КАРМА: История девочки, перед которой замирали авторитеты

Ник медленно закрыл глаза.

- И мы? - спросил он. - Мы тоже часть плана?

Фанси медленно повернулся к нему.

- Вы, - сказал он, и в его голосе прозвучала та самая, древняя любовь, которая пугала больше, чем любая ненависть, - вы... её якорь. Её свет. Её... семья. Без вас она не сможет. Без вас она потеряется.

Тимур медленно выдохнул.

- И что теперь? - спросил он.

Фанси медленно подошёл к нему, положил руку ему на плечо.

- Теперь, - сказал он, - теперь начинается настоящая игра. Игра, в которой нет правил. Нет границ. Нет пределов. Игра, в которой... она должна выиграть. Или погибнуть.

И в этот момент все поняли. Поняли, что их жизнь изменилась. Навсегда. Что ничего не будет так, как было раньше. Что они вступили в игру, из которой нет выхода.

Игра началась.

И они... они были её частью.

Глава 44

Глава 44. Треугольник

Читать под трек «Байкеры, в путь» Yana Deeva feat. Yana’s Karma Project релиз вышел 16 июня 2026 на всех музыкальных площадках страны.

Ночь в Коньково была не просто темной. Она была густой, вязкой, пропитанной запахом мокрого бетона, выхлопных газов и того особенного, тошнотворного холода, который пробирается не под одежду, а прямо под кожу, заставляя мышцы непроизвольно сокращаться. Яна стояла у окна в своей комнате, прижавшись лбом к холодному стеклу. В квартире было тихо. Бабушка Катя давно спала, ее храп доносился из маленькой комнаты ровным, свистящим звуком. Андрей Петрович, вернувшийся из своей очередной «командировки», заперся в спальне, и оттуда не доносилось ни звука. Яна знала, что он не спит. Он никогда не спит сразу. Он сидит в темноте, зажигает благовония и думает. О чем он думает, она не знала, и это незнание было тяжелее, чем любая ложь.

Но сейчас мысли об отце были отодвинуты в самый дальний угол сознания. Сейчас существовало только одно. Пятнадцатый этаж. Две фигуры, которые держали на себе весь ее мир, и которые сейчас, она знала это каждой клеточкой своего тела, разрывали себя изнутри. Из-за нее.

Она надела темные джинсы, черную майку, сверху накинула объемный свитер, который прятал ее хрупкую фигуру. В тапочках, стараясь не скрипеть половицами и не шаркать, она вышла в коридор. Дверь квартиры закрылась за ее спиной с мягким, почти не слышным щелчком. Лифт она не вызвала. Лифт в их доме был слишком громким, слишком предсказуемым. Она пошла по лестнице. Пятый этаж. Шестой. Седьмой. Ступени были холодными, пахли пылью и чужими жизнями. Она поднималась, и с каждым этажом напряжение внутри нее нарастало, превращаясь в тугую, звенящую струну.

Они ждали ее. Она чувствовала это не разумом, а кожей. Это было то самое невидимое поле, которое связывало их троих. Треугольник. Фигура, которую невозможно разрушить, если все три угла держатся вместе. Но недавно один угол - ее - дрогнул. Недавно она ушла в темноту с другим. И теперь ей нужно было вернуться и доказать, что темнота не поглотила ее. Что свет, который они для нее создавали, все еще горит.

Пятнадцатый этаж. Дверь их квартиры. Она не стала звонить. Она просто приложила ладонь к холодному металлу и закрыла глаза. Внутри она чувствовала их. Кир - его аура была горячей, рваной, мечущейся из угла в угол, как загнанный зверь. Ник - его аура была ледяной, неподвижной, тяжелой, как гранитная плита, которая придавила все живое.

Она толкнула дверь. Она не была заперта. Они никогда не запирались от нее.

