Сообщение

— Я там «мульки» и грузы на общаке под шлёмками прикопал, — шепнул он Мухаммаду на ухо. — Вечером отправьте пацанам по «дороге», там чай, барабульки. Вещи из баула на общее пустите. А у меня сегодня будет чифир со вкусом свободы, а не жжёной ветоши.

Он вышел на продол. Ритуал «лицом к стене, руки в гору» прошел почти формально. Обыскали его с грацией ленивых театральных критиков: похлопали по карманам чисто для галочки, словно проверяли, не захватил ли он с собой на память кусок казенного бетона. Затем последовало долгое шествие через весь корпус под конвоем опера на «вокзальчик».

В допросной, где стены впитали столько лжи, что могли бы сами давать показания, вершилось таинство бюрократии. Бумаги шуршали, печати лязгали, как зубы голодного пса. Ему вернули паспорт, на фото в котором он выглядел как жизнерадостный покойник, ключи и деньги, изъятые при задержании. Сверху насыпали горсть мелочи на автобус в эквиваленте одной поездки по городу. КПП, лязг последней решетки, и тишина.

Призрак поплелся к пустынной остановке. Свежий воздух наполнял лёгкие. Телефона у него не было, но это не огорчало: в этот район таксисты заезжали только в сопровождении спецназа или в приступе суицидальной меланхолии.

Час мучительного ожидания на лавке — и, наконец, из марева выкатился автобус: ржавая жестянка, державшаяся на честном слове и слоях прошлогодней грязи. Кондуктора внутри не наблюдалось.

Водитель — мужик с лицом, напоминающим помятую географическую карту, — долго и пристально смотрел на Призрака. Он видел специфическую бледность и этот взгляд «человека, который видел дно колодца». Призрак протянул купюру.

— Спрячь фантики, — хрипло бросил водитель и отвернулся к лобовому стеклу. — Так езжай.

Автобус дёрнулся, и Призрак поехал навстречу миру, который за время его отсутствия явно не стал лучше, но определённо стал желаннее.

Глава 3

— Видите ли, голубчик, вся наша этика — это просто дурная физика. Взять хотя бы эти ваши «добро» и «зло». Пустые слова. Давайте лучше оперировать категориями «хорошо» и «плохо». Народная мудрость не зря предупреждает: «Сильно хорошо — тоже нехорошо». У любого «хорошо» есть свой предел, точка насыщения, за которой структура рассыпается. А вот у «плохого» дна нет. Оно беспредельно. Стоит вам решить, что хуже уже быть не может, как мироздание тут же отвешивает вам очередную оплеуху.

Следовательно, мы имеем классическую разность потенциалов. «Добро» — это исток, конечная величина, которая по всем законам градиента стремится в бесконечную пропасть «зла». В финал.

Теперь посмотрим на материю. Сама по себе она мертва, как одинарный код на перфоленте — ноль движений, ноль смыслов. Но стоит приложить к этой инертной массе нашу разность потенциалов, как возникает ток. Жизнь, если угодно.

Но не спешите радоваться. В этой схеме жизнь — штука дефицитная. Ресурс Истока ограничен, а Бездна на другом конце — бездонна. Если бы Вселенная была прямой линией, мы бы уже давно вытекли в никуда и растворились.

Однако закон сохранения энергии — это вам не ведомственная инструкция, его не объедешь. Если где-то убыло, значит, где-то обязательно привалит. Вывод? Мы заперты. Либо внутри одного гигантского контура, либо в цепочке миров, соединенных по принципу сообщающихся сосудов. Полярность на клеммах меняется, или же змея просто кусает себя за хвост, замыкая цикл. Так и крутимся.

— Выходит, — Лебедь задумчиво повертел в руках пустой стакан, — если на этот наш пресловутый «ток жизни» наложить модуляцию, мы и получим то, что по привычке называем реальностью? И вся эта реальность, со всеми ее горами, морями и не вовремя пришедшими счетами, зависит исключительно от кода?

— Именно, — Профессор кивнул, не отрываясь от осциллографа. — И не забывайте, голубчик: модуляция бывает не только внешней, но и внутренней. Каждый из нас — сам себе кузнец, и молот у него в голове. Окружающий мир — это в первую очередь продукт наших с вами усилий. Мысли формируют сознание, сознание диктует действия... Старая песня: хочешь изменить мир — начни с себя.

