Тайна Темир-Тепе

Лев Колесников

Тайна Темир-Тепе. Повесть из жизни авиаторов

Серия «Шпионы. Дело №…»

Текст печатается по изданию:

Колесников Л. Тайна Темир-Тепе (Повесть из жизни авиаторов). М.: Молодая гвардия, 1957.

© Колесников Л.П., наследники, 2025

© Хлебников М.В., составление, предисловие, 2025

© ООО «Издательство «Вече», оформление, 2025

«Автор пошел набираться свежих впечатлений…»

Среди авторов советских шпионских романов много писателей, пришедших в литературу непростыми, извилистыми путями. Сама история страны не предполагала мягкого вхождения в профессию, ультимативно предлагая претендентам ряд непростых, суровых испытаний: Гражданская война, грозные 1930-е годы, фронтовое лихолетье. Но есть среди наших авторов люди, литературная судьба которых определялась практически с рождения. К таким немногим исключениям относится, прежде всего, Лев Колесников.

Будущий писатель родился 18 февраля 1923 года на Дальнем Востоке. Его отец, Петр Николаевич Матвеев, был сыном первого историка Владивостока. Вообще семью Матвеевых можно отнести к «литературообразующим» для отечественной культуры. Назову лишь несколько имен – близких родственников Льва. Это поэт Венедикт Март (Матвеев) – родной дядя Льва и его сын – известный поэт и переводчик Иван Елагин. Безусловно, многие наши читатели знают Новеллу Матвееву – популярную до сих пор поэтессу и барда. Она также принадлежит к семейству дальневосточных Матвеевых. Хотя мать Льва – Александра (Ася) Филипповна Колесникова – достаточно рано рассталась с отцом (брак их официально не был зарегистрирован), Лев хорошо знал о своих «матвеевских корнях». В тридцатые годы Александра, ее новый муж и сын переехали в Среднюю Азию. Там Лев оканчивает среднюю школу, активно занимается спортом, деятельно готовясь к тому, что он считал своей главной целью, – вернуться к морю и стать военным моряком. Подаются документы в Севастопольское военно-морское училище. Но 22 июня 1941 года все планы были перечеркнуты. Ровно через месяц после начала войны Льву пришла повестка. Ему предстояло учиться. Но не на моряка. Из книги Колесникова «Линия поведения» (1966):

«Я не крикнул: “Разрази меня гром, и клянусь форштевнем субмарины: такому не бывать!” Война обязывает комсомольца быть там, где он нужнее. Я лишь отшатнулся от стола и… увидел море. Море во время отлива. Прощально бормочущие волны отступали к горизонту. Лазурно сверкнула ставшая далекой полоска моей мечты, и обнажилась передо мной ташкентская суша, по которой я побрел к медикам. Они внесли в мое личное дело новую запись: “Годен к летной работе в ВВС”».

Годы войны Колесников проводит в Чугуевской военной авиационной школе. Среди его наставников – будущий ас, трижды Герой Советского Союза Иван Кожедуб. После войны активная натура Колесникова требовала какого-то дополнительного действия. Его летный полк волею случаю перебрасывают на Дальний Восток. Он начинает писать. Не размениваясь на пустяки, он садится сразу за роман. Фантастический. Нужно сказать, что решение определилось не только «матвеевской линией». Мать Льва жила вместе с ним. От нее сын узнал, что в молодости она стала первой любовью для соседского мальчика. Спустя много лет выросший, но ничего не забывший влюбленный юноша напишет Асе Колесниковой письмо:

«Если бы вы знали, с какой грустью смотрю я теперь из тридцатилетнего далека на маленького умненького мальчика с большими ушами, как мне его бесконечно жаль… Когда я в 1930-х годах… мысленно перебирал вновь и вновь всю свою жизнь, я тогда впервые понял, что эта четырехлетняя любовь к вам – с отроческих лет до юношеского возмужания – не могла быть случайной. Она означала, что было в вашем внешнем и внутреннем облике что-то, необыкновенно покорявшее меня и, очевидно, очень мне необходимое».