Квартира была погружена в полумрак. Горела только одна торшер в углу, отбрасывая длинные, искаженные тени на стены. Воздух был густым от табачного дыма. Кир курил одну сигарету за другой, пепельница на журнальном столике была переполнена окурками. Он сидел на подоконнике, одна нога была согнута в колене, другая свисала вниз. Он не обернулся, когда она вошла, но его плечи мгновенно напряглись, превратившись в камень.

Ник стоял у противоположной стены, скрестив руки на груди. Он не курил. Он просто смотрел на нее. В темноте его глаза казались абсолютно черными, без единого блика. В его взгляде не было гнева. Было что-то гораздо более страшное. Было отчаяние.

Яна закрыла за собой дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине как выстрел.

Она не стала снимать свитер. Она просто стояла посреди комнаты, чувствуя, как их взгляды скользят по ней, сканируют, ищут следы другого. Ищут запах гаражей, запах ржавчины, запах крови и озона, который всегда оставался на ней после встреч с Аркадием.

- Ты опоздала, - голос Кира прозвучал хрипло, разрывая тишину. Он не повернул головы. Он смотрел в окно, на темные, безжизненные фасады соседних панельных многоэтажек. - Мы ждали тебя в два. Сейчас четыре утра.

- Я не могла прийти раньше, - тихо ответила Яна. Ее голос был ровным, но внутри все дрожало. - Бабушка проснулась. Пришлось ждать, пока она уснет снова.

Кир медленно обернулся. В свете торшера его лицо казалось изможденным. Под глазами залегли глубокие, темные тени. Щетина на подбородке была жесткой, неровной. Он выглядел так, будто не спал уже неделю.

- Бабушка, - фыркнул он, и в этом звуке было столько яда, что Яна невольно вздрогнула. - Конечно. Бабушка. А не тот, с кем ты была. Не тот, кто держал тебя за руку в темноте. Не тот, кто учит тебя резать людей.

- Кир, - голос Ника прозвучал тихо, но в нем была та самая сталь, которая заставляла воздух вибрировать. - Хватит.

- Хватит? - Кир спрыгнул с подоконника. Движение было резким, хищным. Он подошел к Яне, остановившись в шаге от нее. Его глаза горели лихорадочным, пугающим огнем. - Ты говоришь мне хватит? Она приходит сюда в четыре утра, пахнет чужим табаком и мертвой плотью, а ты говоришь мне хватит, Удав?

Он наклонился к ней, его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от ее лица. Она чувствовала его дыхание. Оно было горячим, рваным, пахло дешевым табаком и виски.

- Скажи мне, малая, - прошептал он, и его голос дрогнул, теряя всю свою обычную едкость, превращаясь в чистую, неподдельную боль. - Скажи мне прямо. Ты разлюбила нас?

Яна замерла. Воздух в комнате стал разреженным. Она смотрела в его серые глаза и видела в них отражение своего собственного страха. Страха потерять их. Страха, что ее собственная природа, ее тяга к темноте, разрушит то единственное светлое, что у нее было.

- Нет, - прошептала она.

- Не ври мне, - Кир схватил ее за плечи. Его пальцы впились в ткань свитера, сжимая ее так сильно, что ей стало больно. Но она не отстранилась. Она выдержала его взгляд. - Не ври мне, Яна. Я вижу, как ты смотришь на меня сейчас. Ты смотришь на меня как на старого пса. Как на мебель. Как на часть интерьера, которая должна просто стоять и охранять. А к нему... к этому уроду... ты тянешься. Ты идешь к нему в гаражи. Ты сидишь с ним на ржавых капотах. Ты позволяешь ему учить тебя тому, чему мы боялись учить тебя сами. Почему?

Он отпустил ее плечи, провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть эту боль.

- Что он дал тебе такого, чего не дали мы? - его голос сорвался на шепот. - Мы отдали тебе все. Мы отдали тебе свою кровь. Мы поклялись на крыше, что будем единым целым. А ты... ты просто ушла в темноту с другим мужиком.

Ник медленно оторвался от стены. Он не подошел к ним. Он просто стоял там, где стоял, и его темные глаза были прикованы к Яне.

