Без Родины

Мы едем уже накатом, однако ни милиция, ни «гонщики» нетерпения не проявляют. Оказывают уважение ко мне, «побежденному»! Давить на психику, насильно останавливать меня сейчас – дурной тон по «местным правилам дорожного движения».

И тут Наташа вновь меня удивляет: она производит манипуляции с кнопками на приборной панели «Запорожца», и наша машина, до этого не издававшая звуков, с такой силой исполняет отрывки из национальных мелодий–символов, что под нами, кажется, дорожные плиты трескаются.

Лично я на какое-то время лишаюсь слуха, а у наших спутников, после некоторого замешательства, будто глаза открываются. Сотрудники «Гаи» сразу начинают расталкивать машины, освобождая нам путь. Впрочем, те и так тормозят. Исключение составляет белая «семерка», что первой бросилась в погоню за нами. Водителю городские обычаи в новинку. Он явно не понимает, почему все шло так хорошо, было, о чем поведать друзьям в далеком селе, и вдруг так плохо кончилось: милицейская «Волга» идет на таран и прямо–таки выбрасывает «семерку» в кювет. Остальные водители грустно выходят из машин: думают о расставании с деньгами. Да и ладно бы, заплатить, но ведь мы, их победа, которая была так близка, издевательски уходит из-под носа! И ничего не поделаешь!

Наташа, улыбнувшись, кладет руку мне на плечо и говорит:

– Видишь, Гриша? А ты переживал! Чего молчишь?

Я не отвечаю ей. У меня мокрые от пота брюки, рубашка, даже стельки кроссовок. Кроме того, руки трясутся, а в горле пересохло до «песочного скрипа». Наташа, присмотревшись к моему лицу, говорит умоляюще:

– Перестань обижаться, очень прошу. Знаешь, встречи с тобой все необыкновенные, как и ты. А теперь такое чувство – прикажешь, я открою дверцу и выпрыгну из машины навстречу асфальту. Милый мой, хороший, не сердись! С тобой я узнала, что такое настоящая мужская любовь, мужской характер и мужская выдержка. Любимый, не надо, пожалуйста! – она, прильнув, нежно целует меня.

Я сдаюсь и говорю ей:

– Да я не обижаюсь. Так, немного растерялся от ваших, «байских» привычек.

– Не говори так обо мне! Тебе это отравило вечер, а мне – жизнь. Ты же знаешь город и правила! Если я захочу измениться, клан этого не допустит, пусть даже и ценой моей жизни. Я у них – ширма, реклама, а в замужестве – разменная монета. Нет, отчим меня искренне любит, но… – Наташа опять едва ли не плачет. Мне становится жаль ее.

– Ладно, – говорю я, – забудем хотя бы на время обо всем! Воды случайно у тебя в машине нет?

– Есть! – отвечает Наташа и протягивает мне бутылку. От того, что мир восстановлен, на ее лице сияет счастливая улыбка. А я думаю, что ехать с девушкой по вечернему шоссе и предаваться нудным размышлениям – это ведь не в моих правилах. Этим надо заниматься дома, когда нечего делать.

Я сворачиваю на дорожный серпантин, ведущий к морю, обнимаю девушку и ласково целую ее в теплый висок. Она кладет мне голову на плечо и с горечью рассказывает о накопившихся обидах. Я выражаю участие возгласами. Так мы доезжаем до последнего поворота, и я останавливаюсь: нашим глазам открывается необычайной красоты бухта. Вода в ней, почти всегда спокойная, имеет уникальный оттенок. Отражаясь в этой воде, солнце на закате играет красками так, что, кажется, прекраснее нет ничего в целом мире. По зеркальной морской глади убегает в бесконечную даль поблескивающий алый шлейф, пурпурные цвета на горизонте играют, обрамляя направляющийся в другие края яркий желтый диск. Мы смотрим на эту картину, как завороженные.

Вдруг Наташа протягивает мне фотографию малыша и поправляет зеркало заднего вида так, чтобы я мог видеть отражение своего лица. Я не сразу, но понимаю, что она хочет этим сказать, и крепко, почти до боли, сжимаю ее в своих объятиях…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.

Как неохота возвращаться к действительности из чудесного сна! Однако в больничном коридоре, не стесняясь в выражениях, громко спорят о преимуществах и недостатках колхозной системы сельского хозяйства.

Я поневоле открываю глаза и вижу Сашку. Он зашел после работы, сидит на краешке Колиной кровати. Заметив, что я проснулся, протягивает мне булочку и стаканчик с чаем из термоса.

