Говорить нельзя молчать

Вернувшийся комендант сказал тост. Выпили за незнакомого Свете Пашу, потом за знакомого Костю, потом за остальных парней. Всего уходящих в армию было пятеро.

Потом появился патефон, заиграла красивая музыка. Света набралась храбрости и решила подойти к Косте. Не для чего-то особенного, а просто пожелать ему успешной службы. Но ее опередила другая девица, которая буквально повисла на шее Кости. Девица была в ярком, красивом платье. Светины темная юбка, белая блузка и серая вязаная кофточка с длинными рукавами на фоне этого платья смотрелись жалко.

«Вот же..., какая!» — подумала Света. Матерные слова она знала, но старалась использовать редко.

Ушел комендант. Несколько ламп в люстре под потолком выкрутили. Парни все чаще выбегали из комнаты и возвращались довольные. Танцующие стали прижиматься сильнее друг к другу. Вокруг Кости крутилось сразу несколько девиц. Это отбивало желание подходить к нему и что-либо говорить.

«Пора уходить», — подумала Света.

Она вышла из комнаты с красным уголком, но свернула не туда, пришлось возвращаться. Навстречу ей попался Костя. У него было бледное лицо, а его самого поддерживал другой парень.

— Извини, — сказал Костя, когда увидел Свету. Его язык сильно заплетался. — Но ты меня тоже жди.

Парень, поддерживающий Костю, заржал и потащил его куда-то по коридору.

Сама не своя, девушка добралась до выхода.

— Не расстраивайся, девонька, — узнав Свету, сказала вахтерша. — Всего два года. Пролетят быстро.

Дома Света всю ночь проворочалась на кровати, вызывая скрежет старых пружин и недовольное ворчание соседок. На работу она пришла раньше обычного. Пришлось ждать Ларису Евгеньевну. Теперь она стояла за прилавком, а в голове, то ли от бессонной ночи, то ли от расстройства, вызванного вчерашними проводами, была совершеннейшая пустота.

— Не забудь, — повторила ей начальница. — Еще два с томатным соком.

— Да-да, — сказала Света. — Всего два. Всего два года.

***

Под дождем

— Черчилль, — сказал я. — Одолжи велик.

Просьба была рискованной, несмотря на то, что с Черчиллем мы вместе учились и жили в одной комнате в общежитии. Велосипед был, наверное, единственной ценностью моего товарища. Бывает, западет какая-нибудь безделушка тебе на сердце: крошечная фарфоровая статуэтка или даже просто случайно найденная медная гайка — и ты вечно носишь ее в кармане или крутишь в руках. Вот такой безделушкой для Черчилля был велосипед. Хранил он его в нашей комнате. Для этого отодвинул свою кровать от стены и в образовавшийся зазор поставил свою двухколесную машину. Это был настоящий, полугоночный велосипед с многочисленными звездочками для переключения передач.

С Черчиллем я жил уже три года, и все эти годы велосипед так и простоял, прижатый к стенке кроватью. В том полупьяном состоянии, в котором постоянно пребывал мой сосед, катание на велосипеде было рискованным занятием. Вот он и не рисковал. Но близкие отношения с велосипедом у него были. Когда Черчилль спал на боку, лицом к стенке, то иногда забрасывал свою руку на раму велосипеда. А иногда и ногу, которая как раз попадала на багажник.

Получалось, что я прошу его дать попользоваться очень близкой для него вещью. Но выхода у меня не было.

— С Женькой поедешь? — спросил Черчилль.

— Да, — ответил я.

— Хорошая девушка, — продолжил мой сосед. — Но мне бы не подошла. С такой не побухаешь.

Бухать для Черчилля было важным.

— Я из потомственной династии алкоголиков, — представился он в свое время, когда они и еще их третий сосед Колька заселились в комнату в общаге.