Умненький мальчик с большими ушами вырос и превратился в Александра Фадеева – живого классика советской литературы. Реальный Фадеев отличался от несокрушимых героев своих книг. Несмотря на невероятно высокий статус и признание со стороны современников, автор «Разгрома» и «Молодой гвардии» всю жизнь испытывал сомнение в собственном литературном таланте, писал медленно и мучительно, постоянно переделывая и исправляя вроде бы уже отредактированные тексты. Именно ему по рекомендации матери отправляет свой первый роман Лев. Сегодня читатель посчитает подобный «канал связи» с литературным миром гарантией того, что книгу «протолкнут» и она увидит свет. Но тогда были иные времена, другое отношение к слову. Фадеев жестко раскритиковал литературный дебют Льва Колесникова. Начинающему автору предъявили длинный перечень ошибок: от того, что персонажи «слишком длинно разговаривают» и «одинаковое количество места уделяется и большому событию, и маленькому», до упрека в стремлении к чистой развлекательности. Необходимо учиться писать и переписывать: «Только в результате такой работы образуется у писателя свой, индивидуальный стиль, фраза обретает мускулатуру. У Вас же индивидуального стиля пока нет, фраза разжижена».

Но, как опытный наставник, Фадеев понимает, что нельзя пережимать с критикой, которая может отбить всякое желание продолжить писательскую работу:

«Мечту о литературной работе своей Вы, конечно, не бросайте, данные у Вас к этому есть, и Вы еще молоды… Я всегда смогу обеспечить Вам квалифицированную оценку Вашей работы».

В письме Фадеева к Асе звучат несколько иные нотки, свидетельствующие о некоторых сомнениях в отношении «литературного крестника»:

«Его [Льва] литературные способности несомненны, но у него – при несомненном природном уме и душевной эмоциональности – есть общий недостаток культуры и кругозора… что объясняется не столько недостатком начитанности, сколько длительным пребыванием в глухих углах и однообразием среды, в которой приходится вращаться, как бы она сама по себе ни была своеобразна и симпатична».

Совсем скоро Колесников получает возможность выбраться из «глухих мест». Начинается война в Корее. Ее неофициальными участниками стали советские летчики, вступившие в схватку за небо с американскими пилотами. Перед отправкой на фронт Лев сделал запись в тетради: «Автор пошел набираться свежих впечатлений». Нужно сказать, что впечатлений оказалось достаточно не только для самого Льва. Вот как вспоминает о нескольких боевых эпизодах с участием Колесникова однополчанин будущего писателя Сергей Тюрин:

«“Сейбр” вынырнул из облаков – у них уже тогда были локаторы, а у нас еще не было, – зашел в “хвост” Леве и подбил его. МиГ вспыхнул, и Лева катапультировался. Но знаете, что он успел передать на землю? “Временно прекращаю связь”. Передал, залитый кровью, раненый, падающий в горы, в ущелье. Будто так себе, маленькая неполадочка, потому он временно прекращает. А однажды, мы ведь ходили в бой по очереди, наша эскадрилья проводила тактико-теоретические занятия. Лето, жара, в помещении душно, и мы собрались на лужайке, на краю аэродрома. Вдруг в небе появляются Гриша Берелидзе, ведущий, и Лева, ведомый. А на них насели двенадцать “сейберюг”. Нашим заходить на посадку нельзя: наверняка собьют, и они начали крутить у нас над головами, увертываться. Боеприпасов у них нет, горючка на исходе – после боя возвращались. Американцы же очень охотились за нашими при посадке. Дежурили в небе, в сторонке, выслеживали. И вот Лева мелькнул над нами, опять взмыл, но пока шел вниз, успел рассмотреть нас, понял, ради чего собрались. Занятия-то у нас одинаковые. И вот (мы сами не слышали, нам потом рассказывал руководитель полетов) Лева передает по связи: “Ухожу от огня, значит, так”, и опять – мертвую петлю, хотя и высота небольшая. А колесо необходимо, на дуге трудно упредить, пуля же идет по прямой, и “сейбры” ему “в хвост” норовят зайти, бьют из пушек, из пулеметов, так что около нас зеленая лужайка от разрывов черной землей закудрявилась. Мы – врассыпную, но тут взлетело несколько наших на выручку… Потом у нас долго вспоминали, как Лева к теории добавил нам практику: “Ухожу от огня, значит, так…” Мы его звали Василием Теркиным».