Еда вызывает у меня прилив здоровой бодрости, и я спрашиваю у друга, где можно устроиться на работу. Сашка, почесав затылок, говорит:

– Наш райцентр – ужасная глухомань, не рекомендую. Может, съездишь в Обнинск? Хотя город переполнен беженцами, и без постоянной прописки в нем делать нечего, холостяка, не исключено, возьмут по лимиту и койку в общежитии дадут!

Я наливаю еще немного прозрачного цветочного чаю и после раздумья говорю:

– Нет, пожалуй, я затоскую в Обнинске. Это далеко, а кроме тебя, у меня нет никого. Давай так: я оформлюсь здесь, акклиматизируюсь, привыкну к местному менталитету. А там видно будет!

– Ну, если ты не против обосноваться в нашем захудалом районе, – Саша очень рад и не скрывает этого, – тогда советую обратить внимание на такую контору, как районный телефонный узел, или РТС. Я наводил справки, там нужны специалисты твоего профиля!

От такой информации уже хочется что-то делать. Мне сразу кажется, что я слишком долго болею. Поэтому, допив чай, я говорю другу:

– Поедем к тебе, я заберу «Москвич», вернусь, оставлю его во дворе больницы. А завтра незаметно уйду отсюда, и направлюсь в этот, твой РТС. Вечером придешь, будет известно, берут ли меня. Тогда обсудим ситуацию предметно!

Сашка мимикой выражает сомнение в том, что я смогу сидеть за рулем. Но я с такой решимостью смотрю на него, что он соглашается.

Когда Сашка везет меня, нас обгоняет рокер на «Яве». У рокера за спиной подруга в коротенькой юбочке. Как ей только не холодно? Мысль о красавице, мерзнущей осенью на мотоцикле, волнует меня, пока я не начинаю разглядывать красивые поля и островки хвойного леса по краям дороги.

Там, где я родился, лишь песчаные барханы, а из привычной растительности – верблюжья колючка. Я думаю, что на обратном пути обязательно прокачусь, посмотрю ландшафт. Возможно, почувствую российскую глубинку. Есть в ней что-то такое, что придаст моей жизни новый смысл? А то, грустно! Я собираюсь впасть в меланхолию, но меня отвлекает Сашка, который, как известно, долго молчать не умеет:

– Хочу рассказать, Гриша, как я познакомился с симпатичной командированной!

– Ох, Саша, и где свербит у тебя, что при всех твоих тяготах, ты флиртом занимаешься?

– А что прикажешь? Сидеть в избе и слушать Лену? Ее бесконечное нытье, какой я неприспособленный к реальной жизни неудачник? Я так, взаправду сломаюсь! Впрочем, не будем, лучше я о приключении расскажу!

Сашка умеет увлечь своими любовными похождениями, и в нашем возрасте подобные истории всегда слушаются хорошо. Но на самом интересном месте он прерывает повествование: резко затормозив, сообщает, что мы приехали. Я осматриваюсь. Маленькая деревенька. Вдоль посыпанной гравием дороги тянутся двадцать изб. Та, возле которой мы остановились, самая крупная, однако ушла в землю и покрыта белыми пятнами плесени.

Половина, что Саша снимает, освещается едва тлеющий лампочкой под потолком. Но и этого нещедрого освещения достаточно, чтобы разглядеть всю трагедию живущей здесь семьи. Возле деревянных ящиков, заменяющих мебель, дети играют сломанным грузовиком, катая его по щелястому полу. Лена за шатким столом привычно сидит так, чтобы поймать вечернее солнце, с трудом проникающее через мутное оконное стекло. Она пытается наложить заплаты на дырявые простыни. Лоб у нее нахмурен, губы сжаты. Но моему появлению искренне радуется:

– Ой, Гриша, выздоровел! Как хорошо! Оказывается, и в этом паршивом существовании бывают перемены к лучшему! Молодчина! Ну, проходи, рассказывай, как тебе удалось?

– Здравствуй, Лена! – как можно шире улыбаюсь я, – Нечего рассказывать! Точно подметила: выздоровел, а не вылечили. Медперсонал относится ко мне странно. Подозревает, что я скорее злостный симулянт, чем их пациент.

У нас завязывается дружеский разговор. Через некоторое время Саша, деланно потирая руки, предлагает приготовить ужин по-быстрому. Я отказываюсь.

– Ты нас огорчаешь! – говорит Саша.