— Подождите, — перебил его Лебедь. — Значит, Добро и Зло — это никакие не моральные категории? Не дедушка с нимбом и не черт с вилами?

— Бросьте эти сказки, — Профессор поморщился. — Это просто полюса. Добро — это ресурс, энергия в рамках нормы. Зло — тот же ресурс, но хлынувший через край, превышающий предел прочности системы. Нужна «золотая середина», точка баланса. В языке это называется просто — достаток. Когда тебе всего достаточно — это хорошо. Когда нет — плохо. Элементарная термодинамика.

— Если перейти к символам, — продолжал Профессор, рисуя мелом на доске, — пусть Добро будет «плюсом», а Зло — «минусом». Тогда середина — это их совмещение, «±». Вы нигде такого знака не встречали? В монументальном, так сказать, исполнении?

— На храмах? — неуверенно предположил Лебедь.

— На православных храмах, милейший! Именно там, в изначальном православии, скрыты ответы на большинство наших вопросов, но

— Что «но», профессор?

— К сожалению, то, что сегодня принято называть православием, им по сути не является. Главные смыслы вывернуты наизнанку, коды искажены. То, что мы имеем сейчас, вряд ли способно нам помочь. Скорее, оно работает как вирус в системе.

— Но как же так вышло?

Профессор наконец отошел от прибора и посмотрел Лебедю прямо в глаза.

— Вы никогда не задумывались, почему при всех наших фантастических технологиях большинство людей глубоко несчастны?

— Еще как задумывался, — буркнул Лебедь. — Чем больше я лезу из кожи вон, чтобы наладить жизнь, тем с большей силой меня втаптывает в грязь. Всё происходит с точностью до наоборот.

— Всё верно. Третий закон Ньютона в применении к психофизике. Нам внушают идеалы, которые вдребезги разбивают баланс, уводят нас от «золотой середины». А сила действия, как известно, равна силе противодействия. Чем отчаяннее мы ломимся к этим навязанным идеалам, тем яростнее реальность отбрасывает нас назад, превращая наши жизни в руины. Мы просто пытаемся модулировать сигнал на частоте, которую эфир не принимает...

Лебедь открыл глаза. Пробуждение наступило давно, но он продолжал неподвижно лежать, позволяя полудрёме окутывать себя, точно тяжелому шелковому покрывалу. В этом зыбком оцепенении сознание становилось прозрачным, извлекая из глубин ответы на неразрешимые вопросы или, как сегодня, — обрывки воспоминаний, острых и отчетливых.

Он поднялся, подчиняясь привычному ритму, и прикурил первую сигарету. Дым был горьким и желанным. Скверная работа вытяжки дала ему повод покинуть комнату; он вышел в коридор, ведущий к лестничной клетке, туда, где воздух был холоднее и свободнее.

Там он увидел её. Анна стояла за углом, едва дыша, наблюдая за ним из своего укрытия. Поняв, что обнаружена, она медленно вышла на свет. Её голова была покорно опущена, а лицу она придала то выражение кроткого раскаяния, которое так хорошо умела носить. Она подошла вплотную и прильнула лбом к его плечу — жест безмолвного прошения. Лебедь не произнес ни слова; он просто обнял её, принимая эту покорность, и открыл перед ней дверь.

— Это тебе, — прошептала она.

В её руках, словно из пустоты, возникли две плитки шоколада и печенье. Маленькое подношение, почти жертвенный дар. Против воли его губ коснулась едва заметная улыбка.

— Сейчас я поставлю чайник, — пропела она, мгновенно сменив маску покаяния на привычную легкость, и ускользнула в глубину кухни, оставив после себя лишь легкий шелест шагов.

Глава 4

— Послушайте, Профессор, — Лебедь поерзал на жестком стуле, — если мы и в самом деле как-то подкручиваем эту реальность своими мыслями, то почему же на выходе такой пшик? Почему желания застревают в горле, а мечты... ну, вы сами видите, во что превращаются мечты.

Профессор долго и тщательно вытирал пальцы замасленной ветошью. — У большинства — да, пшик. Энтропия, голубчик, обыкновенная душевная энтропия. А вот у некоторых — срабатывает. Тут ведь дело не в силе вопля, а в чистоте тона. Нужно, чтобы ум с разумом не тянули в разные стороны, как лебедь с раком. Это как... — он замялся, подбирая слово, — как правильно заданная программа для старой ЭВМ. Ошибся в одном знаке — и машина выдает тебе гору перфоленты с белибердой. А попал в точку — и получаешь результат, от которого волосы дыбом.

