Омут

Впереди, возвышаясь над морем белых костяных деревьев, стоял Он.

Черный камень не был грудой скальной породы. По мере того как Рада приближалась, она понимала, что это монолит идеальной, почти пугающей формы. Он напоминал гигантское, граненое копье, вонзенное с небес в самое сердце земли. Его поверхность, черная и блестящая, как крыло ворона, не отражала свет. Она его поглощала.

Чем ближе Рада подходила к монолиту, тем жарче становилось. Сухое тепло волнами исходило от камня, заставляя воздух вокруг него мелко дрожать, искажая пространство.

Остановившись в десятке шагов от алтаря древних, Рада опустилась на колени. Ее силы были на исходе. Ноги дрожали, легкие с хрипом втягивали сухой воздух, а горло пересохло так, что каждый глоток слюны отдавался болью. Она размотала тряпицу на левой руке.

Зрелище было пугающим. Рана от обсидианового ножа перестала кровоточить, но вокруг нее кожа стала серой, полупрозрачной. Черные вены замерли, как спящие под снегом змеи. Метка — отпечаток пальцев Милицы — стала тусклой, но никуда не исчезла.

«Нужно выжечь это. Пока оно спит», — решилась Рада.

Она достала из сумы щепотку четверговой соли, смешанной с золой купальского костра, и крепко сжала в здоровой руке обсидиановый нож. Ей нужно было подойти к камню вплотную, прижать пораженную руку к его раскаленной поверхности и прочитать старинный заговор на отсечение Нави, которому ее учил Жихарь. Боль будет адской. Возможно, она лишится руки. Но лучше быть калекой в мире живых, чем безупречной куклой на дне Омута.

Рада с трудом поднялась и сделала шаг к монолиту.

Жар ударил в лицо. Камень гудел. Это был не звук, а низкая, утробная вибрация, отдающаяся в самых костях. Рада протянула левую руку, готовясь прикоснуться к черной глади...

— Я бы не стал этого делать, если бы хотел сохранить разум, дева.

Голос прозвучал настолько неожиданно, что Рада вздрогнула и резко обернулась, выставив перед собой нож. Сердце, до этого бившееся тяжело и медленно, сорвалось в бешеный галоп.

В абсолютной, мертвой пустоши Девьей Топи, куда не осмеливалась сунуться ни одна живая тварь, она была не одна.

Из-за широкого ствола окаменевшего ясеня, бесшумно ступая по потрескавшейся земле, вышел мужчина.

Рада попятилась, не опуская оружия. Ее глаза расширились. В нем не было ничего от уродливых созданий Нави или разлагающихся мавок. Перед ней стоял человек, но от его облика веяло такой нездешней, подавляющей силой, что у девушки перехватило дыхание.

Он был высок, на голову выше самого крупного мужика в Черном Яре, и удивительно пропорционально сложен. Одет он был не в звериные шкуры и не в грубый лен. На нем была рубаха из тончайшего, струящегося шелка глубокого, темно-изумрудного цвета, перехваченная широким кожаным поясом с серебряными бляхами, изображавшими сплетенных змей. На плечи был небрежно наброшен плащ, черный, как вода в безлунную ночь.

Но поражала его внешность. Волосы, прямые и черные, как смоль, спадали на широкие плечи. Лицо его было высечено из бледного мрамора — острые скулы, прямой, благородный нос и губы, тронутые легкой, снисходительной усмешкой. Он был пугающе красив. Той хищной, совершенной красотой, от которой невозможно отвести взгляд, даже понимая, что перед тобой смертельная угроза.

Но его глаза...

Рада встретилась с ним взглядом и почувствовала, как земля уходит из-под ног. Радужка его глаз была не человеческой. Она переливалась густым, светящимся изумрудным светом, таящим в себе бесконечную, давящую глубину. Те самые глаза, что смотрели на нее со дна Омута. Те самые глаза, что заглядывали к ней сквозь щель в двери минувшей ночью.