Укрощал «сейбров (F–86)» капитан Колесников за штурвалом знаменитого МиГ–15. За ним числится один подтвержденный сбитый американский самолет и еще один фактически уничтоженный, но не зафиксированный документально. За участие в Корейской войне Колесникова награждают орденом Красной Звезды. В перерывах между боевыми вылетами Колесников продолжает писать. После возвращения летчик поступает учиться на факультет русского языка и литературы местного педагогического института. Скорее всего, мать сумела передать Льву слова Фадеева о недостатке культуры и кругозора. Учтя все замечания и поняв, как «не надо», что в литературе не менее важно, молодой автор сел писать свою первую настоящую книгу. В рабочей тетради появляется запись: «Автор дома, впечатлений набрался, работа продолжается».

Для написания своей первой книги Колесников использует воспоминания о годах учебы в авиационной школе. Рукопись получила название «Тайна Темир-Тепе». Ее первая часть увидела свет в альманахе «Советское Приморье» в 1955 году. Полный вариант романа вышел через два года в издательстве «Молодая гвардия» в серии «Библиотека научной фантастики и приключений». Книга имела подзаголовок «Повесть из жизни авиаторов». Фадеев не успел дать ей оценку, 13 мая 1956 года он трагически уходит из жизни. Без сомнения, он нашел бы, за что сделать своему крестнику строгий выговор, а за что сдержанно похвалить.

В любом случае состоялся полноценный писательский дебют. Сразу хочется отметить удачу молодого автора: он сумел достаточно органично соединить «производственный роман» со шпионским. Говоря о «производственном» романе, я имею в виду линию, связанную с учебой в летном училище молодых ребят – спортивного, несколько неуверенного в себе Валентина Высокова, молчаливого Бориса Капустина, надежного Сергея Козлова и бедового, но верного в дружбе Саньки Шумова. Друзья подобрались, как нетрудно заметить, по мушкетерскому принципу. Время испытывает их на прочность, проверяет на честность, взаимовыручку, храбрость. Понятно, что училище, готовящее высококлассных летчиков, притягивает внимание немецкой разведки. Активизируется вражеская агентурная сеть:

«Торговый инспектор Иван Сергеевич Зудин очень опытный и ценный работник. Немало всяких прохвостов схватил он за руку и вывел на чистую воду, многим торговым организациям помог наладить работу.

Но у Ивана Сергеевича не только деловой авторитет, его знают и как веселого, компанейского человека. Несмотря на солидный возраст (Ивану Сергеевичу было далеко за сорок), он сохранил интересную внешность: худощавый, высокий брюнет, нос с горбинкой, энергичный подбородок, веселые, с огоньком глаза. Многие находили, что он напоминает Мефистофеля. Мы думаем, что это сходство с дьяволом только внешнее: по глазам, по ястребиному профилю да по острой черной бородке. А по существу какой он Мефистофель? Добродушнейший человек…»

Многоточие, как понимает читатель, поставлено не просто так. Зудин отправляется к единоличнику Ляйляк-баю и передает ему «привет из прошлого». Под ветвями старого карагача под чай и восточные сладости неторопливо течет беседа. Выясняется, что мирный дехканин когда-то был «краснобородым» – одним из лидеров басмачей. Но оказывается, что и «краснобородому» есть что вспомнить относительно прошлого «добродушнейшего человека»:

«Мой гость рассказал интересную сказку о краснобородом. Я тоже могу рассказать кое-что из жизни этого человека… Судьба забросила его за скалистый Гиндукуш, в Читраль. Там он вел деловой разговор с командиром английского отряда. Помощником у англичанина был в то время еще молодой человек, также называвший себя англичанином. У краснобородого отличная память. Хотя он и не имел с ним никакого дела, он запомнил его глаза, резкие брови, горбатый нос, сильно выдающийся вперед подбородок и высокую фигуру. Встретив того человека, краснобородый джигит узнал бы его даже в том случае, если бы он отпустил такую, как у вас, бороду и превратился бы из англичанина в русского, как когда-то превращался в англичанина из немца…»

Так несколькими штрихами Колесникову удалось показать сложную картину геополитической борьбы на просторах Средней Азии, куда с не самыми лучшими намерениями всегда пытались зайти игроки из разных частей мира. После «обмена воспоминаниями» собеседники переходят к конкретному, предметному разговору, связанному с возможностью нанести удар по авиационной школе. Вскоре в результате нарушения техники безопасности гибнет опытный экипаж вместе с самолетом. Чтобы меня не обвиняли в том, что сегодня называется иноземным словом «спойлер», скажу, что один из «козырей» автор открывает только в динамичном, наполненном действием финале. Он у Колесникова особенно удался. Вспоминая упрек Фадеева в стремлении к развлекательности, читателю стоит похвалить молодого писателя за следование своему темпераменту, позволившему не скатиться в прямолинейное морализаторство. Именно дух чистого приключения, азарт погони и победы над хитрым и коварным врагом привлекал и привлекает внимание к жанру шпионского романа.

