КАРМА: История девочки, перед которой замирали авторитеты

Сократ улыбнулся. Той улыбкой, которая не меняет лицо, а раскрывает его.

- Это тебе спасибо. За то, что ты пришла. За то, что подарила мне этот вечер. За то, что напоминаешь мне, зачем все это нужно.

Он помолчал. Потом добавил серьезно:

- Яна, помни: ты сильнее, чем думаешь. Умнее, чем кажется. Важнее, чем тебе говорят. Не позволяй никому слышишь никому убедить тебя в обратном. Иди своим путем. Держи направление. И помни: ты не одна. Даже когда будешь одна - ты не одна. Потому что у тебя есть компас. Есть книги. Есть слова. Есть память. И этого достаточно. Всегда достаточно. Позволь себе поверить в это. Позволь себе нести это. Позволь себе быть этим.

Яна кивнула. Чувствовала, как эти слова входят в неё. Не как приказ. Как разрешение. Как ключ. Как дыхание, которое наконец выровнялось.

Она открыла дверь. Вышла из машины. Сделала несколько шагов к подъезду. Снег хрустнул под ботинками. Воздух был свежим. Чистым. Живым.

И в этот момент услышала голоса.

Она обернулась.

У соседнего подъезда стояли три девочки из её двора. Те самые. С которыми она иногда играла, но которые никогда не принимали её по-настоящему. Всегда смотрели свысока. Всегда находили повод подшутить. Посмеяться. Показать, что она не такая. Что она странная. Что она не вписывается. Что она читает не те книги. Что она говорит не те слова. Что она живет не в том ритме.

Они стояли. Смотрели на машину Сократа. На черную БМВ, которая в их дворе была такой же редкостью, как корабль, спустившийся с облаков. Смотрели на Сократа, который сидел за рулем. Спокойного. Уверенного. Непроницаемого. Смотрели на Яну, которая только что вышла из этой машины. И в их взглядах было всё. Зависть. Недоумение. Злость. Непонимание. Как эта тихая, странная Яна, которая не играет в их игры, которая не следит за модой, которая не боится тишины как оказалась в такой машине? С таким мужчиной? Почему ей можно то, что нельзя им? Почему мир выделяет её, когда они стараются так усердно, чтобы просто соответствовать?

Они не знали, кто такой Сократ. Не знали, о чем они говорят. Не знали, что происходит между ними. Для них это было просто: машина. Мужчина. Яна. И это не укладывалось в их картину мира. В их систему координат. В их правила выживания.

Яна посмотрела на них. Не с вызовом. Не с торжеством. Не с оправданием. Просто посмотрела. И в её взгляде было спокойствие. Понимание. Сострадание. Не снисхождение. А признание. Она знала: они завидуют не машине. Не Сократу. Они завидуют тому, что у неё есть то, чего нет у них. Не вещи. Не статус. Не внимание. А смысл. Направление. Понимание. Они живут в мире, где важны только внешние атрибуты. Кто одет круче. У кого родители богаче. Кто популярнее. Кто громче. А она... она начинала понимать, что есть что-то глубже. Что-то, что не видно снаружи. Что-то, что нельзя купить. Что-то, что можно только найти. Внутри себя. В тишине. В книгах. В вопросах. В пути.

Сократ тоже посмотрел на девочек. Коротко. Без осуждения. Без презрения. Без злости. Просто зафиксировал. И в этом взгляде было понимание: они ещё не знают. Ещё не понимают. Ещё живут в иллюзиях. Может, когда-нибудь проснутся. Может, нет. Но это их путь. Их выбор. Их время. Их урок.

Яна повернулась. Пошла к подъезду. Не быстро. Не медленно. В своём ритме. В своей частоте. В своей правде.

И в этот момент Сократ окликнул её:

- Ян!

Она обернулась.