— Ты... — выдохнула Рада. Горло сдавило спазмом. — Хозяин Вод.

Мужчина остановился в пяти шагах от нее. Он не выглядел рассерженным или голодным. Он смотрел на нее с глубоким, почти исследовательским интересом.

— Имена придумывают люди, чтобы не так сильно бояться того, чего они не понимают, — его голос был мягким, глубоким баритоном, лишенным булькающих хрипов. В нем слышался рокот прибоя на далеких берегах и шелест глубоководных течений. — Для ваших прадедов я был Богом. Для ваших дедов — Духом. Для вас я стал Хозяином, а для Жихаря — демоном. Но я — это просто я. Суть вещей.

— Что ты здесь делаешь? — Рада крепче сжала рукоять обсидианового ножа, хотя руки предательски тряслись. — Тебе здесь не место. Вода здесь мертва.

Незнакомец медленно, грациозно повел плечами.

— Верно. Здесь душно, — он слегка поморщился, бросив быстрый взгляд на Черный камень. — Этот кусок небесного железа ненавидит жизнь. Он вытягивает влагу из всего, к чему прикасается. Мне тяжело находиться в этом мертвом теле, Рада. Принимать человеческий облик — это такая скука и такая боль. Кости трутся друг о друга, кровь пульсирует слишком быстро, воздух обжигает легкие... Вы, смертные, носите свои тела, как тесные, грубые доспехи.

— Зачем тогда ты пришел? — она сделала шаг назад, ближе к спасительному жару камня. Метка на ее руке внезапно заныла — не от холода, а от странной, тянущей тоски.

— За тобой, разумеется, — он улыбнулся. Улыбка преобразила его лицо, сделав его невероятно притягательным. В ней сквозила печаль. — Ты удивила меня, маленькая волхвитка. Моя Весняна не смогла сломить тебя. Мои чары у дверей твоей избы не свели тебя с ума. Ты выбрала проткнуть собственную плоть, лишь бы не подчиниться зову. В тебе столько огня... Это редкость.

— Я не стану твоей мавкой.

— Мавкой? — мужчина тихо рассмеялся. Звук был бархатным, успокаивающим. — О, нет. Ты слишком хороша для того, чтобы быть просто частью безликого хоровода в камышах. Ты особенная.

Он сделал плавный шаг вперед. Рада инстинктивно вскинула нож.

— Не подходи! Это обсидиан. Он жжет твою скверну!

— Я знаю, что это, — спокойно ответил он, останавливаясь. — Но скажи мне, Рада, от чего ты бежишь? К чему ты так отчаянно стремишься прикоснуться?

Он изящным жестом указал на Черный монолит позади нее.

— Ты думаешь, Жихарь послал тебя за исцелением? Старик ослеп от своего страха. Этот камень не лечит. Он пожирает. Он выжжет из твоих вен мою метку, да... Но вместе с ней он выжжет твою способность чувствовать. Ты перестанешь радоваться рассветам. Ты перестанешь плакать от боли. Твое сердце превратится в такой же сухой, мертвый уголь. Ты вернешься в свой Черный Яр живой, но внутри ты будешь мертвее тех деревьев, что стоят вокруг нас.

Рада замерла. Слова чужака проникали под кожу, сея зерна сомнений. Она помнила пустоту этого места. Она чувствовала абсолютное равнодушие исходящее от камня.

— Ты лжешь, — неуверенно произнесла она. — Вода лжива. Жихарь предупреждал меня. Ты скажешь все что угодно, лишь бы утащить меня на дно.

Мужчина тяжело вздохнул, его изумрудные глаза наполнились вековой усталостью.

— Зачем мне лгать тебе здесь, где я уязвим? Рада, посмотри правде в глаза. Твое племя предало тебя. Как только они увидели метку, они отвернулись. Охотник, чью невесту ты пыталась спасти, посмотрел на тебя с омерзением. Мужики готовы были насадить тебя на вилы. Ты для них — изгоняемая жертва. Ради чего ты хочешь сжечь свою душу о Черный камень? Чтобы вернуться к тем, кто тебя ненавидит?