Только мне кажется, что не очень, исходя из того, как Лена повела бровями. Подумала, что, к счастью, ей не нужно идти во двор, растапливать печь.

Дети наконец замечают мое присутствие, оставляют игрушку и подбегают ко мне. Я присаживаюсь на корточки и обнимаю их. Они «мучают» меня за волосы, спрашивают, почему я так долго не приходил. Супруги с умилением смотрят на нас, Лена украдкой вытирает слезы. Мы все во власти воспоминаний.

На обратном пути я останавливаюсь на одном из перекрестков, возле голосующей девушки. Присмотревшись, я вижу, что это подруга рокера. Я узнаю в ней Настю, процедурную медсестру из больницы. Но что она делает здесь, вдали от населенных пунктов, в столь поздний час? Мотоцикл сломался? Я опускаю стекло на дверце автомобиля и говорю:

– Добрый вечер, Настя!

– Григорий?! Как вы тут очутились? Вы должны тихо и смирно лежать под одеялом в отделении! – удивляется медсестра.

– Так получилось! – я делаю неопределенный жест рукой.

Настя безразлично кивает головой, смотрит вдаль дороги, а затем спрашивает:

– Подвезешь меня до работы?

– А почему нет? Садись! Но ведь ты уже сменилась! Забыла чего?

– Да не забыла! Я сутки дежурю: отгул зарабатываю. А сейчас отпросилась, мне тут нужно, кое – куда. Договорилась со знакомым, чтобы съездить с ним на мотоцикле. Но мотоцикл нас подвел!

Рассказывая, Настя открывает дверцу и усаживается на переднее сидение автомобиля. При этом она совершает много ненужных, откровенных движений телом. Оглядевшись в салоне, говорит томным голосом:

– А чехлы у тебя классные!

Сама того не подозревая, она задела в моей душе струнку. Чехлы преподнесла мне Наташа на день рождения. Причем весьма оригинальным способом: подхожу, открываю машину, а они, батюшки – светы, надеты! Да, Наташа! Она знает, что и как дарить! Я вздыхаю.

Настя мои чувства толкует по-своему. Обворожительно улыбаясь, она подвигается ко мне так близко, что, кажется, ближе уже невозможно, и голосом, переходящим в жаркий шепот, говорит:

– Послушай, южный, а может, ты меня отвезешь? Знай, в долгу не останусь!

Ее декольте, словно само собой, становится глубже. Сколько раз я давал себе слово в таких случаях быть тверже, не попадаться на эти «женские штучки»! Но вместо категоричного отказа я неуверенно спрашиваю:

– А тебе как, далеко?

– Не очень. Пару километров.

– Ну… хорошо, я все равно хотел прокатиться! – нехотя соглашаюсь я.

Настя тут же лениво отодвигается. Считает, что теперь я никуда не денусь. Мысленно укоряя себя за податливость, я разгоняю машину до скорости ветра в штормовом море. От этого получаю такое удовольствие, что, забывшись, в полный голос исполняю песню собственного сочинения на фарси. В результате не сразу понимаю, почему Настя кричит мне в ухо:

– Приехали! Приехали! Тормози!

Оставляя на мокрой траве обочины след от колес, я останавливаюсь в придорожных кустах, за которыми в наступивших сумерках угадывается длинное одноэтажное здание. Настя высовывается из окошка «Москвича», и машет рукой водителю грузовика, недовольному нашим маневром, чтобы он ехал дальше. Затем она шипит в мой адрес:

– Спасибо с поклоном, что хоть здесь затормозил! Что ж, обожди, я ненадолго!

– А что это? – спрашиваю я, сквозь кусты разглядывая здание, похожее на барак.

– Колхозная гостиница для шабашников! – отвечает медсестра.

Она выходит из машины, и, цокая каблуками, идет по бетонке к недалекому съезду. Я провожаю ее взглядом, а затем, зевнув от скуки, пытаюсь настроить радио. Но тишину вдруг нарушает автомобильный сигнал такой длительности, что я решаю пробраться к гостинице напрямую, через заросли, и посмотреть, что происходит.

Настя находится на стоянке, возле единственной машины, марки «Волга». Просунув руку в открытое окошко, она изо всех сил давит на кнопку клаксона. У меня сердце сжимается: на «Волге» такие же, как и у меня, автомобильные номера. Надо же, земляки! Хорошо, что я сюда не заехал! У меня совсем нет желания с кем – либо общаться, а тем более, по-восточному, словоохотливому обычаю.

