Агентство особого назначения

Выйдя после беседы на крыльцо управления, я увидел ярко светившее солнце, пронзительно голубое небо, спешащих по своим делам прохожих и почувствовал непреодолимое желание продемонстрировать окружающим свою причастность к наследникам железного Феликса, а в качестве подтверждения этой причастности – ощутил потребность срочно разгласить какие-нибудь сведения. Но мудрость кадровиков как раз и заключалась в том, что, отобрав у меня подписку о неразглашении, никаких сведений мне взамен не дали.

Первую половину десятого класса я проходил проверки, собирал характеристики, искал свидетельства о рождении своих родителей (отец, родившийся за год до начала войны, вообще не помнил, было ли оно у него, зато у мамы свидетельство было в полном порядке… правда, написанное на таджикском языке, что вызвало оживление у кадровиков, попытавшихся его перевести).

Единственное, что меня смущало – поступать мне предлагалось на технический факультет. На тот момент в Вышке было десять факультетов, но только на один из них, занимавшийся подготовкой специалистов в области радиоэлектронной разведки, специальной связи и шифрования, к сдаче вступительных экзаменов допускались выпускники средних школ. Для поступления на остальные факультеты в обязательном порядке требовалось прохождение срочной службы в рядах Советской Армии. Мои сомнения развеял кадровик, заявивший, что главное – поступить, а после окончания первого курса я смогу перевестись на другой факультет. Как мне стало известно позже, такой перевод курсанта с одного факультета на другой теоретически был возможен… правда, только при условии, что отец курсанта работал в этой же системе и носил, как минимум, генеральские погоны.

Третью четверть выпускного года сильная половина нашего класса появлялась на занятиях эпизодически, проводя большую часть учебного времени в военкоматах и на медицинских комиссиях. Десять из двенадцати моих одноклассников решили продолжить свое дальнейшее обучение в военных училищах. Объяснение этому было самое простое – все мы были офицерскими детьми и не представляли себе какой-либо иной судьбы.

Кроме того, самым ярким впечатлением середины лета для нашего города был выпуск офицеров трех военных училищ – красивая парадная форма цвета морской волны, счастливые лица молодых лейтенантов и их родных, море цветов, прощание со знаменем училища, прохождение торжественным маршем с обязательным подбрасыванием в воздух монет – все это агитировало за военную службу лучше всяких лекций и плакатов. Выпускные вечерние банкеты новоиспеченных офицеров с шумными ночными гуляниями по центру города и плавающие поутру в фонтане фуражки никак не ассоциировались с тяготами и лишениями воинской службы. И только после сдачи вступительных экзаменов и прохождения мандатной комиссии, когда абитуриент переходил в статус курсанта, он начинал понимать, что до красивого парадного мундира с лейтенантскими погонами пройдет четыре или пять очень нелегких лет.

И вот позади школьные экзамены, выпускной вечер с вручением аттестатов, встреча рассвета над великой русской рекой и прощание с одноклассниками. Уже на следующий день скорый поезд «Средневолжск – Москва» уносил меня в стольный град, где должна была осуществиться мечта всей моей жизни.

Перед отъездом кадровики дали подробное объяснение, как следует добираться до места сдачи экзаменов, которое напоминало шифровку из шпионского детектива. После прибытия на Казанский вокзал я должен был спуститься в метро и доехать с несколькими пересадками до станции «Измайлово», где на конечной остановке сесть в автобус с номером маршрута «25С», причем номер должен быть обязательно красного цвета. На автобусе следовало проехать пять остановок и выйти на шестой с названием «Союзмашпроект», а затем – перейти на другую сторону дороги и пройти вперед 300 метров до железных ворот.

Добросовестно исполнив наставление, я оказался перед воротами воинской части, где уже находились несколько парней моего возраста. В здании КПП двое военнослужащих с погонами сержантов подвергали прибывших абитуриентов тщательному досмотру, в результате которого обнаруженные в их вещах продукты, как магазинные, так и домашние, незамедлительно перекочевывали в … мусорное ведро. Цель такого «варварства» мне стала ясна позднее. Командование части страховалось от возможного рода заболеваний, связанных с употреблением непроверенных продуктов.

