КАРМА: История девочки, перед которой замирали авторитеты

- Она справляется.

Собеседник молчал, и тишина в салоне стала плотной, как вода, и в этой тишине не было пустоты, было ожидание, и ожидание это не бездействие, это подготовка, и подготовка эта уже запущена, и остановить её нельзя, можно только дождаться результата, и результат этот уже в пути. И в этот момент, когда тишина стала глубже, когда тепло от двигателя начало рассеиваться, когда пар от дыхания перестал подниматься, когда снег на крыше стал твёрже, когда мир затаил дыхание перед чем-то новым, перед чем-то неизбежным, перед чем-то, что уже шло, не спрашивая разрешения, не стуча в дверь, не предупреждая, не давая времени на подготовку, собеседник медленно повернул голову, и в тени, где должно было быть лицо, мелькнул отблеск, не света, а металла, и голос прозвучал снова, но теперь в нём не было вопроса, была констатация, холодная, точная, не терпящая возражений, и он сказал:

- Запомни, Тимур, она не боец спецназа, не учи ее драться, не учи стрелять, так как это правильно, потому что мускулы стареют, а мозг нет, и мозг это оружие, которое не требует патронов. Она серый кардинал, невидимый фронт, тот, кто двигает фигуры, не прикасаясь к доске, и это редкость, это дар, это ответственность. Я хочу создать ей максимум сложных жизненных невыполнимых задач, чтобы посмотреть её в деле, не чтобы сломать, а чтобы увидеть предел, не чтобы унизить, а чтобы понять потенциал.

Тимур кивнул, не победно, с принятием, с доверием, с пониманием, что путь только начинается, что впереди не комфорт, не похвала, не гарантия, только правда, только испытание, только возможность стать кем-то. И Карма уже здесь, и она только начинает свой путь, в тишине, в снегу, в свете камина, в сердце, которое бьётся ровно, в дыхании, которое не сбивается, в шаге, который уже сделан, и который ведёт вперёд.

Тимур вышел из машины, не хлопнув дверью, не бросив вызов, не оставив угрозу, просто шагнул в снег, и снег хрустнул под ботинками, издавая тот самый звук, который всегда означал начало чего-то важного, который возвращал в детство, в то время, когда мир был простым, а чудеса возможными, и он пошёл к своей машине, не оглядываясь, не сомневаясь, не боясь, просто шагая, вперёд. И в этот момент, когда тишина стала глубже, когда тепло от двигателя начало рассеиваться, когда пар от дыхания перестал подниматься, дверь мерседеса закрылась с мягким щелчком, и двигатель ожил, сорвавшись домой.

Глава 10

Глава 10. Импульс

Читать под трек “I wanna dance with somebody» - Whitney Houston

Четвёртое января тысяча девятьсот девяносто седьмого года началось не с будильника и не с привычного утреннего шума, а с тихого, почти ритуального звука, который разнесся по коридорам особняка, словно камертон, настраивающий пространство на новую частоту. Яна стояла у плиты в просторной кухне, где пахло подсолнечным маслом, ванилью и слегка подгоревшим тестом, и двигалась в такт музыке, которая лилась из старого кассетного магнитофона, стоявшего на подоконнике рядом с геранью в глиняном горшке. Уитни Хьюстон пела о танцах с кем-то, кто подарит любовь, а Яна, держа в руке деревянную лопатку, отбивала ритм по краю сковороды, приплясывая на месте, поворачиваясь вокруг собственной оси, подпевая фальшиво, но с таким искренним увлечением, будто выступала перед переполненным залом, а не перед пустой кухней в шесть утра морозного зимнего дня. Тесто шипело, пузырилось, превращаясь в золотистые круги, которые она ловко поддевала, подбрасывала в воздух и ловила обратно, иногда промахиваясь, иногда попадая точно в центр, каждый раз смеясь собственным неудачам, не пытаясь сохранить важный вид, не оглядываясь на дверь, не ожидая оценки, просто позволяя себе быть собой в эти редкие минуты, когда дом спал. Когда никто не требовал отчётов, когда мир сужался до размеров сковороды, магнитофона и собственного дыхания. Она была в старой фланелевой пижаме, которую ей одолжил Тимур, волосы собраны в небрежный пучок, на ногах толстые шерстяные носки, которые скользили по полу, создавая комичный шуршащий аккомпанемент к музыке. И в этом хаосе утренней рутины она находила странное, почти медитативное удовольствие, превращая готовку в танец, а танец в способ перезагрузки, в момент, когда можно было выдохнуть всё накопленное напряжение, отпустить контроль, позволить телу двигаться так, как оно хочет, а не так, как диктуют обстоятельства.