— Значит, просто хотеть — мало? — Лебедь скептически хмыкнул. — Нужно еще какое-то внутреннее обоснование? Справка с печатью?

— В первую очередь нужна тишина внутри. Чтобы самого себя не перекрикивать. — Профессор бросил ветошь на стол и вдруг спросил в упор: — Что вы знаете о драконах, Лебедь?

— О ком? — Лебедь даже рот приоткрыл. — Профессор, вы это серьезно? Какие еще драконы в наше время, когда даже за пивом без пропуска не выйдешь?

— Отвечайте, — сухо бросил старик.

— Ну... ящерицы переростки. Из сказок. Летают, дымят, девок воруют. У меня по этой части познания куцые — Змей Горыныч из мультфильмов да бумажные чучела, которых китайцы на палках носят.

— Ясно, — Профессор как-то сразу сник и потер воспаленные веки. — Опять сказки... А зря. Мифология тут вообще боком не стояла. Я вас, может, сейчас ошарашу, Лебедь, но драконы — они ведь никуда не делись. Живут себе припеваючи, и их в нашем с вами мире — как нерезаных собак. Ходите по ним и не замечаете.

— Как так? — Лебедь от неожиданности чуть не выронил стакан с чаем. — Вы хотите сказать, они... невидимые?

— Да нет же, голубчик, очень даже видимые. — Профессор тонко улыбнулся, глядя на ошарашенного собеседника. — Просто вы ищете хвост и чешую, а искать надо структуру. По-русски «дракон» — это всего лишь группа организмов, действующая как единое целое.

— Какая еще группа? — Заинтересовался Лебедь.

— Обыкновенная, — Профессор невесело ухмыльнулся, глядя куда-то сквозь приборы. — «Дракон», милейший, это не чешуя и не пламя. В нашем изначальном коде так называлась способность живой материи работать в сверхсогласованном режиме. Коллективный разум, если угодно. Видели, как стая скворцов в небе выписывает фигуры? Или как рой пчел принимает решение? Это не сумма единиц, это единый вычисляющий контур. Табун, косяк рыб, муравейник — это и есть Драконы. Они действуют с такой четкостью, будто ими дирижирует невидимый оператор. Там нет помех, понимаете? Там синергия. Это не арифметика, где один плюс один равно два. Это геометрическая прогрессия: каждое взаимодействие не складывает ресурсы, а перемножает их.

— О как... — Лебедь осторожно поставил стакан на край стола, боясь шелохнуться.

— Да, да! — Глаза Профессора лихорадочно блеснули, он явно поймал кураж. — И человек, голубчик, в эту схему вписан изначально. Мы по своей природе и есть «драконы-творцы». Когда-то мы умели замыкать сознания в общий контур, и тогда результаты были... ну, скажем так, немыслимые для нынешнего обывателя. Мы ведь не просто живем в мире, мы его программируем этим самым коллективным полем. Одиночка — это всего лишь шум, он едва-едва на свою-то судьбу может повлиять.

Профессор прошелся по лаборатории, скрипя половицами.

— Конечно, всегда найдется какой-нибудь ушлый единоличник. Он верит в свое «право имею», собирает вокруг себя бесцельных, растерянных одиночек и строит из них свою личную пирамиду. Группа работает слаженно, выдает результат, но вся энергия уходит наверх, вознося этого одного-единственного на вершину. Но представьте на секунду, Лебедь, что в таком коллективе все равны. Никаких иерархий, только чистый резонанс. Это же будет идеальный мир, понимаете? И это вам не книжная утопия для восторженных юношей. Это чистая физика...

— Милый, ты не спишь?

Лебедь открыл глаза. Анна застыла в раме дверного проема ванной — обнаженная, лишенная стыда, предлагающая себя его взгляду как дар или как жертву. В её неподвижности было нечто от античной статуи, и он смотрел на неё с тем немым обожанием, которого требует истинная красота.

— Ты прекрасна, — прошептал он.

Она слегка склонилась, перенося вес на одну ногу; этот жест, полный нарочитого изящества, заставил его кровь запульсировать быстрее. Заметив огонь, вспыхнувший в его глазах, она медленно обернулась, демонстрируя совершенство своих линий. Лебедь невольно подался вперед, желая нарушить дистанцию, но Анна остановила его едва заметным движением руки.