В то время, когда мои одноклассники, сдававшие вступительные экзамены в военные училища, жили в двадцатиместных палатках на полигонах и питались из полевой кухни, нашу абитуру разместили в четырехместных комнатах, расположенных в двухэтажных деревянных зданиях, стоявших в сосновом бору, где и расположилась воинская часть. Соседи по комнате, питание, условия проживания и окружающая природа мне очень понравились.

В то время я еще не представлял себе, в каком легендарном месте я нахожусь. Этот объект был создан в 1938 году по личному распоряжению Сталина в качестве Школы особого назначения, ежегодно готовившей тридцать курсантов для последующей работы в качестве сотрудников внешней разведки. Среди чекистов это учебное заведение стало именоваться «Школа № 101», впоследствии реорганизованная в Краснознаменный Институт КГБ имени Андропова.

С 1970 года на базе этого объекта были организованы курсы усовершенствования офицерского состава (КУОС) КГБ СССР, бойцы которых штурмовали дворец Амина в Кабуле, и на базе которых было создано знаменитое подразделение «Вымпел».

Ни в какие наряды и караулы нас, разумеется, не ставили, все наше время посвящалось подготовке к первому экзамену. Сильное впечатление произвела консультация, где бравый майор с казацкими усами применял неведомую мне доселе методику подготовки, при которой после каждой рассмотренной теоремы он рассказывал анекдот. Результат этой новации не замедлил сказаться во время экзамена, когда я с ужасом осознал, что помню все рассказанные майором анекдоты, чего нельзя сказать о теоремах. Стоило также отметить, что основной контингент абитуриентов нашего факультета составляли золотые медалисты и победители всякого рода физических и математических олимпиад.

Так как конкурс на этот факультет в учебном заведении составлял семь человек на одно место, то уже на следующий день после оглашения результатов первого экзамена шестеро из семерых (в число которых, разумеется, попал и я) паковали чемоданы и готовились к отъезду в родные пенаты, а наши более удачливые «коллеги по абитуре» вовсю обсуждали планы создания на курсе вокально-инструментального ансамбля и секции каратэ.

Вернувшись в родной город, я посетил отдел кадров Управления, отдал предписание и проездные документы, а потом выслушал слова сочувствия, узнав, что в этом году у меня не было никаких шансов на поступление. Кадровикам, по их словам, изначально было непонятно, как меня вообще допустили к вступительным экзаменам из-за моего возраста. После этого короткого монолога я получил предложение повторить попытку поступления в следующем году. Позиция куратора была вполне объяснима – ему не надо было искать нового кандидата, вполне достаточно обновить результаты проверки на меня. Услышав мое решительное «да», майор предложил мне не терять напрасно целый год и попробовать поступить в какой-либо из институтов, расположенных в нашем городе, благо сроки сдачи вступительных экзаменов это еще позволяли, а после окончания первого курса забрать документы и отправиться на новое покорение столицы.

Поясню по поводу возраста. Родился я в конце октября и в школу пошел с шести лет. По действовавшим в то время правилам, абитуриенту, допущенному к сдаче вступительных экзаменов в военное училище, должно было исполниться 17 лет не позднее 1 сентября, так как именно в начале сентября курсанты-первокурсники принимали воинскую присягу. Если семнадцатилетие абитуриента, как у меня, приходилось на более позднюю дату, то к экзаменам его могли допустить только с разрешения начальника училища.

Еще в десятом классе параллельно с оформлением в спецшколу, я решил попытать удачи и написал письмо на имя начальника одного из пограничных училищ с просьбой, в качестве исключения, допустить меня к сдаче вступительных экзаменов. Ответ не заставил себя долго ждать. Вежливый и принципиальный начальник в звании генерал-майора лаконично сообщил мне, что не может удовлетворить мою просьбу и высказал пожелание видеть меня в качестве абитуриента на следующий год.