Сократ смотрел на неё, и в его глазах было что-то такое, от чего у Яны защипало в носу. Не от боли. От полноты. От узнавания. От связи, которая не рвется.

- Помни, - сказал он тихо, подходя к ней, но так, что каждое слово было отчетливо слышно. - Зависть это признание превосходства. Когда тебе завидуют, это значит, что ты делаешь что-то правильно. Что ты идешь своим путем. Что ты не боишься быть собой. Не принимай зависть близко к сердцу. Не злись. Не оправдывайся. Просто иди дальше. Потому что те, кто завидует, они... они ещё спят. А ты... ты начинаешь просыпаться. И это не их вина. Это их выбор. Уважай их выбор. Но не меняй свой. Позволь себе быть другой. Позволь себе идти в тишине. Позволь себе не объяснять. Позволь себе просто быть.

Яна кивнула. Не смогла ничего сказать. Горло сжалось от эмоций. От благодарности. От осознания веса момента. От понимания, что это не прощание. Это напутствие. Это печать. Это начало.

-И ещё, - добавил Сократ, и в его голосе прозвучала та особая интонация, которая заставляла запоминать каждое слово навсегда. - Однажды ты поймешь, что настоящая сила не в том, чтобы заставить других замирать перед тобой. А в том, чтобы заставить их проснуться. Чтобы они увидели себя. Увидели мир. Увидели возможность быть другими. Быть настоящими. Быть свободными. И когда это случится ты поймешь, что все эти годы, все эти разговоры, все эти книги... они были не для тебя. Они были для них. Для тех, кто ещё спит. И твоя задача не осудить их за сон. А разбудить. Тихо. Мягко. Настойчиво. Как будильник, который звонит в нужное время. Не ломая дверь. А открывая окно. Не крича. А шепча. Не требуя. А предлагая.

Он сделал паузу. Посмотрел на Яну пристально. Глубоко. Прямо в душу:

- Ты готова к этому? Готова нести этот свет? Готова быть тем, кто будит, даже когда тебя не понимают? Даже когда тебе завидуют? Даже когда тебя отвергают? Даже когда тишина вокруг кажется слишком громкой?

Яна открыла рот, чтобы ответить, но слов не было. Вместо этого она просто кивнула. Медленно. Уверенно. И в этом кивке было всё. Согласие. Принятие. Решение. Путь.

Сократ улыбнулся. Той улыбкой, которая преобразила его лицо, делала его светлее, человечнее, ближе.

- Тогда иди. Твой путь начинается. И он будет трудным. Будет больно. Будет страшно. Но будет и светло. И тепло. И свободно. Иди. Я буду рядом. Не всегда физически. Но всегда... по-настоящему.

Яна повернулась. Пошла к подъезду. Не оглядываясь. Зная, что если оглянется не сможет идти дальше. Не из страха. Из уважения к моменту. Из верности пути. Из доверия к себе.

Она вошла в подъезд. Поднялась по лестнице. Открыла дверь квартиры.

Дома ещё все спали, или делали вид, что спят. Тишина была домашней. Уютной. Знакомой. Яна тихо прошла в свою комнату. Села на кровать. Достала компас, который подарил дедушка. Открыла крышку. Посмотрела на стрелку. Она дрожала. Потом замерла. Уверенно указывая на север. На путь. На то, что должно быть сделано. Не потому что нужно. А потому что правильно.

Яна улыбнулась. Не широко. Тихо. Глубоко.

Потом достала книгу, которую когда-то подарил Сократ. Размышления Марка Аврелия. Открыла на первой странице. Прочитала: «Все, что происходит, происходит справедливо..».

И вдруг поняла.

Поняла, что Сократ прав. Что все справедливо. Не потому, что мир добрый. А потому, что все имеет смысл. Все связано. Все ведет куда-то. Все учит чему-то. Все готовит к следующему шагу. Все проверяет бдительность. Все награждает ясность. Все прощает страх. Все требует смелости.

И её путь... её путь только начинается.