— Лежи, — голос её был мягок, но в нем звучала сталь приказа. — Сегодня ты — мой пленник. Расслабься и наслаждайся.

Она опустилась на край ложа. Её ладони, прохладные и властные, коснулись его щиколоток и медленно скользнули вверх к коленям, пробуждая трепет в каждой поре его кожи. Когда она велела ему перевернуться, он с кротостью повиновался. Она ласкала его бедра и спину, её пальцы впивались в его плоть, изучая её сопротивление и податливость. Затем она склонилась к его стопам, и этот акт почти религиозного преклонения отозвался в её душе странной, томной мелодией. Она приникла губами к большому пальцу его ноги, посасывая его и едва ощутимо прикусывая.

Когда же музыка желания стала невыносимо громкой, она вернула его в прежнее положение. Взгляд её был затуманен, дыхание прерывисто. Без лишних слов она припала к нему, и её губы, знающие тайное искусство доставлять муку и блаженство одновременно, повели его к той неизбежной вершине, где воля окончательно гаснет в экстазе.

Глава 5

Они покоились на широком, податливом ложе, словно на алтаре своего уединения. Анна дремала, доверив тяжесть своей головы плечу Лебедя; её волосы — поток расплавленного золота с отблеском меди — в беспорядке рассыпались по его груди, точно шелковые путы. Вдыхая их аромат, он погружался в ту вязкую, густую негу, что граничит с забытьем. В эти мгновения его настигал абсолютный покой — редкое, почти пугающее своей глубиной счастье, которое дарует лишь полное единение.

Их студия, некогда тесная и суровая, теперь казалась драгоценным ларцом. До появления Анны здесь властвовал хаос творчества, холодный и беспощадный порядок одинокого мужчины, привыкшего работать там же, где он спит. Но едва переступив порог, она преобразила это пространство. Её рука, нежная, но властная, привнесла сюда мягкий свет и то неуловимое тепло, которое делает стены живыми.

Анна была художницей. Её мольберты и кисти не нарушили пространства, а, напротив, подчинили его себе, органично вплетаясь в суровую обстановку студии. Стены теперь принадлежали ей: их украшали её лучшие полотна, которые Лебедь запретил продавать.

Взор его остановился на одной из картин — там две тени сплетались в неистовом, безмолвном экстазе. Глядя на этот союз призрачных тел, Лебедь дал волю воспоминаниям, и они мгновенно скользнули к образу погибшей жены.

Она была ослепительна — той живой, торжествующей красотой, которая не требует слов, а лишь безмолвного преклонения. В её лице читалась невинность, вступавшая в острое противоречие с бесстыдной роскошью форм; тяжесть её бедер и притягательность зада обладали такой властью, что одного взгляда было достаточно, чтобы в Лебеде вспыхнуло неодолимое, жаркое вожделение и желание прильнуть к этой теплой, дышащей жизнью плоти.

Её присутствие было сродни свету: она обладала избытком жизни, той неукротимой энергией, что способна согреть самого безнадежного. Её любили все, подчиняясь её обаянию без ропота; казалось, сама природа была у неё в услужении. Даже в день похорон, когда небо над кладбищем затянулось свинцовым саваном и плакало дождем, над её разверстой могилой необъяснимо сияло ласковое солнце, точно последний дар уходящей богине.

Тринадцать лет он нес на себе вериги одиночества. Ни одна женщина не могла утолить его голода, ибо в них не было и тени той, утраченной. Пустота была абсолютной, пока он не встретил Анну. Сходство было полным — и в чертах, и в порывах души. Порой, в моменты забвения, он выдыхал имя покойной жены, касаясь кожи Анны, и та принимала это имя как должное.

Он знал — Анна не создана для семейного быта. Она была слишком молода, слишком жива, и её измены были лишь вопросом времени, ведь он был вдвое старше её, но это не пугало его. Только через её тело, через её присутствие он мог вновь коснуться своей единственной любви. Он был готов простить ей любое падение, любую ложь, лишь бы видение любимой не развеялось. Анна знала это; она приняла это бремя и поклялась никогда не оставлять его, возвращая ему своими прикосновениями образ той, кого он не мог забыть.

Именно эта невыносимая утрата, эта зияющая пустота, оставшаяся там, где прежде была живая и теплая плоть его жены, толкнула его к самому краю познания. Он более не принадлежал этому миру; его дух, отравленный тоской, искал лазейку в иные пределы, где смерть теряет свою окончательную власть. Он был одержим безумной, почти кощунственной надеждой: найти тропу в те неведомые измерения, где возможно вновь обрести её присутствие, а может даже и прижаться к её телу.