Кстати, мой одноклассник, у которого день рождения был вообще в ноябре, написал такое же письмо начальнику одного из военных училищ нашего города. В ответном письме он узнал, что, оказывается, училище с радостью и нетерпением ждет его для сдачи экзаменов и надеется впоследствии видеть в числе своих курсантов. То ли генерал сильно проникся симпатией к патриотическим чувствам автора письма, то ли вовремя вспомнил, что отец одноклассника руководит одной из кафедр этого училища в звании полковника – остается только гадать.

Вернувшись после беседы с кадровиками домой и сообщив родителям о своих планах на ближайший год, я сел и задумался, перебирая в памяти названия высших учебных заведений своего города.

Если отбросить три военных училища, то для выбора оставались три института – педагогический, политехнический и сельскохозяйственный.

Последний был отвергнут сразу по двум причинам – полное отсутствие интереса к сельскому хозяйству и отдаленность расположения (институт располагался на другом берегу Волги за пределами города).

Педагогический институт, напротив, был расположен в самом центре города и находился в красивом и относительно новом здании, построенном, как и многое в нашем городе, к столетию вождя мирового пролетариата, но последующая педагогическая деятельность, пусть даже и в призрачной перспективе, меня не привлекала.

Методом исключения был выбран политех. Большим плюсом было его месторасположение – одна трамвайная остановка от моего дома. К минусам относилась полная неясность с выбором специальности. В главном корпусе мне попалась на глаза доска объявлений, из которой стало ясно, что в институте существуют четыре факультета. Перечитывая их названия, я решил остановить свой выбор на радиотехническом, справедливо рассудив, что если родители после африканской командировки привезли кассетный магнитофон фирмы «Грюндиг», то у меня есть основание считать себя причастным к радиотехнике.

Сдав по эксперименту два экзамена и набрав необходимые 9 баллов из 10 возможных, я стал полноценным студентом. Первый семестр пролетел весело и незаметно – первая любовь, создание факультетского ВИА, возможность посещать лекции в зависимости от желания, короче, как в старой студенческой песне – «живут студенты весело от сессии до сессии…». В конце декабря как-то неожиданно эта сессия и нарисовалась. Тут мне в полной мере довелось ощутить разницу между школой и институтом. Мобилизовав все свои внутренние ресурсы, сессию я все-таки умудрился не завалить, получив все зачеты и сдав два экзамена на «хорошо» и два – на «удовлетворительно».

После сессии начались каникулы и наступила первая суббота февраля – вечер встречи выпускников в родной школе. Не пойти было невозможно – в первый год после окончания школы, как правило, приходили практически все, кто остался в городе. Одноклассники пришли в парадной курсантской форме, кто-то уже с лычками младшего сержанта на погонах, и произвели неизгладимое впечатление на окружающих. Мой школьный друг Михаил приехал из далёкого украинского города в курсантской форме с голубыми погонами и авиационными эмблемами и стал, практически, звездой вечера.

В актовом зале завуч, широко улыбаясь, вызвала меня на сцену и попросила рассказать аудитории о своих успехах.

Мне пришлось нацепить на лицо радостное выражение и доложить присутствующим, что учусь на первом курсе политехнического института по специальности инженер-радиотехник.

— Вот! – торжествующе заметила завуч сидящим в зале – и в школе учился на пятерки, и в институт поступил с первой попытки, да еще на такую сложную специальность. Сессию сдал? – по-отечески (или скорее по-матерински) продолжила она допрос.

- Сдал – гордо ответил я

- Как сдал? На какие оценки? - не унималась завуч.

Учитывая, что в школе я действительно учился на пятерки, сообщать правду о своих «успехах» в первую сессию – значило практически подорвать авторитет советской образовательной системы. Пришлось прибегнуть к отработанному способу: «мы не врем – мы просто правильно расставляем акценты».