Он говорил мягко, словно лекарь, вскрывающий гнойник. Каждое слово било точно в цель. Рада вспомнила брезгливый взгляд Белояра, крестящуюся бабку Малушу у колодца. Ей стало невыносимо горько.

— Я делаю это не для них, — прошептала она, упрямо вздернув подбородок. — Я делаю это для себя. Я хочу жить своей жизнью.

— Своей жизнью? — он сделал еще один шаг. Теперь их разделяло не больше трех метров. Рада почувствовала, как от него веет свежестью весеннего ливня и запахом цветущих белых кувшинок. Это было наваждение, но оно было прекрасным. — В чем твоя жизнь, Рада? Ткать лен при лучине? Выйти замуж за грубого пахаря, который будет бить тебя по пьяни? Родить семерых детей, похоронить половину из них и состариться к тридцати зимам, сгорбившись над печью? Это то, за что ты цепляешься?

— Жизнь — это право выбора.

— Я тоже предлагаю тебе выбор, — голос Хозяина Вод понизился до интимного шепота. В его изумрудных глазах начали закручиваться водовороты. — Ты думаешь, я жестокий монстр, требующий крови. Но я просто природа. Я забираю тех, кто сам хочет уйти. Милица хотела вечной любви, я дал ей ее. Ее страсть отравила бы ее в мире людей, а в моей воде она нашла совершенство.

— Она стала чудовищем! Она пыталась утопить меня!

— Она пыталась поделиться с тобой блаженством, — мягко поправил он. — Но тебе не место среди мавок. В тебе нет глупой девичьей покорности. В тебе есть сила. Мудрость. Ты слышишь лес, ты видишь незримое. Я почувствовал это, когда ты коснулась моей воды.

Он вдруг протянул к ней руку. Длинные, бледные пальцы с идеальными ногтями.

— Не прикасайся к этому мертвому камню, Рада. Он заберет твою боль, но он заберет и тебя саму. Пойди со мной.

— Куда? На дно Омута? Задохнуться в тине? — горько усмехнулась Рада.

— В мой дворец под Свирью. Там, где нет времени. Там, где нет человеческой злобы и предательства. Ты не будешь моей пленницей или игрушкой. Ты станешь моей Королевой.

Слова прозвучали как удар грома в ясной тишине. Рада отшатнулась, едва не споткнувшись о растрескавшуюся землю.

— Что?..

— Я спал пятьдесят лет, — он смотрел на нее, и его взгляд был гипнотическим, парализующим волю. Обсидиановый нож в руке Рады внезапно стал невыносимо тяжелым. — Я устал от одиночества. Мавки — это просто отголоски чужой боли, пустые раковины. Мне нужна равная. Та, чья душа так же глубока, как мои омуты. Та, что сможет смотреть мне в глаза и не сходить с ума от страха. Когда я оставил на тебе метку, это было не проклятие, Рада.

Он указал на ее левую руку.

— Это было обручение.

Рада посмотрела на свою руку. Черные вены, еще недавно казавшиеся ей уродливой гнилью, вдруг приобрели в ее глазах изящество сложного, темного узора. Морок сплетался вокруг нее, густой, сладкий и пьянящий. Воздух потерял свою сухость, наполнившись ароматом вечерней реки, влажных трав и чего-то невероятно влекущего.

«Он путает мысли, — слабо забилась на задворках сознания здравая мысль. — Жихарь говорил: не верь ушам. Вода льет сладкие речи, чтобы утопить».

Но его голос... Его глаза...

Она всю жизнь была одинока. Люди Черного Яра чурались ее дара, ее задумчивости. А это древнее, могущественное существо ради нее покинуло свою стихию, облекло себя в болезненную плоть человека и пришло в место, которое причиняло ему мучения, только чтобы остановить ее. Разве это не было проявлением чего-то большего, чем просто голод?