- Он не мужик, Кир, - тихо сказал Ник. Его голос был ровным, лишенным эмоций, но в этой ровности чувствовалась бездна. - Он зеркало.

Кир резко обернулся к нему.

- Что ты несешь?

- Ты слышал, что я сказал, - Ник медленно перевел взгляд с Кира на Яну. - Она не разлюбила нас. Она просто нашла ту часть себя, которую мы от нее прятали. Тень.

Ник сделал шаг вперед. Свет торшера упал на его лицо, высветив резкие скулы, жесткую линию челюсти.

- Ты тянешься к нему, Ян, - продолжил Ник, и в его голосе прозвучала та самая, разрушительная честность, от которой у Яны перехватило дыхание. - Потому что он не боится твоей тьмы. Мы боимся. Мы прячем тебя от нее. Мы строим вокруг тебя стены из любви и заботы, чтобы ты не увидела, какая ты на самом деле. А он... он открыл тебе дверь в подвал. И тебе там понравилось. Потому что там ты не должна быть хорошей. Там ты можешь быть настоящей.

Яна закрыла глаза. Слезы, горячие, соленые, покатились по ее щекам. Он попал в самую точку. Он всегда попадал в самую точку. Ник видел ее насквозь. Он видел ту часть ее души, которую она сама боялась признать.

- Да, - прошептала она, открывая глаза. - Мне там понравилось. Не потому что я люблю боль. А потому что там я не должна притворяться ребенком. Аркадий не смотрит на меня как на хрустальную вазу. Он смотрит на меня как на равную. Он видит во мне Карму. Он видит во мне ту, кто прошел через сотни жизней. И он не пугается этого.

Кир замер. Его руки, которые она только что чувствовала на своих плечах, медленно опустились.

- А мы пугаемся? - тихо спросил он.

Яна посмотрела на него. Потом на Ника.

- Вы не пугаетесь меня, - сказала она, и ее голос зазвучал тверже, увереннее. - Вы пугаетесь за меня. Вы думаете, что если я приму свою тень, она поглотит меня. Вы думаете, что если я научусь убивать, если я научусь причинять боль, я стану такой же, как он. Как Аркадий.

- А разве нет? - Кир горько усмехнулся. - Вы отрезали язык мальчишке, Яна. Ты смотрела на это хладнокровно. Ты пришла и рассказала нам об этом, как о погоде. Как ты думаешь, что мы чувствуем, когда смотрим на тебя? Мы чувствуем, что теряем тебя. Что ты становишься чужой. Что ты уходишь от нас туда, куда мы не можем за тобой последовать.

- Вы не понимаете, - Яна сделала шаг к Киру. Она подняла руки и положила их ему на грудь, прямо на сердце. Она чувствовала, как оно бьется - быстро, неровно, как у загнанного зверя. - Аркадий - это не любовь. Он никогда не будет любовью. Он - учитель. Он - проводник. Он показывает мне, как устроена тьма, чтобы я не боялась ее. Чтобы я могла управлять ею. Но тень не может существовать без света.

Она повернула голову и посмотрела на Ника. Он стоял неподвижно, но она видела, как дрожат его пальцы, сжатые в кулаки.

- Вы - мой свет, - тихо сказала она. - Вы - мой якорь. Когда я сижу с ним в гаражах, когда он говорит мне о смерти, о боли, о том, как легко сломать человека... я думаю о вас. Я думаю о том, как Кир смеется, когда чинит машину. Я думаю о том, как Ник молча поправляет мне шарф. Я думаю о том, как вы спите рядом со мной, создавая вокруг меня кокон. Аркадий показывает мне, как убивать. Но только вы показываете мне, ради чего жить.

Кир медленно накрыл ее руки своими. Его ладони были горячими, шершавыми.

- Ты правда так думаешь? - прошептал он. - Или ты просто говоришь то, что мы хотим услышать, чтобы мы не сошли с ума?