Дверь в кухню приоткрылась бесшумно, но Яна заметила движение боковым зрением. Не прекращая танцевать, не сбиваясь с ритма, просто перевела взгляд в сторону проёма, где в полумраке коридора вырисовывалась высокая фигура Кира Иванова, прозванного Мишкой за внешнее сходство с плюшевым медведем, которое обманчиво скрывало за собой природу человека, способного часами лежать в засаде, дышать в такт с ветром и нажимать на спуск без единой лишней эмоции. Мишка не вошёл сразу, он остановился в дверном проёме, скрестил руки на груди, прислонился плечом к косяку и просто наблюдал, позволяя себе эту роскошь тишины. Эту возможность увидеть то, что обычно скрыто за масками, за ролями, за необходимостью соответствовать ожиданиям мира, который не прощает слабости, но обожает подглядывать за теми, кто позволяет себе быть живым. Он смотрел на то, как она крутится, как подпевает, как ловит блины, как смеётся, когда один из них падает на сковородку с глухим шлепком, и в его голове, привыкшей анализировать дистанции, углы, скорости, начинали формироваться выводы, которые не имели ничего общего с тактикой или стратегией, а касались чего-то более фундаментального, более человеческого. Он понял, что эта девочка не сломана домашними скандалами, не задавлена ожиданиями взрослых, не превратилась в холодного аналитика, который видит только нити и узлы. Она сохранила внутри себя тот самый импульс, который позволяет человеку находить радость в мелочах, превращать рутину в игру, не бояться выглядеть смешной, не прятаться за серьёзностью, когда хочется петь, не подавлять движение, когда тело просит танца. Он увидел, что её стратегическое мышление не вытеснило детскую непосредственность, а существовало рядом с ней, как две реки, которые не смешиваются, но питают одно русло, и это сочетание делало её не просто полезной, не просто умной, а по-настоящему живой, а живые люди в их мире были редкостью, дороже золота, надёжнее бронежилетов. Потому что мёртвые не импровизируют, не смеются, не подбрасывают блины, не поют Уитни Хьюстон в шесть утра. А живые умеют выживать, не теряя вкуса к жизни, умеют адаптироваться, не предавая себя, умеют держать удар, не забывая, как радоваться солнцу. Мишка улыбнулся, негромко, почти незаметно, но в этой улыбке было признание, уважение, тихая радость оттого, что он нашёл в этом доме не просто инструмент, не просто проект, не просто хранительницу равновесия, а человека, с которым можно разделить не только обязанности, но и моменты, когда можно просто быть, не играя ролей, не соблюдая иерархию, не думая о последствиях, просто дышать в такт музыке, просто стоять рядом, просто кивать в ответ на неловко упавший блин.

Он шагнул внутрь, не нарушая её ритма, не требуя внимания, просто заняв место у стола, где стояла миска с тестом, и произнёс тихим, чуть хрипловатым голосом, в котором слышалась ирония, но не злая, а тёплая, как пар от свежезаваренного чая:

- Если ты продолжишь вращаться с такой скоростью, центр тяжести сместится, и мы получим не завтрак, а декорацию для циркового номера, где главный аттракцион называется блин по лицу.

Яна не остановилась, не смутилась, не начала оправдываться, она просто повернула голову, встретилась с ним взглядом, улыбнулась той самой улыбкой, которая не требует разрешения, и ответила, продолжая двигать лопаткой по сковороде:

- Центр тяжести у меня в порядке, а вот твоя критика требует калибровки, потому что если бы ты знал, как тяжело ловить тесто, когда музыка играет на полной громкости, а сковородка решила стать независимым государством, ты бы не шутил, а взял бы вторую лопатку и встал бы в строй.

Мишка рассмеялся, звук получился низким, раскатистым, но в нём не было насмешки, только искреннее удовольствие от того, что его выпад не отскочил от стены, а вернулся бумерангом, и он кивнул, снимая пиджак, вешая его на спинку стула, засучивая рукава:

- Строй принимаю, лопатку достану, - отрапортовал он весело, - но сразу предупреждаю, я готовлю как снайпер стреляет, то есть редко, метко и только когда вижу цель, а цель сейчас одна, и она шипит, пузырится и требует вмешательства.