Ради этого мгновения воссоединения он был готов на всё. Его не страшили ни безмолвные миллиарды лет, ни ледяные триллионы километров пустоты, разделяющие миры. Это было не просто любопытство ученого, а алчность изгнанника, стремящегося вернуться в утраченный рай. В этих сумеречных поисках, на самой границе между верой и безумием, судьба и столкнула его с Профессором — человеком, чьи знания обещали стать ключом от дверей, которые прежде считались навеки запертыми.

— Получается, — Лебедь поскреб пятерней небритую щеку, — если наложить лапу на этот ваш «резонанс», то можно, модулируя эфирные токи, лепить из реальности любую фигуру? Хоть замок, хоть кабак, хоть светлое будущее?

— В дырочку, голубчик, — Профессор криво усмехнулся, не отрываясь от протирания какого-то доисторического реле. — Даешь человеческому стаду вектор общего хотения — и получаешь на выходе заказанный пейзаж. Физика чистейшей воды. Именно для этой цели, между нами говоря, и был спроектирован проект «Бог». Религия — это вам не опиум, это сверхмощный системный софт. Древний, как кости мамонта, но до сих пор без единого бага.

— Значит, вся эта всеобщая вера — просто чей-то частный интерес? — Лебедь почувствовал, как в горле запершило от сухого лабораторного воздуха. — Чья-то личная корысть?

Профессор замер, и в тишине было слышно, как на подоконнике бьется шальная муха. Он медленно повернул голову.

— Безусловно, — его губы тронула тонкая, почти змеиная улыбка.

— Церкви? — выдавил Лебедь.

— И её в том числе. Но это так, операционные расходы. Берите выше.

— Но подождите, — Лебедь раздраженно дернул плечом. — В церковных писаниях, при всей их кровожадности, красной нитью идет: добро, любовь, подставь другую щеку... Если миллиарды искренне резонируют на этой частоте, почему же мы сидим в таком дерьме? Почему на выходе не райские кущи, а сплошной пшик и энтропия?

— Возможно потому, голубчик, что большинство не по тому адресу депеши шлет. Не тому Богу молится. — Профессор отложил реле и посмотрел на собеседника в упор. — Как вы считаете, Лебедь, кто у нас в этом сезоне самый популярный Бог? Лидер хит-парада?

— Я в этих материях смыслю еще меньше, чем в ваших драконах, — буркнул Лебедь. — Иисус там... Ну, может, Будда для любителей экзотики. Остальных по именам не упомню.

— Очень даже помните, Лебедь. Его все знают, — Профессор саркастически ухмыльнулся, и в его глазах блеснуло что-то холодное, исследовательское. — Он у каждого в кармане и у каждого в печенках.

— Может, Аллах? — неуверенно предположил Лебедь.

— Деньги! — выдохнул профессор, подавшись вперед так, что стул под ним протестующе скрипнул. — Вот он, ваш «бог» богов. Главный и единственный. Извлечение прибыли — вот и вся литургия, а кошелек вместо псалтыря.

— О боже — пробормотал Лебедь, пораженный простотой этой пакости.

— Именно, голубчик. Именно, — Профессор аккуратно отложил ветошь, и вид у него был такой, будто он препарирует дохлую крысу. — И ведь что характерно: исповедуют эту веру втихую, неосознанно, как дыхание. Зрачки расширены, ум в тумане, пульс частит при виде нулей. Стремление к обогащению — это же идеальный шум, он перекрывает любой другой сигнал. Никто ведь давно не задается вопросом: а что это за субстанция такая? На кой хрен они вообще нужны в таком количестве, если в саван карманов не пришьешь?

Лебедь молчал, оглушенный. Перед глазами поплыли бесконечные ряды цифр, чеков и потных ладоней. Профессор, почуяв, что аудитория созрела, продолжил с вкрадчивой жесткостью:

— «Деньги правят миром» — избито, правда? А ведь если вдуматься — какая пошлая мистика. Что они такое сегодня? Иллюзия. Крашеные фантики, биты информации на серверах, которые могут лопнуть от одного короткого замыкания. И за этот пшик, за этот электронный туман люди глотки друг другу рвут, предают, подличают Алчность, Лебедь, — это не просто грех из пыльной книжки. Это вирус, сожравший операционную систему.