Гостиничная дверь на пружине хлопает, и с крыльца, освещенного яркой, но криво вкрученной лампочкой, спускается мужчина с темным лицом. Он идет к Насте не спеша, обнажив в улыбке зубы, которые, от первого до последнего, все золотые. На ходу он ругает женщину непонятными ей словами. Настя хмурится, чувствует, как ее «приветствуют». Она перестает сигналить и говорит грубо:

– Привет, кучерявый! Иш, как челюстями рассверкался! Ты не лыбься, лучше скажи, деньги где?

– Зачем тебе? Баба без денег, не пропадет! – говорит кучерявый на русском, и сально усмехается.

– Ты, скотина, паразит, деньги гони! Я что, зря под вами ночь на казенной койке провела? Обещали ведь: за спец лечение, хорошо заплатим!

– Паг – паг – паг! – загибая пальцы, говорит мужчина, – самогонку пили? фрукты, овощи кушали? Расчет, дорогая! – подойдя, он пытается схватить женщину за грудь.

Настя отпрыгивает и достает из сумочки охотничий нож. Действует она уверенно, но недостаточно быстро. Мужчина с презрительной усмешкой перехватывает ее руку и выворачивает в локтевом суставе. Пальцы у Насти разжимаются, нож падает, звякнув на камне. А «кучерявый» бросает Настю на капот автомобиля, лицом в металл. Настя извивается, пытается вырваться, громко кричит.

На шум из гостиницы выходят еще двое. Они идут, на ходу обмениваясь короткими, рублеными фразами. Тот, что повыше, с глазами садиста, кладет мускулистые пальцы на шею Насти и с силой давит. Девушка постепенно затихает. «Кучерявый» отпускает ее, и она медленно сползает на землю по полированному боку «Волги».

Третий персонаж, с волевым лицом, покрытым холеной щетиной, постарше, чем остальные, низкий, в плечах по–спортивному широкий, наклоняется, переворачивает Настю на спину и разрывает на ней кофточку. Внимательно рассматривает ее, даже проверяет, целы ли зубы. Ничего не понимаю! На рядовое изнасилование не похоже! Загадка разрешается быстро: из их разговора я понимаю, что стал невольным свидетелем того, как обделывают дела современные работорговцы.

Садист достает из багажника машины аптечку. Похоже, Насте сделают укол опиума, и она очнется уже в лагере боевиков. Там, в какой-нибудь землянке, умрет, когда станет никому ненужной.

Я никак не могу определиться, вмешиваться мне, или нет. Стараясь не тревожить ветки кустов, тихонько возвращаюсь к своей машине. Ну, в самом деле, женщины такого сорта добровольно выбирают себе жизненный путь! Поеду, сообщу милиционерам, пусть примут меры! Я сажусь за руль «Москвича», но вдруг думаю: а они успеют принять, эти меры, до того, как Настю увезут отсюда?

Не в силах подавить противный голос совести, я заставляю себя вернуться обратно. Здесь я вижу следующую картину: «кучерявый» пытается совершить с еще пока бесчувственной Настей половой акт, а двое других мужчин копаются в «Волге». С руганью выясняют между собой, куда могли подеваться шприцы. Определенно, Насте повезло: во–первых, я тут оказался, во–вторых, похитители редкостные ротозеи!

С «кучерявым» мне удаётся справиться легко: я отправляю его в глубокий нокдаун одним ударом. Зато широкоплечий принимает характерную для национальной борьбы стойку, которая сообщает, что у меня серьезный соперник. Долгого поединка я не выдержу: свистящее дыхание выдает меня с головой. Широкоплечий это понимает. Он зло щерится, делает резкое движение, цепко хватает меня, и всего через минуту активного сопротивления я лежу под ним. Позвоночник у меня трещит, я паникую, что сейчас он мне его сломает, как … хватка ослабевает. Это очнувшаяся Настя нашла свой нож и порезала им шею борца. По его дорогому пиджаку течет ручеек крови.

Я отбрасываю от себя широкоплечего и поднимаюсь. Однако времени, чтобы прийти в себя, нет: после скрипа гостиничной двери на крыльце появляется «садист» с пистолетом в руке. Пока мы дрались, бегал за оружием. Он молодой, и от волнения беспрерывно подкашливает, как туберкулезник. Поэтому первый выстрел отправляет высоко, в небо.

Как глупо! Уехать, оставить родину, но все–таки получить ТУ САМУЮ ПУЛЮ. Как будто в городе меня не мог такой же пристрелить! Или от судьбы не уйдешь?