Она взяла записную книжку, которую подарила бабушка. Открыла на чистой странице. Взяла ручку.

И начала писать.

Писала о том, что произошло сегодня. О подарках. О Сократе. О церкви. О кладбище. О словах, которые он сказал. О зависти девочек. О том, что она почувствовала. О том, что поняла. О Рафе. О тесте. О вопросе. О смехе. О легенде. О времени. О пути. О тишине. О свете. О компасе. О книге. О слове.

Писала долго. Пока не закончилась страница. Пока не затекла рука. Пока не стемнело за окном. Пока дыхание не стало ровным. Пока сердце не успокоилось. Пока ум не очистился. Пока душа не наполнилась.

А потом перечитала написанное и почувствовала, как что-то внутри неё щелкнуло. Как будто закрылся один этап и открылся другой. Как будто она перешла какую-то невидимую границу. Как будто дверь за спиной закрылась, а окно впереди распахнулось. Как будто она наконец встала на свою землю. На свою частоту. На свой ритм. На свой путь.

Она закрыла записную книжку. Положила её на стол. Рядом с компасом. Рядом с книгой.

Посмотрела на эти три предмета и улыбнулась.

Компас. Книга. Слово.

Три якоря. Три опоры. Три направления. Три обещания. Три истины.

С этим можно идти. Не оглядываясь. Не сомневаясь. Не боясь.

С этим можно жить. Не притворяясь. Не скрываясь. Не подстраиваясь.

С этим можно... изменить мир. Не сразу. Не легко. Не без боли. Не без потерь. Но можно. Обязательно можно. Потому что теперь у неё есть направление. И она не собьется с пути. Никогда. Не потому что она идеальна. А потому что она настоящая. Не потому что она не ошибается. А потому что она учится. Не потому что она одна. А потому что она часть чего-то большего. Частью пути. Частью памяти. Частью света.

А за окном всё ещё падал снег. Медленно. Плавно. Гипнотизирующе. Укрывая землю. Очищая воздух. Готовя почву для весны. Для нового. Для того, что еще не написано, но уже дышит. Уже ждет. Уже близко.

И Яна знала: это только начало. Только самое начало. Всего. Пути. Памяти. Смысла. Света. Легенды. Не чужой. Своей. Той, что пишется не чернилами. А шагами. Не словами. А делами. Не обещаниями. А присутствием. Той, что начинается здесь.

Сейчас.

В тишине.

В дыхании.

В компасе.

В книге.

В слове.

В ней.

В карме.

Глава 4.

Глава 4. Карма

Читать под трек «I wanna go home» - Nicola Cavallaro

Возвращаясь от Сократа, Яна поднялась на свой этаж и подошла к входной двери, ведущей в квартиру. Замок щёлкнул мягко, почти бесшумно, словно сам дом выдохнул, пропуская её обратно в своё тёплое, сонное нутро. Яна проскользнула в прихожую, стряхивая с воротника куртки последние, крупные хлопья снега. Квартира дышала тяжёлым, ватным воздухом первого января. Из родительской спальни доносился ровный, размеренный храп отца, перемежающийся тихим, прерывистым посапыванием бабушки. Дом ещё не проснулся, погрузившись в ту особую, липкую тишину, которая бывает только после праздничной ночи, когда адреналин спадает, оставляя после себя лёгкую пустоту, усталость и ощущение, что время на несколько часов замедлило свой бег. Яна сняла ботинки, поставила их ровно у коврика, прошла босиком по холодному линолеуму в сторону кухни. Там, за столом, уже сидели дедушка и отец. Перед ними дымились кружки с чёрным чаем, на скатерти лежала раскрытая газета, страницы которой пахли типографской краской и чем-то неуловимо домашним. Они говорили тихо, почти шёпотом, о чём-то своём, взрослом, не предназначенном для детских ушей. О ценах, о долгах, о том, что будет весной, о том, что мир меняется быстрее, чем они успевают это осмыслить. При её появлении оба обернулись. Дедушка медленно снял очки, протёр стёкла краем платка. Отец поставил кружку на стол, изучающе посмотрел на дочь. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на глазах, опустился на руки, снова поднялся. Не ища лжи. Ища состояние.

