Эпитафный контур. Том 1. Падение Геспера

Иссан посмотрел на меня дольше обычного после этой фразы.

— Вы пытаетесь дать им алиби, капитан?

— Я констатирую факт.

— Понял. Записал. Но скажу вам одно — алиби в нашем деле ничего не значит. Цель этой операции — не тот, кого видели или не видели постоянно. Цель — тот, чьи документы и биография не выдержали проверки. Это не вопрос времени. Это вопрос идентичности.

Я сидел и слушал. Идентичности.

— Понял, — сказал я. — Продолжаем.

Иссан перешёл к грузовому офицеру.

Я рассказал — мужчина сорока с небольшим лет, опытный, работал в окраинных контурах раньше. Документы в порядке. Поведение спокойное. Подозрительного не замечал.

Иссан задал несколько уточняющих вопросов. Я ответил. Он сделал пометку.

Потом он перешёл к бортовому механику.

— Бортовой механик, — сказал он. — Когда поступил?

— Восемь месяцев назад. Я получил его документы, проверил, принял на работу. Лично с тем, кто его рекомендовал, я не знаком. Молчаливый. Тихий. Работал хорошо, без замечаний. С остальным экипажем общался минимально. Большую часть времени проводил в техническом отсеке или у себя в каюте.

— Подозрительные эпизоды?

— Не наблюдал. Восемь месяцев работы — без единого нарекания.

Иссан сделал пометку. Помолчал. Потом перевёл взгляд на свой планшет. Сделал длинную пометку, поднял глаза на меня и сказал:

— Капитан, у меня к вам ещё один вопрос. В ходе досмотра вашего корабля в одной из кают экипажа был обнаружен тайник. Скрытое отделение в задней стенке шкафа. В нём — документы и биометрическая карта, не соответствующие зарегистрированной личности владельца каюты.

Он остановился. Не сказал, в чьей каюте. Не назвал имени.

— Что вы можете об этом сказать?

— Ничего, — сказал я.

— Ничего? Никаких версий?

— Я не имею представления о содержимом кают моего экипажа. У нас на корабле не принято заходить в чужие каюты без необходимости. Если у меня нет конкретного повода подозревать члена экипажа, я не лезу в его личное пространство.

— Вы не проводите выборочные проверки кают экипажа?

— Не провожу. Это правило: мои люди — взрослые мужчины, у каждого своё прошлое, своя жизнь, и я уважаю их границы. Если кто-то нарушает работу — я разбираюсь. Если просто живёт у себя в каюте — это его дело.

— Разумная позиция, капитан. Но опасная для вашей работы. Если кто-то из ваших людей живёт под чужим именем, и вы его не проверили — у вас на борту разыскиваемый, и вы за это несёте ответственность.

— Несу. Но проверка биометрии — единственное, что я могу сделать. Если поддельная биометрия проходит мою систему, я не вижу способа её определить без специального оборудования, которого у меня нет.

Иссан кивнул. Это был кивок согласия — не сочувствия, не одобрения, а признания факта.

— Вы правы. В этом случае ответственность не лежит на вас. Мы это учтём в нашем заключении.

Я выдохнул внутри. Не показал.

Я сидел и думал — он не сказал, в чьей каюте тайник. Это значит, он намеренно не хочет, чтобы я знал. У него на это две причины. Первая — служебная тайна, как они и заявляли с самого начала. Вторая — он хочет посмотреть, не выдам ли я знание сам, по реакции на этот вопрос. Если бы я знал, в чьей каюте тайник — я бы как-то отреагировал на формулировку «в одной из кают». Но я не знал. И отреагировал так, как должен был отреагировать незнающий — спокойно.

Иссан смотрел на меня. Смотрел дольше, чем после других ответов. Потом сделал ещё одну пометку.

— Капитан, ещё один вопрос. Вы заметили что-нибудь необычное в поведении кого-либо из экипажа в последние недели? Перед сегодняшним рейсом, во время рейса, при подходе к таможне?

— Нет.

— Ничего?

— Ничего. Все шестеро работали как обычно. Никто не показал ни беспокойства, ни странного поведения. Если кто-то из них знал, что готовится сегодня — он скрыл это идеально.

— Когда они узнали, что мы поднимаемся на борт?

— Одновременно с собой. Я объявил по внутренней связи, и в этот же момент весь свободный экипаж пошёл в кают-компанию.

— Реакции?

— Не наблюдал. Я был на мостике. Камеры внутренние работали, записи у вас, проверите.

— Записи у нас. Все трое вошли в кают-компанию спокойно. Никто не пытался куда-то уйти, никто не делал звонков, никто не уничтожал предметов. Сидели и ждали.

Я кивнул.

— Это интересный факт, — сказал иссан. — Если у кого-то из них есть тайник с поддельными документами, и этот человек, узнав о приближающемся досмотре, не пытается уничтожить улики — то либо он не понимает серьёзности ситуации, либо у него нет возможности добраться до тайника, либо он сознательно сделал выбор не сопротивляться. Какой вариант, по вашему мнению, наиболее вероятен.