— Деньги — это козел в стаде баранов, — хмуро вставил Лебедь.

Старик сухо хихикнул, оценив метафору.

— В яблочко! Ведет стадо прямиком на бойню, а бараны и рады, копытами подпрыгивают. И ведь какая иезуитская механика: их никогда не бывает достаточно. Это же дурная бесконечность. Чем больше загребаешь, тем сильнее зуд. Чистая физика: на каждое действие — противодействие. Посмотрите на статистику, она же вопит: девяносто процентов всех земных побрякушек зажаты в кулаках у десяти процентов населения. И те, и другие — рабы системы.

— Пороки лепят эту реальность, — Лебедь сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Если этот конвейер не остановить, мы же сами себя в труху перемелем. Вместе с вашими эфирными токами. Как всё изменить, Профессор? Есть у вас рецепт, или только диагнозы ставить умеете?

Профессор вдруг сник, плечи его опали, и он снова стал похож на обычного усталого старика в засаленном халате.

— На это, милейший, у меня полноценного ответа нет. Как говорят в приличных домах: критикуешь — предлагай. А что тут предложишь? Каким вектором перешибить жажду золотого тельца? Какого Бога выкатить человечеству на замену, чтобы он перевесил этот вселенский зуд стяжательства?

Лебедь посмотрел в темное окно, за которым угадывались очертания равнодушного города.

— Справедливого — тихо сказал он...

Глава 6

Лебедь проснулся от дымных ароматов кухни — плотных, обволакивающих, пробирающихся под самое одеяло. В полусне на мгновение показалось: он снова в детстве, в старом доме-пятистенке. Там утро всегда пахло выпечкой. Бабушка колдовала у печи, и воздух наполнялся уютным теплом жареных пирожков с капустой, картошкой или ливером. Блины, беляшики с золотистой корочкой, сочные чебуреки. Румяные ватрушки и щедро смазанные маслом шаньги, только что извлеченные из жаркого нутра духовки. Запах бывал настолько восхитительным и аппетитным, что удержаться в постели не было сил — хотелось босиком броситься в густое тепло кухни, к столу.

Он открыл глаза. Атмосфера была не менее уютной. В стелющемся облаке пара, спиной к нему, у плиты стояла Анна в полупрозрачной короткой маечке на голое тело. Она замерла в позе цапли — тонкая, сосредоточенная, на одной ноге, вторая согнута в сторону, стопа упёрлась в колено. Она привычно подцепила кончиком ножа край блина на сковороде и перевернула его. Пар взметнулся вверх.

— Что моя заянька делает? — Лебедь потянулся, чувствуя, как мышцы отзываются благодарностью.

Анна обернулась, не теряя равновесия:

— Доброе утро!

— Доброе утро, милая!

— Блинчики будешь? Сейчас стол накрою.

Она сбросила последний блин со сковороды на блюдо. Лебедь подошел, обнял её со спины, ощущая кожей тепло желанного тела сквозь прозрачную тонкость её короткого одеяния, и чмокнул в шею.

— Пойду умоюсь.

Когда он вернулся из ванной, на кухне уже царил порядок. На столе высилась дымящаяся стопка блинов — пористых, масляных. В маленьких вазочках яркими пятнами застыли черничный и манговый джемы, рядом белела густая сгущенка. В большой кружке парила заварка — ароматный чай с шиповником и бояркой. Анна поставила на стол пиалку с растопленным сливочным маслом, желтым с белой пенкой. Села рядом.

— Тебе опять профессор снился? — она привычно свернула блин тугим свитком и макнула его край в масло.

— Да. Я опять во сне разговаривал?

Лебедь откусил приготовленный для него блин. Вкус был именно тем, из детства. Тепло разлилось по нутру, и душа наполнилась спокойным счастьем.

— Не сильно, — она улыбнулась, — побурчал немного, но я сразу догадалась, что о профессоре. Что, он так и не объявлялся?

— Нет. Больше года уже никто его в городе не видел. Словно растворился.

— Ты позвони Гоблину, — мягко посоветовала Анна. — Может, он с ним на связь выходил.

— Да, надо... — Лебедь наслаждался завтраком.

Хотя они и договаривались с Гоблином: любой сигнал от профессора — и сразу звонок, но Гоблин со своими «пристрастиями» жил в ином измерении, где время течет иначе, а важные обещания легко забываются в тумане очередного забытья.