— Гуляла рано, — сказал отец не вопросительно, а утвердительно. Голос его был хрипловатым от сна, но ровным. — Снег ещё не укатан. Дорожки не расчищены.

— Хотела собрать блестящие осколки от салютов, — ответила Яна, голос её звучал тихо, но чётко, без оправданий, просто констатируя факт. — На крыше соседнего дома остались. Красивые. Переливаются на солнце.

Дедушка кивнул. Отец кивнул. Оба сделали вид, что поверили. Но в их взглядах на мгновение пересеклись странные, тяжёлые искры. Не недоверие. Не злость. Тревога. Тихое, взрослое понимание того, что дети в этом возрасте уже начинают жить своей жизнью, которую родители не в силах контролировать, не в силах предсказать, не в силах удержать. Они переглянулись, и в этом коротком обмене взглядами было больше сказано, чем в любых словах. Потом дедушка отвернулся к окну, проводя пальцем по запотевшему стеклу, а отец вернулся к газете, но бумага в его руках дрогнула едва заметно, выдавая внутреннее напряжение.

Яна прошла в свою комнату, закрыла дверь, села на край кровати. Сердце всё ещё колотилось, отдаваясь в висках тяжёлыми, гулкими ударами, синхронизируясь с тиканьем настенных часов. Она закрыла глаза, сделала медленный вдох, считая до четырёх, задержала дыхание, выдохнула на шесть. Пульс выровнялся. Дыхание стало глубже. Тело расслабилось, принимая новую реальность не как стресс, а как данность. Она уже не была просто девочкой, вернувшейся с прогулки. Она была той, кто прошёл проверку. Кто получил разрешение. Кто стоял на пороге, за которым начиналось не детство, а путь.

Через час квартира ожила. Зашумел телевизор на кухне, включили воду, запахло жареными луком и колбасой. Семья собралась за столом. Бабушка вынесла огромную салатницу с оливье, горка желтоватых кубиков возвышалась, пахнув майонезом, горошком и чем-то неуловимо советским, привычным, обязательным, как ритуал, который нельзя нарушать, не нарушив сам порядок вещей. Мама разложила тарелки. Папа налил сок. Дедушка молча ждал, пока все усядутся, пока установится тот самый семейный ритм, который держит дом вместе. Яну посадили напротив бабушки. Ей положили полную тарелку салата, сверху щедро добавили ещё одну ложку. Традиция. Невысказанное требование соответствовать. Быть как все. Не выделяться. Не усложнять.

Яна посмотрела на оливье. Потом на бабушку. Потом тихо, но так, чтобы слышали все, сказала:

— Я бы предпочла ржаной хлеб с красной икрой. И кусочек любимой «Праги»… ну или печеные яблоки, в крайнем случае. Оливье тяжеловат с утра. Не идёт.

Повисла пауза. Неловкая, тягучая, наполненная воздухом, который внезапно стал слишком плотным, слишком вязким. Бабушка медленно опустила ложку. Её глаза сузились, губы сжались в тонкую, бескровную линию.

— Московские замашки, — произнесла она, голос звучал сухо, как треск сухой ветки на морозе. — В одиннадцать лет уже разбирается, что есть, а что нет. Раньше радовались тому, что на столе вообще что-то есть. А теперь... капризы. Словно мы в ресторане сидим. Словно хлеб даром даётся.

Мама резко обернулась, её лицо покраснело, в глазах вспыхнуло раздражение, смешанное с обидой, с той самой материнской болью, которая возникает, когда ребёнок отказывается от того, что ты вложила в него годами.