- Я никогда не лгу вам, - Яна посмотрела ему прямо в глаза. - Никогда. Вы знаете это.

Она медленно убрала руки с его груди и шагнула к Нику. Он не двинулся с места. Он просто смотрел на нее, и в его темных глазах плескалась такая боль, что ей захотелось забрать ее всю, забрать себе, лишь бы он перестал так смотреть.

Она остановилась перед ним. Он был выше ее, и ей пришлось поднять голову, чтобы посмотреть ему в лицо.

- А ты, Ник? - тихо спросила она. - Ты тоже думаешь, что я разлюбила вас?

Ник медленно выдохнул. Звук был похож на скрежет металла.

- Я думаю, - тихо произнес он, - что ты растешь. И я думаю, что мы не успеваем за тобой. Ты становишься женщиной. Не телом. Душой. И я боюсь, что в этом новом мире, в котором ты живешь, для нас просто нет места. Что мы останемся просто охранниками. Просто тенями, которые исчезают, когда всходит солнце.

Яна почувствовала, как внутри нее что-то разорвалось. Не от боли. От переполняющей ее нежности к этому сломанному, прекрасному, невозможному мужчине. К этому воину, который боялся собственной тени больше, чем пуль в упор.

Она подняла руку и медленно, очень осторожно, положила ее ему на щеку. Его кожа была холодной. Он вздрогнул под ее прикосновением, но не отстранился. Он закрыл глаза, наклоняя голову к ее ладони, словно умирающий, который наконец-то нашел воду.

- Послушай меня, - прошептала Яна, и ее голос дрогнул. - Послушай меня очень внимательно. Аркадий дал мне нож. Он научил меня резать. Но он не научил меня чувствовать. Он не знает, как бьется мое сердце. Он не знает, как пахнут мои волосы. Он не знает, как я смеюсь, когда Кир рассказывает свои идиотские шутки. Он не знает, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я сплю.

Она сделала шаг ближе, сокращая расстояние между ними до нуля. Она чувствовала его дыхание на своих губах.

- Он знает мою тень, - прошептала она. - Но только вы знаете мою душу. И я не отдам ее никому. Ни ему. Ни кому-то еще. Она принадлежит вам. Она всегда принадлежала вам. С того самого момента, как вы впервые посмотрели на меня в Тбилиси.

Она медленно поднялась на цыпочки. Ник не шевельнулся. Он просто стоял, позволяя ей делать то, что она должна была сделать. Слова были бесполезны. Слова могли солгать. Слова могли быть интерпретированы неправильно. Ей нужно было доказать это. Физически. Абсолютно. Безоговорочно.

Она прижалась губами к его губам.

Это не был детский поцелуй. Это не был поцелуй влюбленных подростков. Это было слияние. Это было признание. Это было печать, которую она ставила на его душе, говоря: «Ты мой. И я твоя. Навсегда».

Ее губы были мягкими, теплыми, дрожащими. Его губы были холодными, сжатыми, неподвижными. Но через секунду он сдался. Его руки медленно, неуверенно поднялись и обвили ее талию, притягивая к себе так сильно, что она почувствовала, как ее ноги отрываются от пола. Он целовал ее так, словно пытался вдохнуть в нее всю свою жизнь, всю свою боль, всю свою любовь, которую он прятал так глубоко, что сам забывал о ее существовании.

Это был поцелуй, в котором не было пошлости. Не было страсти, которая разрушает. Была только чистая, кристальная, пронзительная нежность. Нежность, которая причиняла боль, потому что была слишком большой для одного человека.

Яна медленно отстранилась. Ник открыл глаза. В них больше не было льда. В них горел огонь. Тихий, ровный, согревающий огонь.

Она медленно повернула голову и посмотрела на Кира. Он стоял в шаге от них, его руки были опущены, его лицо было бледным. Он смотрел на них, и в его глазах читалось не ревность. Читалось благоговение. И страх. Страх, что он опоздал. Что она уже выбрала…

Яна медленно опустила ноги на пол. Ник неохотно разжал руки, но не отступил. Он остался стоять рядом, его рука медленно скользнула по ее спине, ложась на талию, заявляя свои права, подтверждая связь.