Я сидел и думал. Иссан задал мне аналитический вопрос — не для того, чтобы получить ответ, а чтобы посмотреть, как я думаю.

— Я не знаю, — сказал я. — Я не знаю, кто это. Могу сказать только в общем: люди, которые умеют долго жить под чужим именем, обычно не паникуют, когда приходят. Они принимают этот факт и либо сдаются, либо у них заранее есть план отхода.

— Почему вы так думаете?

— Потому что человек, который годами скрывается и не привлекает внимания — это не паникёр. Это человек, который умеет себя контролировать. Такие люди, когда приходят за ними, не убегают. Они решают проблемы по мере поступления.

Иссан смотрел на меня долго. Потом сказал:

— Вы хорошо описываете людей, капитан. Это редкий навык в вашей профессии.

Я не ответил.

Он сделал пометку. Закрыл планшет.

— Хорошо. На этом этап опроса по экипажу завершаем. У меня к вам ещё несколько общих вопросов, и потом мы закончим.

Общие вопросы заняли минут двадцать. Маршрут рейса, контакты с другими капитанами, история ваших работ за последний год, частота заходов на Эпитафный контур. Я отвечал. Иссан слушал, делал пометки.

Через два часа десять минут он сказал:

— Капитан Бранд. На этом я завершаю опрос. По результатам разговора с вами и с вашими людьми могу сказать следующее. Ваши ответы соответствуют ответам ваших людей. Расхождений, которые потребовали бы дополнительной проверки в отношении вас, не выявлено. Большинство членов вашего экипажа также подтвердили свою непричастность к делу, по которому мы ведём расследование.

Я слушал.

— К вам и к большинству вашего экипажа претензий нет.

К большинству. Не ко всем.

— Однако повторный досмотр вашего корабля ещё не завершён. Срок проверки — шесть часов с момента изъятия. К моменту вашего возвращения на корабль он будет либо завершён, либо приближён к завершению. Если в ходе проверки будут выявлены нарушения — мы вернёмся к этому разговору.

— Понял.

— Вы свободны до сигнала о возвращении на корабль. Зал ожидания — там, откуда вас привели. Просьба не покидать его и не вступать в разговоры с другими членами экипажа.

— Понял.

Он встал, потом — я.

Он кивнул мне и показал, что на этом все.

Я повернулся к двери и пошёл к выходу из допросной.

Дверь открылась передо мной автоматически — кто-то снаружи отпер её по сигналу иссана. За дверью стоял таможенник, тот же, что меня привёл. Он молча кивнул и пошёл вперёд по коридору, в сторону зала ожидания.

Я пошёл за ним.

В голове у меня было пусто. Я только что провёл два часа десять минут на допросе у иссана, который читал каждое моё движение. Я не сорвался. Я не выдал тайник. Я не выдал старика. Я ответил на все вопросы про пять человек экипажа однотонно и не выделил никого специально.

Но я знал — иссан тоже выходит из этой допросной с чем-то. Со своими выводами, которые он не озвучил. С пониманием, кого считает подозрительным больше остальных. С планом дальнейших действий, который мне не сообщили.

Я не знал, что будет дальше. Не знал, кто из моего экипажа не вернётся с этой станции. Не знал, найдут ли тайник на Тихом за оставшиеся шесть часов проверки.

Я шёл по узкому служебному коридору таможенной станции Эпитафного, и мои собственные шаги звучали в этом коридоре как чужие.

Через несколько секунд раздалась сирена.

Глава 14

Сирена ударила по коридору одной нотой — высокой, жёсткой, резкой. Этот звук вошёл в меня раньше, чем я успел понять. К первой ноте сирены почти сразу присоединилась вторая, ниже. Через секунду — третья, четвёртая. Сирена шла четырьмя голосами одновременно, это означало лишь одно — боевая тревога станции. Высший уровень.

Иссан, стоявший на охране периметра, поднес руку к наушнику в правом ухе. Лицо у него собралось в плотную маску. Я смотрел на него и видел, как он считывает сообщения, и как с каждой секундой эта маска становится тяжелее.

Где-то в глубине станции громыхнул гулкий удар. Не близко, но я почувствовал его через пол. Через две секунды — ещё один, ближе и сильнее. Свет над нами мигнул, погас на секунду, снова включился, мигнул снова. Поверх потолочных ламп зажглись синие полосы аварийного освещения, но они шли с задержкой — лампа загоралась, через несколько секунд гасла, потом следующая. Система не успевала за тем, что происходило. Красные точки индикаторов в углах коридора начали пульсировать в рваном ритме, потом ритм сбился, две точки погасли совсем, две другие пошли быстрым стробоскопом.

В моём наушнике эфир иссанов взорвался.

Го