- Сдал сессию нормально, - в моем голосе звучал оптимизм и уверенность в своих силах, - всего две четверки.

- Молодец! – восхитилась завуч и требовательно продолжила – А летнюю сессию сможешь сдать вообще без четверок?

- Приложу максимум усилий, - громко заверил я аудиторию, понимая всю двусмысленность данного обещания и прикидывая про себя, что если все пойдет по плану, то летнюю сессию мои однокурсники будут сдавать уже без меня.

Во втором семестре дел было невпроворот. Осознав свои ошибки, я решил более не манкировать занятиями, старательно посещал лекции, семинары и практикумы, при этом параллельно проходил медицинские комиссии, собирал справки и характеристики. Причем подписи под характеристиками мне удавалось получать достаточно легко, пока очередь не дошла до декана. Доброжелательно улыбаясь, тот выслушал мою просьбу, уточнил, для какого ведомства предназначен этот документ, а потом, уяснив мои планы, громко и гневно стал выговаривать мне, что таким дезертирам, как я, он выдаст характеристику, с которой меня не возьмут даже в военно-строительные части (куда в то время брали со справками о судимости).

Спасли положение кадровики Управления, организовавшие мне прием у ректора института, который, доброжелательно улыбаясь, подписал все необходимые документы и предложил, в случае неудачного поступления, вернуться обратно и продолжить учебу в институте.

Перед летней сессией я под расписку забрал из институтского отдела кадров оригинал своего аттестата (якобы для снятия копии), попрощался с однокурсниками, промолвив со слезой в голосе, что учиться с ними было очень комфортно и интересно. После чего добавил нарочито-построжавшим тоном об интересах Родины, требующих моего присутствия в другом месте, и присовокупил, что вряд ли нам доведется еще когда-нибудь увидеться, но если через десять-пятнадцать лет они случайно встретят меня на улицах Парижа или Лондона, то не стоит бросаться ко мне на шею с криками «Серега, привет! Как дела?», а лучше просто индифферентно пройти мимо.

На следующий день поезд вновь уносил меня в Москву. Пройдя знакомым маршрутом (метро, автобус, КПП), я вошел на территорию воинской части в качестве старожила, знающего местные порядки и месторасположение офицерского кафе, куда мы тайком бегали за продуктами. Далее все происходило по отработанной схеме – консультация с теоремами и анекдотами, первый экзамен с результатом, аналогичным прошлогоднему, сбор вещей и обратная дорога домой.

Через неделю мое появление на пороге учебной аудитории было встречено ироничными улыбками однокурсников, предложивших не терять время на рассказы о заграничных перспективах и присоединиться к сдаче летней сессии.

Попытать счастья на следующий год куратор мне уже предлагать не стал, заметив, что все что ни делается – делается к лучшему. Из последующей беседы я уяснил, что если за время учебы мои планы не претерпят изменений, то после успешного окончания института мне следует поработать 2–3 года по специальности, зарекомендовать себя в качестве хорошего специалиста, и после этого у меня появится возможность вновь поехать на учебу, но уже не на пять лет, а на полтора или два года с последующим назначением на должность оперативного сотрудника.

Оставшиеся студенческие годы у меня получилось прожить максимально интересно: поездки на туристические слеты и работа в стройотрядах, сплав по рекам на катамаране, увлечение бардовской песней с периодическим посещением концертов и фестивалей. На третьем курсе я решил освоить гитару и примерно через две недели уже подбирал аккорды любых песен исключительно на слух. Такая легкость объяснялась наличием за спиной семилетнего стажа обучения по классу скрипки. Справедливости ради стоит отметить, что талантом и старательностью в музыкальной школе я не отличался. Самым запомнившимся впечатлением музыкального детства были полные страдания глаза моего преподавателя и его едва различимый шепот: «Тихий ужас!», в тот момент, когда мне удавалось удачно (по моему мнению) исполнить отрывок из концерта Вивальди.