Яна сделала шаг к Киру. Он не шевельнулся. Он просто смотрел на нее, его челюсть была сжата так сильно, что под кожей натянулись сухожилия.

- Кир… - тихо позвала она.

Кир медленно выдохнул. Звук был похож на рык. Он протянул руки и взял ее лицо в свои ладони. Его пальцы были горячими, шершавыми, дрожащими. Он смотрел на нее, словно пытаясь запомнить каждую черточку, каждую веснушку, каждую ресницу.

- Ты убьешь меня, малая, - прошептал он, и его голос был хриплым, сорванным. - Ты просто убьешь меня своей нежностью. Я не выдержу этого. Я слишком груб и стар для этого. Я слишком грязный.

- Ты не грязный, - Яна подняла руки и накрыла его ладони своими. - Ты мой. И я не боюсь твоей грязи. Я омою ее.

Она потянула его вниз. Кир сопротивлялся секунду, а потом сдался. Он наклонился, его лоб коснулся ее лба. Они стояли так несколько секунд, дыша в унисон, чувствуя, как их сердца бьются в одном ритме. А потом он первым поцеловал ее, не сдержавшись.

Его поцелуй был другим. Он был жадным, отчаянным, полным той самой, дикой, необузданной страсти, которую он прятал за своими шутками. Он целовал ее так, словно пытался доказать ей, что он жив. Что он здесь. Что он не уступит ее никому. Ни Аркадию. Ни смерти. Ни самой судьбе. Его руки скользнули по ее волосам, сжимая их, запутываясь в них, не давая ей отстраниться.

Яна отвечала ему. Как Карма. Она вкладывала в этот поцелуй всю свою благодарность, всю свою любовь, все свое принятие. Она говорила ему без слов: «Я вижу твою боль. Я принимаю твой огонь. И я выбираю тебя».

Когда он наконец отстранился, его дыхание было рваным. Он смотрел на нее, и в его глазах стояли слезы. Он быстро моргнул, стирая их, и усмехнулся. Но в этой усмешке не было привычной едкости. Было только бесконечное, тихое счастье.

- Ладно, - выдохнул он, проводя большим пальцем по ее щеке. - Ладно, птица. Ты выиграла. Ты чертова манипуляторша. Ты знаешь, как нас сломать.

- Я не ломаю вас, - Яна улыбнулась. Улыбка была мягкой, уставшей, но абсолютно счастливой. - Я просто собираю вас обратно. По кусочкам. Как пазл.

Ник медленно подошел к ним. Он не стал ее обнимать. Он просто встал рядом, его плечо коснулось ее плеча. Кир посмотрел на него, потом на Яну, и медленно обнял их обоих. Он притянул их к себе, его руки сомкнулись за их спинами, создавая замкнутый круг.

Они стояли так посреди полутемной квартиры на пятнадцатом этаже. Трое. Треугольник. Фигура, которую невозможно разрушить.

- Он не заберет тебя, - тихо сказал Ник, глядя куда-то сквозь стену, в темноту гаражей. - Даже если ты будешь ходить к нему каждый день. Даже если он научит тебя всему, что знает. Ты всегда будешь возвращаться сюда. К нам.

- Да, - кивнула Яна, утыкаясь лицом в плечо Кира. - Я всегда буду возвращаться. Потому что он показывает мне, как умирать. А вы учите меня жить. С вами я воскресаю…

Кир медленно погладил ее по волосам. Его рука была тяжелой, успокаивающей.

- Тогда спи, малая, - прошептал он. - Сегодня ты будешь спать здесь. Между нами. И если тот урод попробует войти в твои сны... мы его встретим. Вдвоем.

Яна закрыла глаза. Она чувствовала тепло Кира слева и холодную, надежную ауру Ника справа. Она чувствовала, как напряжение, которое держало ее последние несколько дней, медленно отступает, растворяясь в их присутствии.