— Ты что, не ценишь то, что для тебя делают? — голос её дрогнул, повышаясь на полтона, становясь тонким, ломким. — Я с вчерашнего утра готовила, убирала, а ты... хамское отношение. Словно мы тебе обязаны. Словно ты не часть семьи, а гость, который платит за обслуживание. Где уважение? Где благодарность?

Отец вздохнул, провёл рукой по волосам, посмотрел на тарелку, потом на Яну. В его взгляде не было гнева. Только усталость. Та самая взрослая тяжесть, которая давит на плечи, не давая распрямиться, которая заставляет считать каждую копейку, взвешивать каждое слово, бояться завтрашнего дня.

— Я столько не зарабатываю, чтобы кормить семью деликатесами каждый день, — сказал он, и в его голосе звучала та самая правда, которую невозможно оспорить, потому что она написана на лице, в морщинах, в сутулости, в руках, которые не знают отдыха. — Икра, Прага... Где ты этому набралась? И ты отказываешься от традиционного. Почему? Чем оливье не угодил?

Дедушка молчал. Он просто смотрел на Яну. Его взгляд был спокойным, глубоким, лишённым осуждения. В нём читалось понимание. Он видел не каприз. Он видел выбор. Он видел, как девочка учится отстаивать свои границы, как она учится говорить нет тому, что не резонирует с её внутренним состоянием, как она отказывается есть то, что тело не принимает, даже если это требует конфликта. Он не вмешался. Он позволил напряжению пройти, позволяя Яне прожить этот момент, не прячась за спину взрослых, не ища защиты, не ломаясь под давлением. Он дал ей пространство для решения.

Яна не стала спорить. Не стала оправдываться. Не стала плакать или кричать в ответ. Она просто отодвинула тарелку с оливье чуть дальше. Не съела ни ложки. Встала. Движения были плавными, лишёнными суеты.

— Я пойду гулять, — сказала она тихо. — Девочки обещали подойти к подъезду. Обещали поиграть.

Она взяла куртку, надела ботинки, вышла в прихожую. За спиной слышались приглушённые голоса мамы и бабушки, тяжёлый вздох отца, тишина дедушки. Дверь щёлкнула.

Улица встретила её холодом, но холод этот был чистым, освежающим, смывающим напряжение кухни, выветривающим обиду, оставляя только ясность. Она спустилась по лестнице, вышла во двор. Снег искрился под слабым январским солнцем, слепил глаза, заставлял щуриться. Воздух был прозрачным, звенящим, наполненным тишиной, которая не пугала, а успокаивала. И там, у калитки, стоял Сократ. Не в машине. Просто стоял. Руки в карманах пальто. Дыхание ровное. Взгляд спокойный. Он кивнул. Она подошла. Ни слова не было нужно. Они развернулись и пошли к машине. Обещание дневной поездки висело в воздухе, тяжёлое и сладкое, как обещание бури перед грозой, как тишина перед первым ударом грома.

***

Москва первого января тысяча девятьсот девяносто седьмого года была другим городом. Не пустым, а выдохнувшим. Город, который неделю жил на адреналине праздничных гуляний, рыночных ажиотажей, телевизионных обещаний и кухонных споров, наконец-то позволил себе расслабиться. Улицы лежали под ровным, нетронутым слоем снега. Тропинки на тротуарах были узкими, протоптанными редкими прохожими, которые куда-то спешили, кутаясь в шарфы, опустив головы, боясь поднять взгляд, будто снег мог ослепить или выдать их мысли. Машины встречались редко. В основном это были старые жигули, волги, да редкие иномарки, осторожно скользящие по укатанному льду, оставляя за собой белые следы, которые тут же заметал ветер. Шины шуршали мягко, ритмично, создавая гипнотичный фон, который убаюкивал сознание, переводя его в режим наблюдения, а не анализа. Небо было низким, серым, тяжёлым, но не давящим. Снег падал медленно, крупными хлопьями, кружась в воздухе, словно не торопясь касаться земли, словно играя с ветром, словно танцуя медленный, бесконечный вальс. Фонари горели даже днём, их свет ложился на сугробы янтарными пятнами, создавая иллюзию уюта посреди зимней пустоты. Воздух пах морозом, выхлопами, далёким дымом от печей и чем-то неуловимо сладким, как запах мандаринов, застрявший в складках пальто, как память о тепле, которое уже ушло, но ещё не забылось.