Напрасно я объяснял Черчиллю, что такого понятия, как потомственная династия, не может быть. Слово династия уже и так содержит в себе смысл о наследовании. Может быть рабочая династия. Если хотите, может быть алкогольная династия, но потомственной династии быть не может. Слаб был в гуманитарных науках Черчилль. Зато технические давались ему легко. Словно все эти термехи, сопроматы и начертательные геометрии были давно заложены ему в голову каким-то могущественным волшебником. Этому уникуму даже пребывание в постоянном полупьяном состоянии не мешало сдавать все экзамены на пятерки.

— Ты бы не пил, Серов, — как-то сказала ему старенькая преподавательница по высшей математике, когда ставила пятерку в зачетку.

— Я и не пил сегодня, Елена Арнольдовна, — слегка заплетающимся языком ответил Черчилль. — Всего только бутылку портвейна.

— Эх, — только и сказала тогда математичка.

И все же у меня была надежда получить велосипед от Черчилля. Ведь именно я дал своему соседу его прозвище.

— Ну ты, как Черчилль! — восхитился я, когда первые дни совместного проживания в общежитии показали, что мой сосед трезветь не собирается.

— А че сразу «Черчилль»? — возмутился Серов.

— Тот тоже все время бухал, курил и спортом не занимался.

Мой сосед задумался на полминуты.

— Да? — уточнил он. — Уважаю.

Так Серов стал Черчиллем, чем, очевидно, гордился, а его полупьяное состояние получило мифическую поддержку.

Такое участие в судьбе моего товарища, наверное, и сыграло мне на руку.

— Бери, — сказал он и неожиданно легко соскочил с кровати. — Но будешь должен.

Долга я не опасался. Получу стипендию — отдарюсь пивом.

Черчилль принял активное участие в моей подготовке к поездке. Помог подкачать камеры на велосипеде. Потом куда-то сбегал, принес масленку с машинным маслом и долго тыкал ее острым носиком в разные соединения своей чудо-машины. Но в конце концов он отпустил меня, только разве что не перекрестил на дорогу.

С Женькой мы договорились встретиться на Кропоткинской, от которой она недалеко жила. До пункта назначения я было собрался ехать на велосипеде, но вовремя одумался: от Речного до центра — не ближний свет. Спустился в метро. Вахтерши покосились на мой транспорт, но ничего не сказали. Пока ехал, думал о Женьке. О том, как я все же решился?

С Женькой, как и с Черчиллем, я учился в одной группе в институте. Она меня сразу поразила своей открытостью. Подойдешь сказать «привет», а она смотрит на тебя своими большущими глазами, словно ждет продолжения: мол, давай, говори дальше, рассказывай, что у тебя на душе, что тебя беспокоит. И сама готова, в свою очередь, поделиться сокровенным. Ответить на такую открытость у меня было нечем. Сталкиваясь с этой девушкой по учебе, я всегда отводил взгляд, шел дальше по своим делам и чувствовал, как Женька с обидой смотрит вслед. «Я тебе готова была открыться, а ты сбежал».

«Ну ты и напридумывал», — говорил я обычно сам себе после таких мыслей.

Открытость Женьки не только отпугивала, но и притягивала. Словно я давным-давно был знаком с этой девушкой. Потому что, когда я думал о ней, что-то приятное и родное появлялось у меня в душе. Не могло же это чувство возникнуть просто так! Может быть, мы действительно были раньше знакомы? В другой жизни? В другом мире?

«Ну вот, опять нагородил огород!» — одергивал я себя.

А еще у Женьки была стройная фигура и красивые ноги, которые она не прятала на институтских занятиях по физкультуре в бесформенные треники. Она всегда выходила в гимнастическом, темно-синем трико на зависть остальным девчонкам. Мужская часть группы, к счастью, уже переросла детское хихиканье и встречала появление Женьки восторженным молчанием.

Три года мне потребовалось, чтобы понять, что перевешивает: моя боязнь Женькиной открытости или тяга к ней. Закончилась летняя сессия, и перед производственной практикой было несколько свободных дней. Вот я и решился.

— Жень, подожди, — позвал я ее, когда остальная группа потянулась на выход из аудитории, где преподаватель рассказывал нам про будущую практику. — Давай в кино вместе сходим.