Яна передала ему второй фартук, не прерывая танца, не сбавляя темп, просто кивнула в сторону миски:

- Тогда наливай, но без фанатизма, потому что если сделаешь слишком толстый слой, мы получим не блин, а кирпич для строительства крепости, а крепость у нас уже есть, и она не нуждается в дополнительных укреплениях из теста.

Мишка налил, аккуратно, выверенно, следя за тем, как жидкость растекается по раскаленной поверхности, превращаясь в круг, который он тут же поддел лопаткой, проверил край, кивнул сам себе, словно офицер, принимающий рапорт, и произнёс:

-Кирпич отменяется, делаем лепёшки, но сразу говорю, если этот магнитофон не сбавит обороты, я начну петь в ответ, а мой голос способен вызвать обвал снежной лавины в трёхста километрах отсюда, так что выбирай, либо тишина, либо цунами из нот.

Яна рассмеялась, звук был звонким, чистым, и она наконец остановилась, выключила магнитофон, перевела дыхание, оперлась локтями о стол, посмотрела на него прямо, без тени смущения, без попытки сгладить углы, и сказала:

- Цунами принимаю, но с условием, что ты берёшь на себя ответственность за разбитые стёкла и испуганных ворон, потому что если начнёшь выводить высокие ноты, соседи вызовут геологов, чтобы изучали сейсмическую активность района.

Мишка фыркнул, перевернул блин, подул на него, отломил кусок, попробовал, кивнул с видом эксперта, прошедшего строгую комиссию, и ответил:

- Геологи пусть отдыхают, а вот соседи могут вызвать ментов, так что предлагаю компромисс, я пою тихо, ты танцуешь медленнее, и мы делаем вид, что это не кухня, а репетиционный зал, где готовятся к выступлению на районе, только вместо гитары у нас сковородка, а вместо микрофона лопатка.

Яна хлопнула в ладоши, звук получился громким, радостным, и она кивнула, соглашаясь с условиями, которые сами собой превратились в игру, в ритуал, в способ настроить пространство на свою волну, не ломая его, не подчиняя, а просто добавляя в него лёгкость, которой так не хватало в этом доме, привыкшем к тяжести решений, к напряжению ожиданий, к молчаливым договорённостям, которые не требовали слов, но давили на плечи невидимым грузом.

Они работали в паре, не сговариваясь, не распределяя задачи, просто чувствуя ритм друг друга, передавая миски, подливая масло, переворачивая блины, подкидывая фразы, которые ложились в тишину как камни в воду, расходясь кругами, создавая атмосферу, которая не требовала анализа. Которая просто была, которая позволяла дышать, смеяться, ошибаться, исправлять, не боясь осуждения, не ожидая оценки, просто находя удовольствие в процессе, который обычно считается рутиной, а превращается в диалог, когда два человека решают не просто готовить, а создавать момент, который запомнится не вкусом, а ощущением, не результатом, а дорогой к нему. Дверь в кухню снова приоткрылась, но на этот раз не бесшумно, а с лёгким скрипом, который заставил обоих на мгновение обернуться. В проёме появились фигуры, которые обычно не заходили сюда без приглашения, без повода, без необходимости обсудить дела, но сейчас они стояли, застыв на пороге, глядя на сцену, которая не вписывалась в привычный порядок вещей. Кухня была местом для быстрых перекусов, для обсуждений за чашкой чёрного кофе, для молчаливого присутствия, а не для танцев, не для шуток, не для дуэта, который работал слаженнее, чем механизм часов, где каждое движение выверено, каждая реплика попадает в такт, каждый взгляд говорит больше, чем слова. Тимур стоял первым, в домашнем халате, который сидел на нём как на вешалке, с кружкой в руке, из которой поднимался пар, и на его лице не было удивления, не было раздражения, только тихая, почти детская заинтересованность, словно он увидел что-то, что давно искал, но не знал, где найти. Фанси стоял рядом, опираясь на трость, которую обычно не использовал в помещении, но сейчас держал её как символ присутствия, как якорь, который не даёт улететь в воспоминания. В его глазах читалось то самое спокойное одобрение, которое не требует аплодисментов, которое просто констатирует факт, что здесь происходит что-то настоящее, почти волшебное, что-то живое, что-то, что нельзя подделать, нельзя сыграть, нельзя имитировать. Сократ вошёл последним, в свитере, который видел лучшие времена, но сидел на нём безупречно, как и всё, что он носил, и его взгляд скользнул по столу, по сковороде, по лицам, по рукам, которые работали в унисон. Он усмехнулся, негромко, но так, что улыбка достигла глаз, превращая их из холодных аналитических инструментов в тёплые, живые зеркала, которые отражают не расчёт, а радость. Раф не вошёл, он остался в коридоре, прислонившись к стене, тоже скрестив руки на груди, но в его позе не было отстранённости, только наблюдение, только фиксация момента, только тихое признание того, что иногда хаос нужно не упорядочивать, а позволять ему течь, находить своё русло, создавать новые формы, которые не ломают систему, а обогащают её.