В августе 1960 года Колесникова в звании майора увольняют из армии. Он остается в Сталинграде. Там он два года служил летчиком-инструктором в Качинском Краснознаменном высшем военном училище летчиков имени А.Ф. Мясникова. Шло хрущевское сокращение армии, приведшее к тому, что многие опытные и перспективные офицеры оказались никому не нужными. Колесникову было несколько проще по сравнению с другими уволенными. Он знал, чем будет заниматься, сняв военную форму. В 1965 году его принимают в Союз писателей. Впереди были два десятилетия жизни, книги и небо, о котором Лев Колесников всегда помнил и писал.

Михаил Хлебников, канд. философских наук

Пролог

Был конец июня 1941 года. В небольшом провинциальном городке на западе Белоруссии отчетливо слышались раскаты орудийной стрельбы, а в небе с нудным завыванием шли немецкие армады. Все жители города так или иначе уже решили свою судьбу: одни эвакуировались на Восток, другие ушли в леса, третьи готовили себя к подпольной работе. Были и такие, которые растерялись и со страхом ждали дальнейших событий. К таким относилась и Фаина Янковская, молодая девица, служащая одного небольшого предприятия. За несколько лет до войны она осталась сиротой, воспитывалась в детском доме, но с коллективом не срослась. Окончив школу, стала работать, но и тут держалась особняком. Подруга у нее была одна – полная ей противоположность, веселая, подвижная Зина Коваленко. Почему они подружились, трудно сказать. Зина объясняла это так:

– Я к Файке бегаю остывать. Как сотворю что-нибудь сногсшибательное, аж самой страшно, – так к Файке. Петьку прошлый раз скотом назвала, а потом всю ночь плакала. Теперь-то помирились, всем можно рассказать, а тогда – кому расскажешь? Только Фаине. Могила. Не то что мы, сороки. Вот за это я ее и люблю… А что она такая замкнутая да неподвижная – это с ней пройдет. Вот случится с ней что-нибудь сногсшибательное, она и проснется…

Но ее не разбудила даже война.

Зина загорелась сразу. Вид у нее был такой, будто она была рада случившемуся. В первый же день войны на Зине оказались гимнастерка с широким ремнем и крепкие сапоги. Где и что как достала – известно одному богу. Впрочем, возможно, она нарядилась в костюм брата-офицера, которого срочно вызвали из отпуска в часть… На второй день войны Зина раздобыла себе финский нож, а вскоре и браунинг. С утра до вечера она бегала по городским организациям, о чем-то хлопотала, шумела, выкрикивая фамилии Щорса, Лазо и даже Гарибальди. По всему было видно – она готовилась стать партизанкой. Сегодня утром она вихрем ворвалась к Фаине. На лице улыбка, глаза блестят.

– Фаинка!

И… осеклась. Фаина, ссутулившись, сидела в своей маленькой полутемной комнатке и тупо смотрела в стену перед собой.

Зина подсела к ней, заговорила. В голосе были досада, недоумение и жалость.

– Фая, что ж это ты, а? Такие события, а ты… Выше голову! Не робей. Пойдем с нами. Я тебя с такими ребятами познакомлю, дух захватит. Мы такое будем творить! Помнишь Мишку? Ну тот, что меня Зинкой-резинкой дразнил, когда я маленькой была… Во парень! Не хуже моего Петьки.

Фаина только головой покачала и, как всегда, сказала тихим голосом:

– Куда уж мне… Слабая я. Ведь страшно…

– А тут, под фашистами, не страшно? – Зина разгорячилась еще больше. – Лучше умереть стоя, чем жить на коленях!

Фаина опять покачала головой и больше ничего не сказала.

– Ты хоть эвакуироваться-то думаешь?

– Не знаю, Зина. Куда, к кому мне ехать? В Средней Азии дядя есть, да он какой-то важный работник, разве ему до меня? Нет уж, будь что будет…

Зина ушла, а Фаина стала собираться на работу.