Он подошел еще ближе. Теперь он стоял так близко, что Рада видела мелкие, влажные блестки на его длинных ресницах. От него не веяло могильным холодом, как от Весняны. От него исходила странная, притягательная прохлада, которая манила к себе уставшее, горящее тело.

— Опусти нож, Рада, — прошептал он, и его голос зазвучал прямо в ее крови. — Позволь мне показать тебе, как прекрасна может быть тьма. Позволь мне забрать твою боль. Никто в том жалком городище никогда не полюбит тебя так, как может любить древний бог.

Левая рука Рады, словно живущая своей собственной жизнью, медленно опустилась. Деревянная сума с солью выскользнула из пальцев и глухо ударилась о черную землю.

Хозяин Вод медленно поднял руку. Его бледные пальцы, холодные и нежные, осторожно коснулись ее щеки. От этого прикосновения по телу Рады пробежала дрожь, но это был не страх. Это было пронзительное, почти болезненное удовольствие, смешанное с абсолютной покорностью. Разум заволокло густым, серебристым туманом. Черный монолит позади нее исчез из ее сознания. Остались только эти бездонные, светящиеся изумрудные глаза.

— Моя храбрая, непокорная ворона... — его шепот коснулся ее губ, обжигая ледяным дыханием. — Один шаг. Одно согласие. И мы уйдем туда, где нас никто не найдет.

Он наклонился к ней. Рада почувствовала, как тяжелая, влажная магия реки обволакивает ее, лишая способности сопротивляться. Глаза сами собой начали закрываться, а губы приоткрылись навстречу этому гибельному, древнему соблазну.

Глава 5

Морок был совершенным. Он не обрушивался тяжело, как удар дубины, он втекал в сознание тягучими, медовыми каплями, растворяя волю, стирая границы между страхом и желанием.

Девья Топь с ее выжженной, растрескавшейся землей и белыми костяками деревьев начала таять, затягиваясь призрачной, переливающейся дымкой. Исчез удушливый, сухой жар Черного камня, возвышавшегося за спиной Рады. Взамен пришла упоительная, бархатная прохлада летних сумерек. Воздух наполнился запахом цветущей таволги, горькой ивы и той особенной, кристальной свежести, которая бывает у реки только в самые короткие ночи года.

Хозяин Вод стоял так близко, что Рада чувствовала исходившую от него древнюю, нечеловеческую мощь. Но эта мощь больше не пугала. Она обволакивала. Его глаза, два бездонных изумрудных омута, мерцали в полумраке, обещая то, чего Рада никогда не знала в мире людей: абсолютное понимание, защиту и покой.

Его бледные, холодные пальцы мягко скользнули от ее щеки к затылку, зарываясь в густые, темные волосы. От этого прикосновения по позвоночнику Рады пробежала дрожь, но тело предательски обмякло. Тяжелый обсидиановый нож, единственное оружие, способное ранить нежить, все еще был зажат в ее правой руке, но рука висела вдоль туловища, словно налитая свинцом. Разум шептал, что нужно ударить, что нужно бежать к камню, но этот шепот тонул в густом, пьянящем гуле речной магии.

— Тебе так долго было холодно среди людей, моя ворона, — его голос звучал не снаружи, а внутри ее головы, вибрируя в такт биению ее сердца. — Они смотрели на тебя и видели лишь странную девку. Они боялись твоего дара, потому что сами слепы. А я вижу твою суть. Я ждал тебя. Века сменялись веками, русла рек пересыхали и рождались вновь, а я ждал ту, что не испугается тьмы.

Он наклонился ближе. Его лицо, высеченное из идеального, ожившего мрамора, оказалось в дюйме от ее лица. Рада завороженно смотрела на его губы. Ее собственное дыхание сбилось, стало прерывистым, поверхностным.