Тимур сделал шаг вперёд, поставил кружку на стол, обвёл взглядом стопку блинов, миску со сметаной, банку с вареньем, которую Яна уже успела открыть, и произнёс тихо, но так, что голос его разнёсся по кухне, не требуя внимания, а просто занимая своё место в пространстве:

- Я думал, здесь готовят только когда приезжает повар или когда нужно срочно утолить голод перед выездом, но оказывается, у нас открылся ресторан, о котором я не знал, и я требую объяснений, откуда взялась свежая сметана, молоко и яйца, потому что вчера в холодильнике был только кусок сыра, который смотрел на меня с таким укором, будто я забыл его день рождения.

Яна не смутилась, не начала оправдываться, не стала искать виноватых, она просто повернулась к нему, вытерла руки о полотенце, которое лежало на спинке стула, и ответила ровным, чётким голосом, в котором не было ни капли сомнения, только факт, только логика, только действие:

- Отец, я встала в пять, увидела, что запасы на нуле, разбудила дежурного охранника, который спал в будке, дала ему список, и объяснила где стоит ближайший открытый ларек, где торгуют молочной продукцией, который я заметила когда приезжала сюда. Затем я отправила его на машине, сказала вернуться через сорок минут, он вернулся через тридцать пять, привёз всё, что нужно, сложил в холодильник, отчитался, и теперь у нас есть завтрак, который не требует героических усилий, а требует только планирования и готовности делегировать, потому что если ждать, пока кто-то сам догадается, мы будем есть сухари до весны, а весна ещё далеко, и сухари надоедают быстрее, чем снег за окном.

Тимур слушал, не перебивая, не задавая уточняющих вопросов, просто кивал, медленно, выверенно, и в его голове, привыкшей строить схемы, оценивать риски, просчитывать ходы, появилась новая галочка, не в блокноте, а в памяти, в том месте, где хранятся не факты, а впечатления, не отчёты, а выводы. Он понял, что эта девочка не просто видит нити, не просто интуитивно знает кодекс, не просто держит баланс, она ещё и хозяйственна, практична, умеет организовать процесс, не создавая хаоса. Умеет использовать ресурсы, не транжиря их, умеет ставить задачи, не ожидая, что их решат сами. И это сочетание аналитики и практики делало её не просто полезной, не просто умной, а по-настоящему незаменимой. Потому что идеи без реализации остаются идеями, а реализация без идеи превращается в рутину, а у неё было и то, и другое, в балансе, в гармонии, в том самом состоянии, которое не требует усилий для поддержания, которое просто есть, как дыхание, как шаг, как взгляд, который не отводится, когда нужно принять решение.

Фанси подошёл к столу, оперся на трость, посмотрел на блины, на сметану, на варенье, на руки, которые уже накрывали на стол, расставляли тарелки, вилки, чашки, и произнёс низким, бархатным голосом, в котором слышалась и старческая мудрость, и мальчишеская радость:

- В моё время блины пекли на масленицу, а не в январе, и не на кухне, где пахнет оружейным маслом и коньяком, а в избах. Где стены помнят молитвы, а полы скрипят под ногами тех, кто пришёл не с проверкой, а с гостинцами. Сейчас я вижу, что традиции не умирают, они просто меняют форму. И если форма эта даёт тепло, даёт сытость, даёт повод собраться вместе, не для дела, не для разговора о территориях, а просто для того, чтобы посидеть, поесть, посмеяться, как семья, то значит, мир не так плох, как кажется, и значит, мы ещё не потеряли способность находить радость там, где другие видят только обязанности.