Они не поняли ее до конца. Они все еще боялись. Они все еще ревновали. Но они приняли ее выбор. Они приняли ее тень. И они остались с ней.

И этого было достаточно.

Она уснула прямо там, стоя, зажатая между ними, чувствуя их дыхание, их сердца, их любовь. И в этот раз ей не снились гаражи. Не снился отец. Не снилась кровь. Ей снился свет. Теплый, золотой, бесконечный свет. И в этом свете они были втроем. Навсегда.

***

Март в Москве выдался на редкость мягким. Снег, который еще неделю назад лежал грязными, плотными сугробами вдоль бордюров, теперь превратился в рыхлую, темную кашу, стремительно стекающую в забитые мусором ливневки. Воздух пах мокрой землей, выхлопными газами от бесконечного потока «девяток» и «восьмерок», и сладковатым ароматом жареных пирожков из ларька у метро. Небо было того особенного, пронзительно-голубого цвета, который бывает только в первые весенние дни, когда солнце уже греет по-настоящему, но ветер все еще кусается, как разбуженный щенок.

Яна стояла у подъезда своей обычной панельной многоэтажки. На ней была школьная форма: черно-белая клетчатая юбка чуть выше колен и черная водолазка сверху. В руке она сжимала потертую кожаную сумку. Она должна была идти на уроки. Должна была сидеть на скучной алгебре, слушать бубнеж училок и смотреть в окно на ворон.

Но она не шла. Она ждала.

Она знала, что они приедут. Они всегда приезжали, когда обещали. Но в этот раз обещания не было. Был только вчерашний поцелуй Кира и короткая, едва заметная улыбка Ника, когда он передавал ей сахарницу за завтраком.

И вот, где-то вдалеке, за поворотом улицы, послышался звук. Это был низкий, утробный, вибрирующий гул, который чувствовался не ушами, а грудной клеткой. Звук рос, приближался, превращаясь в двойной рев разъяренных зверей. Асфальт под ногами Яны едва заметно задрожал.

Из-за поворота вылетели они.

Два Харлея. Два стальных хищника, разрывающие серый московский пейзаж.

Первым шел Кир. Он сидел на классическом туристическом «Electra Glide» - огромном, тяжелом, хромированном чуде американской инженерной мысли. Мотоцикл сиял на солнце, как только что отполированный серебряный слиток. Кир был одет в тяжелую кожаную куртку-косуху, потертые джинсы и тяжелые ботинки. На голове у него были классические авиаторы, а на губах - та самая, широкая, безбашенная улыбка, от которой у прохожих на тротуаре невольно открывались рты. Он ехал расслабленно, слегка откинувшись назад, и казалось, что мотоцикл является продолжением его тела, его тяжелой, хищной грации.

Следом, чуть сместившись в сторону, шел Ник. Его байк был совершенно другим. Это был спортивный «XL1200S Sportster Sport» черный, матовый, с агрессивными, рублеными линиями, низким профилем и мощным, ревущим двигателем жидкостного охлаждения. Если Кир на своем мотоцикле напоминал короля, едущего на троне, то Ник выглядел как тень, скользящая по асфальту. На нем была черная кожаная куртка без единой лишней молнии, облегающая черную футболку и темные джинсы. Шлема на нем не было - он держал его в левой руке, а его темные волосы были слегка растрепаны ветром.

Они затормозили у бордюра синхронно, поднимая небольшие фонтанчики грязной воды. Двигатели заурчали на холостых оборотах, выпуская в холодный воздух клубы сизого дыма.

Яна почувствовала, как у нее перехватило дыхание. Она знала, что они крутые. Она знала, что они опасные. Но видеть их вот так, в своей стихии, на этих ревущих машинах... Это было зрелище, от которого у девочки подростка внутри все перевернулось.

Кир заглушил двигатель, сбросил ногу с подножки и, не снимая очков, широко ухмыльнулся.