План у меня в черновом виде был: купить билеты на последний ряд, обнять девушку за плечо и все такое…

— Давай! — Женька с такой готовностью отреагировала на предложение, словно все эти три года только и ждала, когда я, вот так неожиданно, подойду и предложу сходить в кино. — А давай лучше по бульварам прогуляемся?! Погода такая отличная! А лучше давай на велосипедах?! Все бульварное кольцо! Начнем с Гоголевского, потом на Никитский…

Женька сыпала названиями, которые я, к своему стыду, слабо представлял. А мой план про последний ряд рушился на глазах.

Девушка, наверное, увидела эту растерянность и взяла меня за руку.

— Ну пожалуйста, Андрюша, — сказала она.

Теплая дрожь пробежалась по моей руке, добралась до сердца и заставила его биться сильнее.

— Конечно, Женечка, — ответил я и сам себе удивился. Не «Жень», не «Женька», не «Евгения Краснова», а именно Женечка получилось у меня. Просто и легко, словно мы действительно были давно знакомы, и у нас так было принято.

Только с велосипедом была засада. Его у меня не было. Пришлось идти на поклон к Черчиллю.

***

Когда я добрался до Кропоткинской и вышел наружу, к памятнику Энгельсу, Женька меня уже ждала.

— Привет!

— Привет!

Сразу возникла небольшая неловкость. Вроде бы лезть целоваться рано, а пожимать руки было как-то банально. Но девушка сама разрешила ситуацию.

— Клевый у тебя велик, — сказала она.

— Не мой, — ответил я. — У Черчилля одолжил.

— А, — сказала Женька, словно была в курсе всех наших общежитских заморочек. — Ну что, погнали?

Мы перешли на Гоголевский бульвар и действительно погнали. У Женьки был дамский «Урал». Она шустро крутила педали, и передо мной мелькала лишь ее спина. Иногда она оборачивалась, ничего не говорила, просто удостоверялась, на месте ли я. При этом ничуть не теряла равновесия, ее велосипед продолжал ехать ровно, словно по незримой линии.

После Тверского проехали мимо кинотеатра «Россия», на который я посмотрел с тоской. Там, в глубине темного зала, на заднем ряду было бы так хорошо!

На Страстном, проезжая мимо нашего института, Женька остановилась.

— Давай забежим, — сказала она.

— Давай, — я и сам уже чувствовал потребность в удобствах.

После института, пока ждал Женьку, купил мороженого. Мы перешли Петровку и на очередном бульваре нашли лавочку, на которую присели отдохнуть. Ну чем не последний ряд в кинотеатре?! Я решился и обнял Женьку за плечо. Она взглянула на меня своими глазищами, и мое сердце ухнуло куда-то вниз. Но продолжения не получилось. Какая-то мамашка выбрала местом своей дислокации соседнюю скамейку, и ее двое малолетних пацанов крутились около нас. Причем эти «бандиты» с интересом посматривали на меня с Женькой и никуда уходить не собирались.

Девушка вздохнула.

— Поехали. Еще порядочно, и дождь сегодня обещали.

С неба действительно пару раз упало несколько капель, что было удивительно, так как ярко светило солнце, и туч на небе было совсем немного.

«Нет, не будет дождя», — подумал я.

Но Женька, как видно, рассудила по-другому и поднажала на педали.

Бульварное кольцо, конечно же, никаким кольцом не было. Приходилось то и дело слезать с велосипедов и переходить проезжие улицы. Оказавшись снова на очередном бульваре, мы какое-то время шли пешком. Но из-за этих велосипедов я не мог даже взять Женьку за руку. Оставалось только переглядываться. Девушка мне улыбалась, и у меня самого лицо расплывалось в такой же улыбке. Это легко, когда рядом тебе улыбается такой откровенный человек.

После памятника Грибоедову я немного воспрял духом. Пошли знакомые места. Рядом был Главпочтамт, куда я приходил за посылками из дома. Телефонный переговорный пункт и замечательный магазин чая и кофе, в который даже просто зайти подышать было приятно. Но Женька увлекла меня дальше по бульварам. А потом, по большому мосту, названия которого я не знал, мы перебрались через Москву-реку. И тут случилось два события.