Сократ сел за стол, не дожидаясь приглашения, взял вилку, проткнул блин, скатал его в трубочку, обмакнул в сметану, отправил в рот, закрыл глаза и зажмурился от удовольствия на секунду, словно позволяя вкусу раскрыться, и когда открыл их, в них не было анализа, не было оценки, только тихое удовлетворение, и он сказал:

- Если бы все переговоры заканчивались так, как закончится этот завтрак, мы бы давно подписали мир во всём мире, но поскольку переговоры требуют слов, а завтрак требует молчания, предлагаю компромисс: мы едим, молчим, киваем, и считаем, что это и есть дипломатия высшего пилотажа, где главное не сказать лишнего, а не пропустить главное. А главное сейчас это тепло, это сытость, это присутствие, которое не требует доказательств, которое просто есть.

Раф вошёл наконец, негромко ступая по полу, сел на свободный стул, взял блин, не скатывая, не обмакивая, просто откусил, пожевал, кивнул, и в его кивке было всё, что нужно было сказать, всё, что не требовало перевода, всё, что ложилось в пространство как камень в воду, расходясь кругами, создавая атмосферу, которая не давила, а обнимала, не требовала, а предлагала, не контролировала, а позволяла быть.

Яна разлила чай по чашкам, поставила перед каждым, села на своё место, которое приметила еще пару дней назад - между Тимуром и Фанси. И посмотрела на лица, которые обычно носили маски, которые обычно скрывали эмоции, которые обычно не позволяли себе расслабиться, а сейчас сидели за столом, пили чай, ели блины, улыбались, шутили, не боясь показаться смешными, не боясь потерять авторитет, не боясь нарушить иерархию. И в этот волшебный миг она поняла, что это не просто завтрак, это не просто еда, это не просто пауза в делах, это момент, когда можно выдохнуть, когда можно быть собой, когда можно не думать о последствиях, не ждать ударов, не готовиться к обороне, просто сидеть, просто пить, просто смотреть в окно, где снег лежит ровным слоем, где солнце поднимается выше, где мир кажется не таким страшным, не таким сложным, не таким непредсказуемым. И в этом моменте не было философии, не было глубоких мыслей, не было попыток найти смысл, была только простота, только радость, только присутствие тех, кто стал не просто союзниками, не просто соратниками, не просто покровителями, а семьёй, которую не выбирают по крови, а находят по ритму, по взгляду, по молчанию, по блину, который не просто еда, а повод собраться вместе, не для дела, а для жизни.

Друг для друга.

После завтрака они вышли на веранду не сразу, а потому, что стало тесно в помещении, потому что захотелось воздуха, потому что солнце поднялось выше, залило двор морозным, но не злым светом, превратило снег в миллионы мелких зеркал, которые отражали небо, деревья, забор, лица, и Яна, стоя у перил, вдохнула полной грудью, почувствовала, как холод обжигает лёгкие, как ветер шевелит волосы, как тишина звенит в ушах, и вдруг, без предупреждения, без раздумий, без оценки последствий, наклонилась, зачерпнула горсть снега, скатала шар, который получился кривым, неровным, но плотным, и кинула его в Мишку, который стоял рядом, заложив руки в карманы, глядя на горизонт. Шар попал ему в плечо, разлетелся на мелкие куски, осыпал куртку белыми крошками. Он замер, не от удивления, не от раздражения, а от того самого момента, когда реальность сдвигается, когда правила меняются, когда игра начинается не по сценарию, а по импульсу. Мишка медленно повернул голову, посмотрев на Яну. В его глазах не было упрёка, не было вызова, только искра, только азарт, только тихое признание того, что вызов принят, что игра начата, что отступать некуда, да и незачем, когда впереди есть возможность почувствовать себя живым, не через риск, не через опасность, а через смех, через движение, через снег, который летит в лицо, который тает на коже, который оставляет следы не на земле, а в памяти. Он крикнул, негромко, но так, что звук разнёсся по двору, отразился от стен, вернулся эхом, которое не пугало, а звало:

- Банзаааай!!