- Ну что, малая, - его голос прозвучал громко, перекрывая шум улицы. - Ты собираешься стоять там до выпускного или все-таки сядешь ко мне?

Яна моргнула, пытаясь вернуть дар речи.

- Кир... Ник... У меня первый урок алгебра. Нарциссовна меня убьет.

Ник заглушил свой байк. Тишина, наступившая после рева моторов, казалась оглушительной. Он медленно снял перчатки, спрятал их в карман куртки и посмотрел на Яну. В его темных глазах плясали чертики, которые она видела крайне редко.

- Нарциссовна переживет, - тихо сказал Ник. Его голос был бархатным, но в нем звенела сталь. - А вот весна — нет. Она короткая. Садись.

- Куда? - Яна не поняла.

- Куда глаза глядят, - Кир рассмеялся, хлопнув себя по широкому кожаному седлу позади водителя. - У нас есть бак полный бензина, два шлема и полное отсутствие желания смотреть на твои учебники. Сегодня мы гуляем.

Яна посмотрела на свою сумку. Потом на подъезд, где в окне третьего этажа уже маячила фигура соседки, тетки Зины, с неизменным осуждающим взглядом. Потом снова на байки.

Выбор был очевиден.

Она швырнула сумку на грязный асфальт, не заботясь о том, что там лежат тетради по геометрии, и решительно шагнула к Нику.

- Я с тобой, - сказала она, глядя прямо в его глаза.

Кир фыркнул, но в его взгляде мелькнуло одобрение.

- Осторожнее, Ник, - бросил он, надевая свой шлем. - Она кусается. Особенно когда голодная.

Ник не ответил. Он просто достал из кофра второй шлем - черный, глянцевый, с легкой тонировкой на визоре. Он протянул его Яне.

- Надевай, - сказал он, и в его голосе прозвучала та самая нежность, которую он тщательно прятал от всего мира. - И пристегни ремень, малышка.

Яна натянула шлем. Он был немного велик, пах кожей, бензином и каким-то неуловимым, пряным ароматом, который принадлежал только Нику. Она забралась на заднее сиденье спортивного байка. Седло было низким, но широким.

- Держись за меня, - сказал Ник, не оборачиваясь. - Крепко. Не за куртку. За талию. И прижмись. На старте будет жестко.

Яна обхватила его руками. Его талия была узкой, но мышцы под тонкой футболкой были твердыми, как камень. Она прижалась грудью к его спине, чувствуя тепло его тела даже через кожу. Ник, почувствовав её, на секунду замер, наслаждаясь ощущениями.

Кир уже завел свой мотор. Рев его «Электры» был глубоким, размеренным, как сердцебиение гиганта. Ник нажал на кикстартер. Его «Спорт» взвыл высоко, зло и пронзительно, как разбуженный дракон.

- Погнали! - крикнул Кир, и его мотоцикл плавно, но мощно оторвался от бордюра, вливаясь в поток машин.

Ник дал газ. Яна вскрикнула, когда байк резко нырнул вперед, прижимая ее к спине Ника. Ветер ударил в лицо, холодный, колючий, но она не почувствовала холода. Адреналин кипел в крови, заставляя сердце биться где-то в горле.

Они вылетели из двора, проскочили на красный свет (Кир, разумеется, первым), и понеслись по проспекту. Москва мелькала вокруг цветным, размытым калейдоскопом. Серые панельки, яркие вывески новых ларьков, пешеходы, застывшие с открытыми ртами, маршрутки, пытающиеся перестроиться. Но они были вне этого. Они были в своем собственном пузыре, созданном из рева моторов, скорости и весеннего ветра.

***

Через сорок минут они свернули с шумного проспекта на узкую, тенистую дорогу, ведущую в сторону усадьбы Узкое. Здесь машин было мало. Асфальт был старым, покрытым трещинами, из которых пробивалась первая, робкая зеленая трава. По обе стороны дороги стояли вековые деревья, еще голые, но уже пахнущие сыростью и почками.