Почему я попал именно на класс скрипки, хочу рассказать чуть подробнее. Сдавая вступительные экзамены в музыкальную школу на специальность «фортепиано», я добросовестно отработал обязательную программу – повторил ритм, который мне отстучали, определил количество звучащих нот, пропел музыкальную фразу, а затем исполнил один куплет из заранее подготовленной песни. Причем, если остальные кандидаты звонкими голосами выводили куплеты про Чебурашку или голубой вагон, то я сразил приемную комиссию словами песни, которую неоднократно слышал на одной из многочисленных пластинок, обитавших в нашем доме – «… все прошло, ты не моя и на берег не придешь, молча моет тополя, горький, как слезы, дождь…». Обалдевшие от такого репертуара преподаватели музыкальной школы, недолго посовещавшись, решили позаботиться о моей нравственности и отправили меня осваивать скрипку, справедливо полагая, что аккомпанируя себе на фортепиано, я смогу исполнять любую пошлятину, но вот одновременно играть на скрипке и петь пока не удавалось никому.

Понятно, что вершин таланта Ростроповича или Ойстраха достичь не удалось, но никаких огорчений у меня по этому поводу не наблюдается. Зато теперь я неплохо играю на гитаре, знаю много песен и при наступлении тяжелых времен могу смело зарабатывать на жизнь гастролями в пригородных поездах.

При этом мне еще хватало времени и сил писать курсовые проекты, сдавать зачеты и экзамены по техническим дисциплинам, хотя я всегда считал себя гуманитарием. Получение на экзамене очередной четверки или тройки меня не ввергало в пессимизм, ибо я полностью был согласен с популярным студенческим выражением, что лучше иметь синий диплом и красное лицо, нежели наоборот.

На третьем курсе судьба совершенно неожиданно забросила меня в уголовный розыск, где я был оформлен в качестве внештатного инспектора. Помог в этом приятель, чей старший брат трудился оперуполномоченным в Центральном РОВД. Один из его коллег согласился взять меня в качестве внештатного сотрудника, и до сегодняшнего дня я благодарен ему за неоценимый опыт, полученный под его руководством. Это руководство заключалось в том, что капитан старался лишний раз не выходить из кабинета и на опросы свидетелей и потерпевших отправлял меня. На мои робкие просьбы оформить мне удостоверение он неизменно отвечал, что бланков пока нет, и предлагал распечатать его на листе формата А4 с подписями и печатями, как у чекистов в первые годы революции, при этом неизменно добавляя, что с револьверами системы Наган сейчас тоже напряженка. Поэтому пришлось учиться общаться с людьми таким образом, чтобы у них не возникало потребности интересоваться моими документами.

Честно говоря, первый год работы в уголовном розыске серьезно скорректировал мои впечатления, навеянные сериалом «Следствие ведут знатоки». В реальности все оказалось более прозаично и менее романтично. Во время одного из дежурств, когда надо было срочно выезжать на место преступления, оперативный дежурный широким жестом предоставил в наше распоряжение автомобиль, выделенный по графику одним из строительных управлений. Выйдя на крыльцо, я с удивлением увидел стоящий на площадке автокран. Напомнив мне о субординации, инспектор залез на пассажирское место, а меня отправил в кабину крановщика. На все робкие возражения водителя о возможном нарушении требований охраны труда мой наставник жестко отвечал, что техника безопасности при производстве строительных работ в деятельности правоохранительных органов не применяется и советовал прибавить газу. Я же, сидя в раскачивающейся на ходу кабине крановщика, рассматривал проезжающие машины и безуспешно пытался решить логическую задачу – как рассадить тройку Знатоков (следователя Знаменского, инспектора Томина и эксперта Зинаиду Кибрит) в автокране. И все же, несмотря на несовпадение реальности с кинематографической версией, мне повезло пройти очень хорошую школу.