Где-то на самом дне ее души билась паника. Она помнила искривленное лицо Милицы, уходящей на дно. Помнила мертвые глаза мавки Весняны. Но сейчас, под гипнотическим взглядом древнего бога, эти воспоминания казались чужими, ненастоящими. Разве может существо, способное на такую безграничную, всепоглощающую нежность, быть чудовищем?

«Позволь ему забрать боль, — прошептал чужой, вкрадчивый голос в ее сознании. — Сдайся. Быть сильной так тяжело. Быть одной невыносимо».

И Рада, закрыв глаза, сама потянулась к нему, приоткрыв губы навстречу своей гибели.

Их губы соприкоснулись.

В первое мгновение поцелуй показался ей невероятно, невыносимо сладким. Это было прикосновение чистого, тающего льда к пылающей в лихорадке коже. Мир вокруг взорвался калейдоскопом ощущений. Рада перестала чувствовать тяжесть собственного тела. Ей показалось, что она парит в невесомости, качаясь на ласковых, теплых волнах. Все ее тревоги, страх перед завтрашним днем, горечь от предательства односельчан — всё это смыло единым, могучим потоком.

Его губы были настойчивыми, но нежными. Он целовал ее так, словно пил из пересохшего родника, медленно, наслаждаясь каждым мгновением. Рада ответила на поцелуй, издав тихий, почти жалобный стон, и подалась вперед, прижимаясь к его груди. Под тонким изумрудным шелком его рубахи не билось сердце, там перекатывалась холодная, упругая сила, подобная течению глубинной реки.

Но блаженство длилось лишь миг.

Сладкий морок был лишь оболочкой, тонким слоем сахара, скрывающим смертельный яд.

Вместе с поцелуем Хозяин Вод начал вливать в нее свою сущность. Рада почувствовала, как по ее горлу скользнула ледяная, густая влага, имеющая вкус ила, ржавчины и старой крови. Этот холод мгновенно распространился по венам, замораживая внутренности.

Метка на левой руке — отпечаток мертвых пальцев — внезапно вспыхнула адской болью, словно в нее вонзили тысячи раскаленных игл. Черные вены, спавшие под кожей, ожили. Они с удвоенной силой рванулись вверх по руке, проникая в плечо, устремляясь прямо к сердцу.

Перед мысленным взором Рады разорвалась тьма, и она увидела то, что он скрывал за своей идеальной человеческой маской.

Она увидела Омут изнутри. Не тихую, прекрасную подводную обитель, а братскую могилу веков. Бесконечная, давящая толща черной воды, в которой медленно, в гротескном, хороводе кружили сотни, тысячи бледных тел. Мавки, утопленники, дети, старики — все те, кого Свирь забрала за тысячелетия. У них не было лиц, лишь пустые, выеденные рыбами глазницы и раздутые губы, беззвучно кричащие о вечной муке. И все они были соединены невидимыми нитями с Ним. С Хозяином.

Рада осознала с леденящим ужасом: он не предлагал ей стать Королевой. У воды не бывает королев, у нее есть только пища. Его любовь была формой абсолютного поглощения. Он хотел растворить ее непокорную душу в себе, выпить ее огонь, чтобы хоть на мгновение согреть свою вечную, ледяную пустоту.

Поцелуй стал удушающим. Он вытягивал из нее дыхание, воспоминания, саму жажду жизни. Рада попыталась отстраниться, но его руки, еще секунду назад нежные, превратились в стальные тиски. Пальцы на ее затылке сжались, впиваясь в кожу с такой силой, что, казалось, вот-вот проломят череп.

Вкус яда усилился. Ее легкие горели, рефлекторно сжимаясь, как у утопающего. Разум начал гаснуть, погружаясь в черную, липкую бездну.

«Вот и все, — мелькнула слабая, затухающая мысль. — Жихарь был прав. Я сама шагнула к нему в пасть».

Но в этот миг, когда тьма почти сомкнулась над ее сознанием, сквозь морок пробилось нечто чужеродное.

Тепло.

