Списание с баланса

- Понятно. Значит, враги.

Потом разобралась с кнопками за четыре минуты и помылась.

Лёжа на кровати с пятью подушками, из которых по прямому назначению использовалась ровно одна (остальные были отправлены в ссылку на соседний край кровати как «излишества»), она думала: «Вот я и в Москве. Вот это да. Пять подушек на одну голову - это не жизнь, а цыганщина какая-то».

Потом нашарила на тумбочке телефон и позвонила Нюре.

- Нюра, я доехала.

- Слава богу! Как там?

- Дорого. Но красиво. Тут, понимаешь, на крыше театра мужик с лошадьми.

В трубке повисла пауза - такая глубокая, что Мария Степановна буквально услышала, как в Малых Вётлах Зойка звякнула цепью в хлеву.

- Какой еще мужик? - голос у Нюры стал подозрительным, каким он обычно становился, когда она видела, что дачники Ковалёвы опять что-то строят без спроса. - Маня, ты чего, с поезда прямо в бар пошла, что ли?

- Да нет, Нюр, он там постоянно стоит. Голый. В колеснице. С четырьмя лошадьми.

- Голый?! - Нюра ахнула так, что, казалось, в трубке засвистел ветер. - Прям совсем?!

- Ну, как Аполлон. В древнегреческом смысле.

- В каком смысле?! Маня, ты меня пугаешь! Средь бела дня, на крыше, голый мужик с лошадьми - и никто полицию не вызывает?! Вот тебе и Москва твоя! У нас Лёшка Синицын в прошлом годе в трусах до колонки за водой вышел - так вся деревня неделю обсуждала! А тут - голый, с упряжкой, и хоть бы что!

- Нюра, он неживой, - успокоила Мария Степановна. - Памятник. Для красоты.

- А-а-а... - Нюра выдохнула с явным облегчением, но в голосе всё равно прорезались осуждающие нотки. - Ну, всё равно непорядок. Что ж за красота такая - голый мужик над театром?

- Как Зойка? - не выдержала Мария Степановна.

- Орёт. Кусается. Я её «Бородинским» покормила - укусила меня. Без «Бородинского» покормила - тоже укусила.

- Она характером показывает. Скучает. Ты ей погромче говори «здравствуй» с утра. По имени. Она любит.

- Маня, я козе «здравствуй» говорить не буду. Я не сумасшедшая.

- Нюр, ты покупаешь козье молоко за двести рублей у Кати Зотовой, хотя у тебя теперь своя коза. Ты сумасшедшая, прими это. Так что говори ей «здравствуй». Всё, пока, целую.

Она повесила трубку. Улыбнулась потолку. «Начало положено». - «Завтра - устрицы».

Глава 9. Устрицы и философия потребления

Подошел официант. Лицо холеное, без морщин. Такое лицо бывает, когда тебя не рожала простая женщина в роддоме под Костромой, а Микеланджело Буонарроти высекал из мрамора долгими флорентийскими вечерами, вкладывая в скулы всю тоску по несовершенству мира. Он глянул на старушку в вязаной кофте и платке, но не сказал ни слова. Профессионал. Только в глубине его античных глаз промелькнуло что-то среднее между ужасом и гастрономическим любопытством. В Малых Вётлах за такой взгляд могли и вилами ткнуть. Или, как минимум, спросить: «Чего вылупился, как баран на новые ворота?» А здесь - сервис. Стоит, как изваяние, ждет заказа. Красота, дисциплина и полное отсутствие совести.

Меню было тяжелым, в кожаном переплете, с золотым тиснением. Оно напоминало не список блюд, а сборник заклинаний на неизвестном языке. «Fines de Claire №2», «Bretagne Spéciale №3», «Царская устрица из бухты Посьет». Цифры в графе «цена» вызывали желание перекреститься и вызвать священника для проведения обряда экзорцизма. Мария Степановна сняла очки, протерла их о край скатерти (официант едва заметно дернул кадыком) и надела снова.

- Я буду устриц, - сказала она тоном, каким обычно отдавала распоряжения Лёшке Синицыну насчет покоса. - Вот этих… французских. И этих, патриотических, из Посьета. По три штуки. И лимон. Много лимона.

- Прекрасный выбор, - официант чуть наклонил корпус. Тренированный, собака. - К морепродуктам сомелье рекомендует белое сухое. У нас есть прекрасное Шабли, тонкое, с минеральными нотами, или совиньон блан из Новой Зеландии, с оттенками крыжовника и скошенной травы.