В конторе было пусто. Окна раскрыты, по комнатам, шурша бумагами, гулял сквозняк. Все эвакуировались. Видать, так спешили, что к Фаине никто не зашел. А может быть, было уже известно, что она решила остаться…

Дома Фаину ждал сюрприз. У ворот стоял запыленный газик, а рядом прохаживались два молодых человека. При ее приближении они переглянулись.

– Вы Фаина Янковская? – спросил один.

– Я…

– Ваш дядя, Антон Фомич Янковский, прислал нам телеграмму с просьбой помочь вам уехать к нему. Вот, пожалуйста…

Фаина взяла телеграмму, прочла: «Товарищ Галюк, прошу обеспечить эвакуацию моей племянницы Фаины Янковской…» Дальше следовал подробный адрес Фаины.

Девушка не успела раскрыть рот, чтобы спросить, кто они, эти молодые люди, почему Антон Фомич обратился к ним с просьбой, почему не телеграфировал ей, как незнакомцы заговорили оба враз:

– Подробности, товарищ Янковская, потом…

– Сейчас дорога каждая минута!

– Берите только документы и самое необходимое из вещей. Ваш дядя человек обеспеченный, будете как у Христа за пазухой.

– Быстрей, быстрей!

Фаина торопливо вошла в комнату, беглым взглядом окинула ее. «Что взять?» Жила она скромно. Кушетка, маленький столик, два стула. Шифоньером служило сооружение из трех палок, обтянутых пестрым ситцем. Подумав немного, взяла со столика фотографию матери и вышла на крыльцо.

– Я готова, – объявила она.

– Без вещей? Вот и молодчина!

Проворно ее усадили в машину и тотчас тронулись. По пути заезжали в какое-то учреждение, где что-то делали с паспортом Фаины, брали для нее какие-то справки. В этом учреждении все торопились, ругались – какие еще справки? Эвакуация! Но спутники Фаины были настойчивы. Сама Фаина выразила сомнение: стоит ли возиться с этими бумажками? Зачем они в такое время? Спутники ей объяснили, что документы потребуются в дороге, и, проявив настойчивость, получили в учреждении все необходимые бумаги на имя Фаины. Снова все уселись в машину и минут через десять были уже за городом.

Тот, что сидел рядом, объяснил Фаине: ее везут на соседнюю железнодорожную станцию, где легче будет сесть на поезд…

Машина шла по узкой лесной дороге. Кругом зелень и тишина, и Фаина обрела душевное спокойствие. Вот какие превратности в жизни! Еще час назад она не знала, как быть, что делать, а теперь едет к поезду… Есть все же хорошие люди! Она смотрела на стриженый затылок водителя, на мелькающие древесные стволы, на ухмыляющегося чему-то соседа и благодарно думала о своем дяде. В семье он слыл черствым человеком, а вот в трудную минуту вспомнил о ней… Пыталась представить встречу с дядей в далекой Средней Азии. Она почти не помнила его, так как рассталась с ним, когда была еще совсем маленькой. «Видимо, мама была не права, когда говорила о дяде, что он черствый и бессердечный. Вспомнил вот, позаботился…»

Глава первая

1

Если бы лейтенант Ершов предвидел, что его опоздание к поезду, с которым прибывало молодое пополнение для школы пилотов, послужит первым звеном в цепи многих печальных событий, он не стал бы ждать машину, а за час раньше примчался бы на вокзал пешком. Подумаешь, расстояние – шесть километров! Но где ж ему было предугадать то, что потом случилось? Получив приказание, он зашел в автопарк и справился, можно ли получить машину для поездки на вокзал. Машину обещали. Весело взглянув на Ершова, молодой шофер сказал:

– Один момент, товарищ лейтенант. Подзаправимся – и в путь.

– Не опоздаем?

– Что вы! За двадцать минут там будем. Еще и покурим на перроне, пока поезд подойдет.

Успокоенный лейтенант взобрался по стремянке на лабаз, под которым стояли машины, и с этой высоты стал обозревать окрестности.