Оно шло не от нее и не от реки. Оно исходило от ее спины. В своем упоении, забирая ее душу, Хозяин Вод не заметил, как, отступая перед поцелуем, Рада сделала еще полшага назад. И теперь ее спина почти соприкасалась с Черным монолитом.

Излучаемый древним камнем сухой, мертвый жар ударил по ауре речного бога. Монолит не терпел чужой магии. Для камня, упавшего с небес в эпоху юности мира, эта водяная скверна была сродни назойливому насекомому.

Камень гулко, утробно завибрировал. Рада почувствовала, как этот низкий звук прошел сквозь ее позвоночник, встряхивая засыпающий разум.

Вместе с вибрацией пришло озарение. Ясное, кристальное понимание сути вещей. Философия Хозяина Вод была ложью. Он говорил, что избавляет от боли, даруя вечность. Но жизнь — это и есть боль! Боль потери, боль роста, боль обмороженных пальцев зимой и боль стертых в кровь ног на летней жатве. Пока человек чувствует боль — он существует. Он дышит, он борется, он любит по-настоящему, а не мертвой, статичной любовью подводных кукол. Отказаться от боли значило отказаться от себя.

Гнев, яростный, обжигающий вспыхнул в груди Рады. Гнев на этого древнего паразита, возомнившего себя богом, гнев на глупых людей, гнев на саму себя за то, что поддалась на красивую сказку.

Она резко распахнула глаза.

Иллюзия совершенного лица дрогнула. В полуметре от себя Рада увидела, как мраморная кожа Хозяина Вод покрывается слизью и рябью, как человеческие черты искажаются, обнажая истинное, чудовищное рыло речного демона — широкую, лишенную губ пасть, усеянную рядами загнутых внутрь, прозрачных рыбьих зубов, и жабры, судорожно пульсирующие на шее в сухом воздухе Топи. Его изумрудные глаза пылали не любовью, а первобытным, ненасытным голодом.

Рада не могла разорвать поцелуй — он держал ее намертво. Тогда она собрала все оставшиеся силы, всю свою человеческую волю, сжатую в тугой, раскаленный комок, и вскинула правую руку.

Обсидиановый нож, рожденный в земном огне, блеснул черной молнией.

Она не стала бить его в спину или в грудь — он был бессмертен, лезвие лишь разозлило бы его. Рада вонзила нож с размаху прямо в его бледную, покрывающуюся чешуей руку, ту самую, что стальной хваткой сжимала ее плечо.

Вулканическое стекло с хрустом вошло в нечеловеческую плоть.

Раздался звук, от которого, казалось, раскололось само небо над Девьей Топью. Это был не крик, а вой миллионов тонн воды, срывающейся в пропасть водопада.

Поцелуй разорвался. Хозяин Вод отшатнулся, выдергивая из себя нож вместе с куском плоти. Из страшной раны хлынула не кровь, а черная, кипящая болотная жижа, которая с шипением падала на мертвую землю, мгновенно испаряясь и оставляя после себя вонючий пепел.

Морок окончательно рухнул. Иллюзорные запахи цветов и сумеречная прохлада исчезли, сменившись резким запахом озона, паленой тины и мертвенным серым светом пустоши.

Демон стоял в нескольких шагах от нее, прижимая раненую руку к груди. Его человеческий облик распадался на глазах. Дорогие шелка превращались в гнилые водоросли, ноги сливались в массивный, пульсирующий ком ила.

— Тварь смертная! — прорычал он. Его голос булькал, захлебываясь ненавистью и болью. — Ты отвергла мой дар! Ты посмела поднять на меня камень земли!

Рада, тяжело дыша, опиралась здоровой рукой на Черный монолит позади себя. Губы ее были разбиты в кровь, по подбородку текла тонкая струйка черной скверны, которой он успел ее отравить. Но она улыбалась. Страшной, безумной улыбкой существа, которое заглянуло за грань и вернулось обратно.

— Я не твоя еда, ублюдок, — выплюнула она, стирая грязь с лица.