На четвертом курсе института один из друзей, успевший стать секретарем факультетского комитета комсомола и знавший о моих дальнейших планах, предложил мне заняться общественной работой и воссоздать на факультете существовавший когда-то оперативный комсомольский отряд. Немного поразмыслив, я решил, что это может быть дополнительным вкладом в копилку моей мечты и согласился. Уже через неделю в холле второго этажа около стенда с расписаниями занятий висел плакат, нарисованный моим однокурсником. На большом листе ватмана в черно-белой гамме был изображен переулок, освещенный одиноким фонарем, убегающий преступник с ножом в руке и раненый парень, сидящий на тротуаре. Текст на плакате предлагал желающим интересную деятельность в оперативном отряде.

Старшекурсники предсказуемо не отреагировали, занятые своими делами, зато валом повалили студенты первого и второго курсов, в том числе и несколько человек, прошедших службу в армии.

Глава третья. Экскурс в прошлое. Отряд.

…Одна для меня в этой буче отрада:

Седую былинку смахнувши с лица,

Боец не заметил потери отряда

И «Яблочко» - песню допел до конца…

Юрий Панюшкин

- Добрый вечер, - вежливо улыбаясь, поприветствовал я дежурную по этажу, - хотя… - мой взгляд остановился на часах, висевших над ее столиком и показывающих без четверти полночь, - скорее доброй ночи. Как обстановка на этаже, есть какие-то проблемы?

- Добрый вечер, все нормально, - стильно одетая женщина лет тридцати пяти просто-таки лучилась доброжелательством, - на этаже тишина, никто не буянит. И все благодаря вам, - она решила, что комплимент в наш адрес явно не будет лишним.

- Так это просто замечательно, - вступил в разговор мой напарник Алексей, с которым мы проводили вечерний обход по гостинице, - посторонние в номерах есть?

- Нет, конечно, - дежурная округлила максимально честные глаза и продолжила, - как и положено – после одиннадцати вечера никого кроме жильцов в номере быть не должно. У нас с этим строго, - зачем-то добавила она и выжидательно посмотрела на нас, видимо, надеясь услышать слова одобрения.

Мы согласно покивали головами, как бы соглашаясь с полученной информацией, после чего Алексей, снял с пояса рацию и запросил:

- Валера, в какой именно номер зашла гостья?

- В люкс номер 1215, двадцать пять минут назад, - ответил сквозь треск помех невидимый Валера.

- Давайте-ка пройдем к этому номеру и проверим, - предложил я женщине, которая, услышав эту фразу, как-то разом сникла и уже не казалась столь жизнерадостной, - кстати, возьмите с собой ключ от номера, на всякий случай.

Дежурная, горестно вздохнув, открыла выдвижной ящик стола, достала оттуда ключ с биркой и направилась по коридору. Мы двинулись вслед за ней по темно-бордовой ковровой дорожке, заглушавшей наши шаги. Подойдя к двери номера, она вопросительно взглянула на меня и, увидев мой легкий кивок, постучала в дверь. Музыка, негромко звучавшая из номера, сразу замолкла и внутри установилась тишина.

- Наверное постоялец уже спит, - неуверенно предположила наша провожатая, надеясь на то, что вдруг мы согласимся с ней, потеряем интерес к жильцу и вернемся обратно. Но ее надеждам в этот поздний вечер сбыться было явно не суждено.

- Открывайте дверь своим ключом, - распорядился Алексей, обращаясь к женщине

- А какое право я имею, - попыталась возмутиться она, намекая на неприкосновенность жилища.

Этот вопрос был самым проблемным в работе сотрудников специального отдела уголовного розыска, занимающегося вопросами борьбы с проституцией (которой официально не существовало) и профилактики преступности против иностранных граждан. Прокуратура уже не раз высказывала свое недовольство их действиями в подобных ситуациях, поэтому работники милиции нашли, как им казалось, самый оптимальный выход – переложить процедуру проникновения в гостиничные номера на широкие плечи бойцов оперативного комсомольского отряда. На все последующие претензии надзирающих органов розыскники горестно качали головами и отвечали заученной фразой: «Ну что вы хотите, это же комсомольцы – они законов не знают». И, как ни странно, этот аргумент пока срабатывал.