И ринулся в сторону сугроба, начал лепить шары, быстро, ловко, выверенно, как снайпер собирает винтовку, но вместо патронов у него был снег, вместо мишени лица друзей, вместо выстрела бросок, который не ранит, а веселит, который не убивает, а оживляет, который не разделяет, а объединяет, и он кинул первый шар в Яну, промахнулся, попал в перила, рассыпался, засмеялся, негромко, но так, что смех достиг ушей тех, кто стоял рядом.

Яна смеялась, уворачивалась, лепила новые шары, кидала в ответ, промахивалась, попадала, падала в снег, поднималась, отряхивалась, снова смеялась, снова кидала, снова уворачивалась, и в этом хаосе не было стратегии, не было тактики, не было плана, было только движение, только смех, только присутствие, которое не требует доказательств, которое просто есть, как дыхание. И сейчас нужно просто быть, просто смеяться, просто кидать снег, просто падать, просто подниматься, просто жить, не оглядываясь, не сомневаясь, не боясь, просто двигаясь в такт с ветром, с солнцем, с теми, кто рядом, кто не осуждает, кто не контролирует, кто не требует, кто просто играет, кто просто смеётся, кто просто живёт.

Фанси стоял у двери, опираясь на трость, глядя на эту сцену, и вдруг шар, который Мишка кинул в сторону Яны, пролетел мимо, попал ему в лоб, разлетелся на мелкие куски, осыпал лицо, куртку, трость. И он замер, не от боли, не от удивления, от того самого момента, когда реальность сдвигается, когда правила меняются, когда игра включает тех, кто думал, что он наблюдатель, а не участник. Он медленно поднял руку, стёр снег со лба, посмотрел на шар, который ещё лежал на снегу, посмотрел на Мишку, который застыл, ожидая реакции, посмотрел на Яну, которая смеялась, закрыв рот рукой, и вдруг рассмеялся сам, негромко, но так, что смех достиг ушей тех, кто стоял рядом. Он наклонился, зачерпнул горсть снега, скатал шар, который получился ровным, плотным, выверенным, и кинул его в Тимура, который стоял у перил, пил чай из термоса, глядя на горизонт, и шар попал ему в спину, разлетелся, осыпал куртку, и Тимур тоже замер. А затем медленно поставил термос на перила, наклонился, зачерпнул снег, скатал шар, который получился кривым, но плотным, и кинул его в Рафа, стоящего у стены, скрестив руки на груди, глядя на сцену с тихой улыбкой, и шар попал ему в грудь. Раф, как и все, не стал отстраняться, не стал прятаться, не стал осуждать, он просто включился в игру. Он начал лепить шары, быстро, ловко, выверенно, кидать в ответ, в Яну, в Мишку, в Фанси, в Тимура, в Сократа, который стоял в стороне, пил чай, глядя на сцену с тихой улыбкой, и шар попал ему в ногу. И Сократ тоже начал лепить шары, быстро, ловко, выверенно, кидать в ответ, в Яну, в Мишку, в Фанси, в Тимура, в Рафа, и двор превратился в поле боя, где нет врагов, где нет победителей, где нет проигравших, где есть только движение, только смех.

Вскоре они вернулись на веранду запыхавшиеся, с красными от мороза щеками и мокрыми волосами. Снег таял на куртках, оставляя тёмные пятна, которые сразу начинали парить в тёплом воздухе застеклённой террасы. Яна смеялась, отряхивая перчатки, и этот смех был таким искренним, таким детским, что даже Раф, обычно невозмутимый, не смог скрыть улыбку.

Тимур поставил термос на стол и внимательно посмотрел на Яну. Её пижама промокла насквозь, ткань прилипла к спине, а носки были настолько мокрыми, что при каждом шаге слышалось характерное чавканье.

- Тебе нужно переодеться, малышка, - сказал он спокойно. - Сейчас поедем к тебе домой, возьмешь вещи, а потом махнём за город.

Яна кивнула, продолжая смеяться.

- Отличная идея. Только давайте побыстрее, а то я сейчас превращусь в сосульку. И скоро Рождество, давайте съездим за пряниками.

Мишка подошёл к окну, вытирая запотевшее стекло рукавом.

- Кстати, раз уж мы говорим о скорости, то я слышал, что в Туле самые лучшие пряники. Если поедем за ними, то только туда.

- За пряниками так за пряниками, рассмеялся Раф. - Только предупреждаю сразу, если будем проезжать мимо Макдоналдса, я требую остановку.