Мария Степановна поправила платок. Посмотрела на официанта, как смотрела на председателя колхоза в восемьдесят пятом, когда тот на общем собрании предложил засеять кукурузой северный склон оврага, где даже крапива дохла от грусти.

- Сынок, - обратилась она к нему голосом, не терпящим возражений и напрочь игнорирующим акустику дорогого ресторана. - Крыжовник у меня в Малых Вётлах - вот такой, - она показала размер ягоды, сложив пальцы в неприличную, с точки зрения агронома, фигуру. Скошенную траву я нюхала сорок пять лет подряд, и не из бокала, а из-под косы. За это удовольствие мне, заметь, еще и трудодни начисляли. Живые деньги, между прочим. А тут я должна за запах сена отдать пять тысяч рублей? Она захлопнула меню и положила на него ладонь, как кладут на Библию в суде.

- Водки. Пятьдесят грамм. Самой простой. Без вот этого всего… - она покрутила пальцами в воздухе, обозначая вселенскую суету, - …без нот.

Официант завис. На его лице сменялись эмоции, как слайды в диапроекторе: недоверие, ужас, интерес и, наконец, что-то похожее на почтительное изумрение. Так, наверное, смотрели на Гагарина, когда он произнес «Поехали!».

- Водку? - переспросил он шепотом, как будто она попросила привести живого медведя и балалайку. - К… устрицам?

- Сынок, - Мария Степановна вздохнула и поманила его пальцем, заставляя наклониться. - Я в этой стране пережила трех генеральных секретарей, двух президентов, денежную реформу, талоны на сахар и свадьбу Нюриной племянницы в девяносто втором, где гости танцевали под гармошку на столах. Я знаю одно железное правило. Водка подходит ко всему. К селедке. К пельменям. К горю. К радости. И, я уверена, к этим твоим французским слизнякам - тоже. Неси, милый. Не сомневайся. Хуже, чем Нюрин самогон на боярышнике, не будет.

Водку принесли в тяжелом хрустальном стаканчике. Устриц водрузили на серебряное блюдо. Они лежали в колотом льду, серые, бугристые, влажные, как маленькие глыбы доисторической жизни.

Мария Степановна долго смотрела на них. Потом поднесла к носу.

- Пахнет, - сказала она громко, - как в Нюрином погребе весной, когда снег тает и подтапливает банки с прошлогодними огурцами. Солено. Йодом. И еще… - она принюхалась, - …авантюрой.

Она взяла раковину. Выдавила на дрожащего моллюска столько лимона, что тот, будь у него голос, запел бы «Хаву Нагилу». Поднесла ко рту. Зажмурилась. Опрокинула.

Устрица скользнула в горло - холодная, упругая, с характером.

Это была не еда. Это была спрессованная география. Океан. Чайки над волнами. Небритые французские рыбаки в тельняшках. Вся эта неведомая, бессмысленная с точки зрения колхозного огорода, но прекрасная жизнь.

Мария Степановна проглотила. Открыла глаза. Поглядела на пустую раковину так, словно ждала от нее объяснений.

- Вот это да, - выдохнула она тихо.

Потом, не меняя выражения лица, съела еще одну. И еще. На четвертой она опрокинула в себя стопку водки. Мир немедленно стал логичнее и проще.

- Значит так, - сказала она пятой устрице, лежащей на льду, - вы, конечно, не пельмени. И не борщ. Вы вообще непонятно что. Слизняк в ракушке. Но в вас есть… - она поискала слово, - …горизонт. Вы пахнете тем, чего у меня никогда не было.

Она съела пятую. Шестую. Вытерла губы салфеткой. Посмотрела на официанта, который стоял поодаль с видом человека, впервые увидевшего дрессировку дикого зверя.

- Сынок! - позвала она.

- Да, мадам? - он подлетел мгновенно.

- Вкусно, - признала она. - Дорого, но вкусно. И водка… - она подняла пустую стопку, - …правильно зашла. Добавки пока не надо. Я должна осознать масштаб потраченного.

Она откинулась на спинку стула и добавила, глядя в потолок с лепниной:

- Раньше я не жила. Я делала вид, что живу. Огород, куры, Зойка. А там, оказывается, целый мир устриц существует. И он меня ждал. Семьдесят восемь лет ждал.

На третий день был ЦУМ. Магазин встретил ее запахом - густым, сладковатым, с примесью кожи, пудры и чьих-то несбывшихся надежд. Специальный запах. Он означал: «Здесь всё стоит больше, чем нужно, но вы всё равно купите. Потому что вы уже зашли. А раз зашли - значит, слабы».