Я заметил, что переднее колесо Женькиного велосипеда немного болтается.

— Жень, постой, — крикнул я.

Гайки, которые крепили колесо по бокам, ослабли, и оно держалось только потому, что сверху его придавливала рама. К счастью, у Черчилля на велосипеде под рамой была небольшая кожаная сумка, в которой я нашел нужный гаечный ключ.

Но беда не приходит одна. Сверху, прямо из чистого неба, хлынул дождь. Мы спрятались с Женькой под ближайшие деревца. Больше укрыться было негде. «Закручу гайки и рванем к метро. Там под козырек спрячемся», — подумал я и посмотрел на Женьку.

На удивление, ни поломка, ни дождь не вызвали у нее никакого дискомфорта. Женька оперлась на раму своей кругленькой попой, ее майка уже немного намокла, отчего очертания тела стали еще больше привлекательными. А на лице была все та же улыбка.

И вдруг все стало по-другому. Я перестал беспокоиться из-за дождя и сердиться на Женьку, что она не проверила велосипед перед поездкой. Меня уже не раздражали бегущие мимо, спасающиеся от дождя, люди и с шумом проезжающие троллейбусы. Все это, наоборот, слилось в какую-то радостную картину мира, которую проявил этот теплый летний дождь и осветило яркое солнце. В этой картине мне не хватало только одного. Все еще сжимая в руке гаечный ключ, я подошел к Женьке и сказал:

— Жень, я всю дорогу хотел тебя поцеловать. Можно?

— Можно, — сказала она.

Я ее неловко обнял, и из моей руки выпал гаечный ключ.

***

Про котиков

— Ты не видел моего кота? — спросила она.

Он сидел за компьютером, на экране которого, повинуясь его мыслям, выстраивались длинные строки кодов. Услышав про кота, он посмотрел на вошедшую в комнату молодую женщину.

«Почему она продолжает спрашивать меня про своего кота? — подумал он. — После шестого числа приедет „Грузовичкофф“ и развезет нас в разные стороны. Чем ближе эта дата, тем настойчивей она спрашивает меня про своего кота. Мне кажется или это действительно так?»

Что это? Желание проверить, все ли ее вещи на месте? Глупо. Кот игнорирует меня, я игнорирую кота. Получается, что мы живем с ним в разных непересекающихся вселенных, и уже только поэтому я не могу знать, где ее кот.

Или это попытка начать скандал? Чтобы я, неудачник и терпила, запомнил это расставание до конца своей жизни.

А может быть, это робкая попытка наладить отношения? Ну не может ее гордость позволить прямо сказать: «Давай все исправим. Пусть все будет, как прежде». Если это так, то тогда понятно, почему эти вопросы участились по мере приближения «Грузовичкофф». Времени остается все меньше и меньше.

Блин, ну конечно! Вот я — кретин! Она была права, когда говорила, что я все неправильно понимаю, что до меня все слишком долго доходит. Сколько раз она меня уже спрашивала про своего кота?! Ведь это все были ее попытки пойти на сближение, а я только отмалчивался. Я же мужчина, в конце концов! Я должен быть решительным и не бояться протянуть руку на этот замаскированный призыв.

Он встал, подошел к молодой женщине и попытался ее обнять.

— Что ты делаешь! — возмутилась молодая женщина, уклоняясь от его рук. — Ты всегда меня не понимал. Я просто спросила, где мой кот.

А ведь когда-то кота не было!

— Ты не видел моего кота? — спросила она.

Он сидел за компьютером, на экране которого, повинуясь его мыслям, выстраивались длинные строки кодов. Услышав про кота, он посмотрел на вошедшую в комнату молодую женщину.

«Кота не видел, но зато вижу очень симпатичную молодую женщину. Как это у нее получается? Минуту назад она шуровала ножами и поварешками на кухне, и к ней было страшно подойти. Но минута прошла — и я вижу совсем другую женщину. Те же черты лица, те же формы. Но улыбка на ее лице все меняет. Эта улыбка заставляет меня душою и телом тянуться к ней. Ох ты! Это же беззастенчивая манипуляция слабым мужским полом! Ну и хрен с ним! Пусть манипулирует!»