Сократ вёл машину молча. Старая чёрная БМВ, кузов которой блестел несмотря на годы и отсутствие номеров, двигалась плавно, уверенно. Руки лежали на руле легко, пальцы слегка касались кожи, не сжимая, а направляя. Он знал каждый поворот, каждую яму, каждый светофор, который в этот день работал в режиме жёлтого мигания, мигал ровно, как сердцебиение спящего гиганта. Яна сидела рядом, смотрела в окно. Город проплывал мимо, как декорация, как сон, как воспоминание, которое ещё не стёрлось, но уже теряет вес. Они проехали центр, где на Красной площади ещё стояли остатки ёлки, где милицейские посты были сокращены до минимума, где витрины магазинов были закрыты железными ставнями, где на стенах висели плакаты с лицами политиков, которые обещали стабильность, но которым уже не верили. Потом свернули на окраины, где дома стали ниже, заборы выше, асфальт потрескался от мороза. Снег лежал глубже, нетронутый, чистый. Они выехали за черту привычного. В сторону севера. Где воздух становился чище, где тишина глубже, где время текло иначе, не линейно, а спиралью, возвращаясь к истокам, к тому, что было скрыто, к тому, что ждало своего часа.

— Боишься? — спросил Сократ, глядя на дорогу. Голос его был низким, ровным, без тени сомнения, без попытки успокоить, без фальши.

— Нет, — ответила Яна, не отрывая взгляда от окна, чувствуя, как слова сами находятся, как язык подчиняется правде. — Любопытно.

— Это одно и то же, — сказал он, и в уголках его губ дрогнула едва заметная тень улыбки, не весёлой, а глубокой, понимающей. — Только любопытство — это страх, который победил себя. Страх спрашивает: а что, если я не справлюсь? Любопытство спрашивает: а что, если я смогу? Ты выбрала второй вопрос. Значит, ты готова. Значит, ты уже не боишься неизвестности. Ты принимаешь её как часть пути.

Яна перевела взгляд на него. В его профиле, освещённом бледным зимним светом, читалась не просто уверенность. Читалась древнее, выверенное спокойствие человека, который видел много дверей, и знал, какие из них стоит открывать, а какие лучше оставить закрытыми. Он не обещал безопасность. Он обещал истину. И в этом было больше надёжности, чем в любых клятвах, чем в любых обещаниях защиты, чем в любых стенах, которые можно построить.

Дорога заняла ровно двадцать минут. Время, достаточное, чтобы сознание перестроилось с бытового ритма на ритм ожидания. Чтобы тело расслабилось. Чтобы дыхание выровнялось. Чтобы разум очистился от лишнего шума.

Машина медленно свернула с основной дороги на едва заметную колею, ведущую к высоким кирпичным воротам, и в тот самый миг, когда колеса коснулись заснеженной аллеи, Яна почувствовала, как что-то внутри нее дрогнуло, словно струна, натянутая до предела. Это было не просто предчувствие — это было острое, почти физическое ощущение реальности, обострившейся до предела, когда каждый звук, каждый оттенок, каждая снежинка, кружащаяся в воздухе, обретали невероятную значимость и глубину.