Но битва была еще не окончена. Гниль, которую он влил в нее через поцелуй, соединилась с меткой на руке. Черные вены под кожей Рады запульсировали с такой силой, что кожа начала трескаться. Демон потянулся к ней здоровой рукой, его пальцы неестественно удлинились, превращаясь в костяные гарпуны.

— Я все равно заберу тебя! Эта метка — моя! Ты прогниешь изнутри, ты приползешь ко мне на коленях, умоляя об одном глотке воды! — взревел Хозяин Вод, делая рывок вперед.

Он не мог подойти близко к камню, но его магии было достаточно, чтобы вырвать ее из защитной зоны. Невидимая удавка захлестнула горло Рады, дернув ее на себя.

Девушка упала на колени. Ее потащило по растрескавшейся земле к монстру.

— Нет... — прохрипела она.

Она знала, что должен был сделать Жихарь. Она знала, за чем пришла сюда. Выбор был страшен, но это был ее выбор.

Уперевшись ногами в землю, сопротивляясь магической тяге, Рада извернулась, протянула левую, пораженную черными венами руку назад и, с диким криком, изо всех сил прижала ее ладонью и предплечьем к раскаленной, черной поверхности алтарного камня.

То, что последовало за этим, не было просто болью. Это было стирание самого понятия физического страдания.

Черный монолит, спавший тысячелетиями, внезапно ожил, почувствовав соприкосновение с влажной, чужеродной магией. Камень вспыхнул, но не огнем, а тусклым, поглощающим светом.

Кожа на руке Рады мгновенно зашипела. Запахло паленым мясом, паленым волосом и кипящей гнилью. Боль ударила в мозг с такой силой, что перед глазами взорвались белые круги. Рада закричала. Это был нечеловеческий, сорванный вопль животного, попавшего в капкан.

Но она не отняла руку. Она давила на камень всем весом, прижимая метку к жару, чувствуя, как древняя, мертвая сила монолита врывается в ее вены, выжигая скверну Хозяина Вод.

Черные нити под кожей метались, словно живые черви, заживо сгорающие на сковородке. Они пытались уйти глубже, в мышцы, в кости, но жар камня доставал их везде.

Связь между меткой и ее создателем была обоюдной.

Хозяин Вод, находившийся в нескольких шагах, вдруг замер. Его тело выгнулось дугой. Очищающий огонь Черного камня, пожирающий метку на руке девушки, по невидимому каналу ударил прямо в сущность речного демона.

— А-а-а-а! — его рев перекрыл крик Рады.

Демон схватился за свою грудь. Сквозь его пальцы, сквозь гниющую плоть и чешую пробивались лучи мертвого, серого света Топи. Он горел изнутри. Вода, составлявшая его суть, закипала, превращаясь в вонючий пар, клубящийся над пустошью.

— Отпусти! — прохрипел демон, пятясь назад, пытаясь разорвать магическую связь. — Отпусти, безумная! Ты убьешь себя!

Рада не слышала его. Мир сузился до куска горящего мяса, которым стала ее рука. Ее зубы скрипели так, что готовы были раскрошиться. Слезы катились по грязным щекам, мгновенно испаряясь от жара, исходящего от камня.

«Сгори, — пульсировала в ее голове единственная, первобытная мысль. — Сгори вместе со мной, но я тебе не достанусь».

Она надавила еще сильнее.

С громким треском, похожим на звук лопнувшего льда на весенней реке, невидимая нить наваждения лопнула.

Метка Хозяина Вод — отпечаток пальцев Милицы — с шипением испарилась, оставив после себя лишь глубокий, белый, дымящийся ожог, выжженный до самых мышц. Гниль, отравлявшая кровь, была уничтожена.

В ту же секунду Хозяин Вод, оторванный от своей жертвы, рухнул на колени. Его форма окончательно потеряла человеческие очертания. Теперь это была просто бесформенная, кипящая груда ила, водорослей и бледных костей, из которой на Раду смотрели два потускневших, полных концентрированной ненависти изумрудных глаза.