Школа пилотов располагалась в одном из типичных для Средней Азии районов. В лучах знойного июльского солнца сверкали снежные вершины гор. Там, где лучи падали отвесно, снег был ослепительно-белый, а с теневой стороны – голубовато-зеленый. Переход от снегов к открытым скалам почти никогда не виден: его закрывает пояс клубящихся облаков. Под облаками синеют леса, местами их прорезают бурные, стремительные, седые от пены потоки. Ближе к подножью горы пологие. Вокруг степь, переходящая в песчаную пустыню с барханами, какие Ершов раньше видел лишь на картинках. На картинках красиво, а в жизни печально, и смотреть не хотелось. Воздух дрожал от зноя, рождая в своих струях обманчивые миражи. В цепких колючках прятались вараны – огромные ящерицы; скользили, блестя чешуей, змеи; высоко в небе кружились пернатые хищники.

К пескам Ершов остался равнодушен, но вид, открывающийся взору в сторону гор, вызвал восхищение. Здесь было много воды, а вода в Средней Азии – это жизнь. Бурные реки, сбегая с гор, растекались по паутине арыков – многочисленных небольших искусственных каналов. Они орошали поля, пышные сады, где зрели фрукты.

Гарнизон школы пилотов размещался рядом с широкой автострадой, обсаженной тополями. Тенистым коридором автострада шла до города. В густой сочной зелени садов белые стены домиков казались особенно нарядными. Блестели окна, блестела вода в арыках и водоемах, блестел снег на горных вершинах, серебрились взъерошенные движением воздуха листья тополей. Вместе с ароматом садов переменчивый ветер нес то горную прохладу, то зной пустыни…

Заглядевшись, Ершов забылся. Автомобильный гудок вернул его к действительности. Он поспешно взглянул на часы – до прихода поезда оставалось пятнадцать минут.

– Успеем, – снова успокоил его шофер.

Но только отъехали от гаража, мотор зачихал, закашлял и окончательно заглох. Шофер чертыхнулся и полез под капот искать «пропавшую искру», а взбешенный лейтенант, выпрыгнув из машины, чуть не бегом кинулся по шоссе к городу. С ужасом он поглядывал на неумолимые стрелки часов. Безнадежно опоздал…

Что же произошло с новичками, которые, сойдя на перрон, не нашли тут представителя школы?

2

Их прибыло человек двадцать. Старшиной группы был долговязый, худощавый парень, чем-то похожий на Маяковского. Это сходство усиливалось явным подражанием парня великому поэту. Фамилия его была Зубров, но прибывшие почему-то называли его не по фамилии и не «товарищ старшина», а «товарищ студент». Прозвище было дано ему неслучайно: Всеволод Зубров был призван в армию и направлен в летную школу со второго курса института. Это «возвышало» его над остальными курсантами и по образованию, и по возрасту и, видимо, было учтено в военкомате, когда его назначали старшим группы. Учли, наверное, и не по летам серьезный вид его.

Быть старшим в разношерстной группе будущих курсантов не так-то просто. А молодые, горячие, озорные, непривычные к военной дисциплине, едва знакомые с уставом, они неохотно подчинялись командам человека без всяких знаков различия. В дороге многие из них уже ссорились с Зубровым, а когда вышли на перрон и не нашли представителя школы, в команде начался полный разброд. Каждый высказывал свои предложения, считая их наилучшими. Большинство сходилось на том, что надо пока «пошататься по городу» и в школу не спешить.

– Последний день в штатском ходим, – сказал один, – а уж потом как наденешь форму, черта лысого выглянешь из школы без увольнительной. Мне брат писал из армии…

Другие дружно его поддержали.

– Товарищи, – возражал Зубров, – ведь война, какие же теперь развлечения?

Его подняли на смех.

– Навоюемся, успеем!

Зубров рассердился и хотел уже крикнуть «прекратить разговоры!», как кто-то предупредил его:

– Глядите, вон, наверно, из школы!

От вокзала к группе будущих курсантов шли два человека. Один был в военной форме. На голубых петлицах его гимнастерки по одному треугольнику. Это был стройный, широкоплечий, с тонкой талией и выпуклой грудью красивый грузин. Глаза большие, с длинными, как у девушки, ресницами, смотрели добродушно и, пожалуй, сонно; движения неторопливые, даже вялые. Его спутник в штатском по своей подвижности был полной противоположностью. То и дело забегал вперед, что-то нашептывая, размахивая руками и бросая косые взгляды из-под сросшихся черных бровей в сторону новичков. Маленькая кепочка едва прикрывала короткий темный чубчик, челочкой свесившийся к левому глазу. Полосатая морская тельняшка плотно обтягивала его худую гибкую фигурку. Походка у него была какая-то вихляющаяся, широкие с бахромой внизу брюки мели пыль.