Воздух в салоне вдруг стал другим — более плотным, насыщенным, наполненным чем-то неуловимым, но бесконечно знакомым. Яна прикрыла глаза, и в груди у нее заныло от странной, щемящей ностальгии по чему-то, чего она, казалось бы, никогда не знала, но что было до безумия родным, близким, своим. Это чувство было похоже на возвращение домой после долгих лет скитаний, когда ты еще не видишь родного порога, но уже всем существом ощущаешь: ты там, где должен быть.

— Останови, — прошептала она, и голос ее дрогнул. — Пожалуйста, останови здесь. Сейчас!

Сократ бросил на нее быстрый взгляд в зеркало заднего вида, но не стал задавать вопросов. Машина плавно затормозила на аллее, и Яна, едва заглох двигатель, открыла дверь и вышла наружу.

Холодный зимний воздух обжег лицо, но это был не просто холод — это было прикосновение чего-то живого, дышащего, ожидающего ее. Яна запрокинула голову к небу, позволяя снежинкам падать на лицо, таять на ресницах, и в этот момент она почувствовала, как все ее тело наполняется странным, иррациональным счастьем. Это было чувство абсолютной принадлежности, глубокой укорененности в этом месте, словно она не просто приехала сюда впервые, а вернулась после долгой разлуки.

Домой.

А потом, к полному шоку Сократа, наблюдавшего из машины, Яна просто плюхнулась спиной в пушистый снег — абсолютно доверчиво, без малейшего колебания, как ребенок, который знает, что его поймают, что с ней ничего не случится.

Сократ выскочил из машины, совершенно ошеломленный ее поступком. Его разум, привыкший просчитывать абсолютно все варианты развития событий на десять шагов вперед, дал сбой. К такому повороту он не был готов. Он стоял, уставившись на Яну, лежащую в снегу с раскинутыми руками и абсолютно счастливым выражением лица, и не мог произнести ни слова. Где-то в глубине души он понимал, что за этим наблюдением кто-то следит, и действительно, в окне здания на втором этаже мелькнула фигура — Тимур тоже наблюдал за их приездом, и Сократ мог только догадываться, что думает человек, который приказал привезти сюда эту девочку.

Яна между тем выбралась из снега, отряхнулась, и на ее лице сияла такая искренняя, детская радость, что Сократ невольно сделал шаг назад. Она подошла к нему, по-доброму, по-дружески толкнула в плечо — он устоял на ногах, хотя был готов к чему угодно, но только не к этому — и засмеялась, и этот смех был таким чистым, таким беззаботным, что казался совершенно неуместным в данной ситуации.

— Я дома!!! — воскликнула она, раскидывая руки. — Я наконец-то дома!!!!

Сократ открыл рот, чтобы задать вопрос, но Яна уже бежала вперед, прямо через сугробы, смешно утопая в них по колено, направляясь к старым яблоням, стоявшим ровными рядами вдоль аллеи. Она подошла к ближайшему дереву, обхватила ствол руками и прижалась щекой к шершавой коре, закрыв глаза. В ее движениях была такая нежность, такая теплота и близость, словно она обнимала не просто дерево, а старого друга, которого не видела долгие годы. Она переходила от яблони к яблоне, каждую удостаивая своим вниманием, своей лаской, и было очевидно: она была здесь, и не один раз, хотя разум твердил, что это невозможно.

И вдруг тишину разорвал лай.

Громкий, отрывистый, угрожающий — звук, от которого кровь застыла бы в жилах у любого нормального человека. Это были спущены охранные собаки. Четыре огромных добермана неслись по аллее с невероятной скоростью, их мускулистые тела были напряжены до предела, клыки обнажены в угрожающем оскале.

— Быстро в машину! — закричал Сократ, хватаясь за пистолет.

Но Яна...

Яна обернулась и быстро выбралась из снега, встав совершенно спокойно посреди заснеженной дороги: маленькая, хрупкая девочка, которая даже не думала бежать. Она смотрела прямо на летящих на нее собак с таким спокойствием, с такой абсолютной уверенностью, что Сократ на мгновение подумал: она сошла с ума.