Он оставил в покое свои строчки кодов, подошел к молодой женщине и обнял ее.

— Ммм, мой котик нашелся, — обвивая его шею руками, сказала она.

И он, и она знали, что других котиков в их доме не было.

***

А вдруг?!

Иду по пешеходной улице. Зимний вечер. Ветер гонит в лицо снежинки. Дома, прохожих, машин — почти не разглядеть. Но это хорошо. Так мечтается лучше. Я по дороге рассказы пишу. По дороге намечтал, дома записал. Сегодня как раз в голову пришел последний, пятидесятый. Дома сяду за компьютер и вобью. И никакая бумажка в столе мне не помешает это сделать.

И будет у меня своя книжка в серо-голубом переплете, пятьдесят рассказов, триста страниц. Все как в том сборнике, куда год назад попал мой рассказ. Экземпляр я заказал себе. А кто-то заботливый вложил в него листок. «Грамотно, но мертво. Скучно. Слабенько, Коля, слабенько». От воспоминаний про листок и слова на нем повеяло холодом — куда там настоящему ветру и снегу до него. Захотелось тепла.

А тут, как раз, книжный проходил. Книжный магазин — это не просто здание. Книжный, он, знаете, навевает. И навеял.

«А вдруг, — думаю. — Там моя книжка уже продается?»

Нет, вы не подумайте неправильно. Ни с каким издательством я не связывался и даже об этом не думал. Последний рассказ только что в голову пришел. Какое издательство?! Просто, а вдруг? Вдруг так сложились звезды, кто-то упал с дуба, восхитился, собрал мои рассказы, рассказики и миниатюрки и издал книгу. А я ничего не знаю.

Скажите, что такое маловероятно? Соглашусь. Но вот жизнь на Земле все же зародилась. И тоже шансы были малы. Так почему бы и моей книжке не появиться?

Зашел в магазин. Хороший такой. Полки книгами заставлены. И тепло. Я бы сюда работать пошел. На зиму.

Прошелся по стеллажам. Ничего не нашел. Заметил продавщицу, старую перечницу.

— Скажите, — говорю. — А у вас нет в продаже книги Николая Семенова?

— А про что он пишет? — спрашивает перечница и как-то хитро на меня смотрит. Чего это она?

— Рассказы у него, — говорю. — Рассказики и миниатюрки.

— А эротика у него есть? — неожиданно спрашивает продавщица.

Пришлось задуматься. Что это? Подсказка на тему будущих рассказов? Но ответил как есть.

— Нет, эротики у меня, то есть у этого автора, нет.

— Ладно, — перечница идет к компьютеру. — Николай Семенов, говорите?

Она что-то, невидимое мне, набивает в компьютере.

А что набивать там? Если есть книжка, то только из новых поступлений. Должна знать! Эх, нет нигде профессионализма!

— Есть такой, — говорит продавщица. — Все, как вы сказали: «Рассказы, рассказики и миниатюрки». Сейчас принесу.

И тут меня пот прошиб. Надеялся, но все же не ожидал я такого. Вот оно, как жизнь зарождается!

Перечница ушла в подсобку. Не было ее минут пятнадцать. И картинка нарисовалась сама собой. Подсобка. Одинокая лампочка под потолком. Стопки книг на растрескавшемся линолеуме, перехваченные шпагатом. Рядом — темное пятно, лужица. Обложка нижней книжки разбухла, поползла пузырями. К стопке примотан скотчем листок: «Вера, эти — в макулатуру. Понедельник. Пусть Семен погрузит». Продавщица, кряхтя, наклоняется, тянет именно ту, нижнюю, с мокрым пятном на обложке. С моим именем.

Картинка была настолько явственной, что захотелось развернуться и быстро уйти из магазина. Не успел. Вернулась продавщица. Прижимает к груди толстенькую книжку в суперобложке, выполненную в минималистских тонах. Впрочем, я сам так люблю. Откуда узнали только?!