силой провел ладонями по лицу, пытаясь стереть остатки наваждения. Видимо, восемнадцатилетний «Макаллан» всё же дал о себе знать в тот момент, раз я позволил себе не задавать эти вопросы сразу. Моя профессиональная паранойя, обычно работающая как швейцарские часы, дала сбой, стоило мне увидеть её в свете коридорных ламп. Я пригласил её, ведомый каким-ным импульсом, который обычно подавляю еще в зародыше. И теперь цена этого импульса росла с каждой минутой.

Нью-Йорк должен был стать моим триумфом. Новый офис, экспансия фирмы на Восточное побережье, закрепление статуса одного из самых дорогих юристов страны — всё это было частью архитектуры моего будущего. Но стоило мисс Голдман войти в мою квартиру, как этот проект начал давать трещины. Она не просто нарушила мои планы, она превратила их в несущественный фон, на котором теперь отчетливо пульсировала лишь одна нота. Её нота.

Я анализировал каждое её слово, пытаясь определить её возраст через призму её цинизма. На вид ей можно было дать от силы двадцать пять, но её суждения, этот горький яд в интонациях при упоминании «правил игры»... Она казалась старше и опытнее многих моих ведущих юристов на фирме. Я не верил в случайности. В моей практике случайность — это просто плохо изученная закономерность. Женщины такого калибра не оказываются в постели соседа просто потому, что им стало скучно. В этом уравнении явно не хватало переменных.

«The Heights»... Название, брошенное ею вскользь, жгло мне мозг, как незакрытый судебный процесс. Я дотянулся до телефона, щурясь от резкого, почти болезненного света экрана, и ввел запрос в поисковую строку.

Я сосредоточенно вглядывался в экран. Академия. Манхэттенская Высшая Школа Искусств. Я до боли в глазах всматривался в списки преподавательского состава, надеясь найти её среди кураторов или профессоров кафедры струнных инструментов. Мой разум отчаянно цеплялся за эту надежду. Какова вероятность, что девушка с таким багажом знаний и манерами может быть кем-то иным? Только не студенткой. Мне сорок два года, и перспектива оказаться в роли мужчины, потерявшего голову от девчонки, которая еще даже не получила диплом, казалась мне не просто нелепой — она была профессионально унизительной. Это был бы крах моей репутации перед самим собой.

Мои пальцы быстро вбили её имя в поиск. Первые ссылки предсказуемо вывели на архивы музыкальных премий и афиши недавних концертов — «Эстер Голдман, скрипка». Списки лауреатов, сухие отчеты консерваторий... Но мой взгляд, натренированный искать иголку в стоге сена, зацепился за заголовок в деловом издании Сан-Франциско, который выглядел как неоспоримая улика:

«Империя на плаву: Абрам Голдман и его стратегия экспансии на Западном побережье».

Я нажал на ссылку, и страница медленно загрузила тяжелое, качественное фото. На нем был запечатлен суровый мужчина с тяжелым взглядом человека, привыкшего выигрывать любые споры еще до их начала. А рядом с ним — она. На ней было закрытое, безупречно скроенное платье, волосы уложены в строгий, почти холодный узел, но эти глаза... этот янтарь невозможно было спутать ни с чем. Это определенно была Эстер.

Текст в The Wall Street Journal и San Francisco Business Times сухо, без лишних эмоций анализировал активы «Goldman Maritime & Logistics». Гигантская корпорация, контролирующая ключевые логистические узлы в портах, фрахтование океанских судов и владеющая сетью складов по всему побережью. Настоящий монстр индустрии.

Об Эстер в этих статьях было сказано до обидного мало. «Выдающаяся дочь», «единственная наследница», «традиционное увлечение классическим искусством». Ни единого слова о том, почему наследница логистической империи оказалась в положении, когда у неё нет доступа даже в собственную квартиру, и почему она выглядит так, будто весь этот мир — одна большая фальшивая нота, которую ей приходится терпеть.

Я заблокировал телефон, швырнув его на подушку. 4:00 утра. Цифры на часах светились холодным неоном, подчеркивая моё поражение в попытке уснуть.

Бессмысленно. Я встал, чувствуя свинцовую тяжесть в мышцах, и натянул черную термофутболку и беговые тайты под шорты. Мне нужно было выжечь этот карамельный запах из своих легких, заменить его запредельным физическим измождением.

Я вышел из здания, когда Манхэттен только начинал делать свой первый предрассветный вдох. Я бежал по Уэст-стрит, вдоль набережной Гудзона, мимо закрытых причалов и серых громад складов. Ветер с реки хлестал по лицу, холодный туман забивался в горло, превращая каждый вдох в пытку, но я только прибавлял темп. Я бежал до тех пор, пока дыхание не превратилось в рваный хрип, а в коленях не появилась дрожь. Я выматывал себя до последнего, пытаясь вернуть тот контроль над собственными мыслями, который потерял на шелковом покрывале несколько часов назад.

Когда я вернулся в лобби своего дома, насквозь промокший от пота и влаги Гудзона, меня встретил сонный консьерж. Парень на бейдже которого значилось «Леонард П.», мгновенно вскинул голову, пытаясь изобразить бодрость и услужливость.

Тот самый Лео. Мальчишка, который был свидетелем её будней, знал, в какое время она возвращается и с каким настроением заходит в лифт — те крохи реальности, которые для меня пока оставались за закрытой дверью

Что именно заставляло её так отчетливо кривить губы при одном разговоре о нем? Его чрезмерная исполнительность? Или то, что в её глазах он был лишь частью «фальшивого позолоченного мира», от которого она так старательно дистанцировалась? Я невольно сдвинул брови, ощущая иррациональный, почти физический укол неприязни к этому юнцу. Даже не кивнув ему в ответ на приветствие, я молча прошел мимо к лифтам.

Поднявшись к себе, я первым делом отправился в душ. Меня не должны были заботить тайны её биографии — по крайней мере, не сейчас. Мне нужно было смыть с себя соль, дорожную пыль Манхэттена и этот навязчивый призрак карамели. Ледяной душ быстро вернул мысли в рабочую колею.

Выйдя из ванной, я заглянул на кухню: измотанный организм требовал серьезной подпитки. Я приготовил себе максимально калорийный завтрак. Это было единственное топливо, способное заставить мой мозг сегодня работать.

Допив вторую чашку черного кофе, я взглянул на свое отражение в зеркале, затягивая узел галстука. Адвокат Лиам Монро был готов к выходу. Собранный, холодный, в безупречном костюме.