Находясь в отчаянии, я забираю нож у Насти и бросаю в стрелка. Не глядя, попал ли, я толкаю женщину к дороге, и мы бежим через кусты к моему «Москвичу». За спиной вновь слышен пистолет, возле уха шелестят сбитые свинцом листья.

К счастью, мы успеваем уехать до третьего выстрела.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.

Почти до самого райцентра мы молчим, и это странное молчание: так молчат сообщники, когда думают об одном и том же, и как бы ожидают, кто первый додумается до чего-нибудь толкового.

– И зачем, зачем ты туда поехала? – тишину первым нарушаю я.

– Ахмед позвонил ко мне на пост, сказал, если я приеду ненадолго, хорошо денег даст. И за прошлый раз тоже. Я не знала, что он не один будет! – пытается оправдаться Настя.

Мне хочется много чего ей сказать. И про нее саму, и про то, чем она все равно закончит. Но, сдержав себя, я лишь говорю:

– Ладно, что сделано, не вернешь! Если нас милиция побеспокоит, что скажем?

– На природе любовью занимались, из машины не выходили и ничего не знаем. – Произносит Настя, уж слишком легко.

– Хорошо! – сухо говорю я, останавливая машину перед больничным корпусом.

Прикрывая грудь рукой, Настя просит меня тоном, в котором слышится намек на нечто этакое, многообещающее:

– Надеюсь, ты не откажешься принести белый халат из процедурной? Ведь мужик нынче бешенный, бабе голой не даст спокойно пройти!

Я морщусь от ее тона. Однако, кивнув головой в знак согласия, поднимаюсь на этаж и тихо иду по коридору. К сожалению, остаться незамеченным не получается: Коля, в отличие от других больных, не спит. За версту заметно, что он под «змием», и его распирает от желания с кем-нибудь пообщаться. Увидев меня, он приподнимается на койке, и, громко скрипя сеткой,отчаянно жестикулирует, приглашая подойти. Как некстати!

– Чего тебе, Коля? – недовольным шепотом спрашиваю я.

– Настроение хорошее, Гриша–а! А тебя больничное начальство искало. Очень возмущалось, что где-то шляешься. И Настю спрашивали. Не знаешь, где она? Обещала, ночью будет.

– Сейчас появиться. Внизу твоя Настя, болтает со скоропомощными. Просила меня принести... жгут. Там укол надо срочно сделать. Извини, Коля, вернусь, тогда поболтаем!

Я захожу в процедурную, беру с вешалки халат и прячу под свой пиджак. Затем нахожу жгут, и, демонстративно держа его на вытянутой руке, иду вниз.

Но по внешнему виду людей иногда можно догадаться об их отношениях. Когда мы возвращаемся, Коля что-то подмечает, наблюдая, как я иду рядом с Настей. Он сразу зажигается идеей поговорить на эту тему. Однако, я, не слушая его, надеваю пижаму и ложусь в койку. Глаза у меня слипаются. А сосед, вместо того, чтобы оставить меня в покое, трясет мою кровать за спинку и задает грубым тоном вопрос:

– Да сколько можно спрашивать, где ты шастал столько времени?

Я понимаю, что этак он тут всех перебудит, и вынужденно отвечаю:

– У Сашки сидел!

– А Настю где подцепил? – не унимается Коля.

– На дороге голосовала. Немного подвез бедную женщину. По пути останавливался, рассказывал ей про свою жизнь, полную приключений. Не знаю, как я Насте, а она мне очень понравилась! – необходимо создавать алиби, и я говорю с бахвальством, обычно мне не свойственным.

– Шустрый ты! – усмехается Коля, – хотя с Настей, это не подвиг, она на таких, как ты, загодя в охотничью стойку становится. А подвез на чем? У Сашки машину одолжил?

– Почему у Сашки? У меня своя есть. Выгляни в окно, «Москвич» стоит. Мой!

Коля поворачивается к окну и долго смотрит. Потом занимает прежнюю позу на кровати и спрашивает тихо, но еще грубее, чем до этого:

– Сколько тебе лет, Гриша?

– Тридцать.

– Машину сам покупал?

– С отцом скидывались.

– Да! У вас, на востоке, с деньгами хорошо. Небось, и с собой привез немерено! А тут всю жизнь горбатишься, и ни фига за душой, вынужден у тебя на пол–литра просить! Как же, ждали тебя! Теперь такая черная рожа, как ты, нас, русских, жить будет учить, а за глаза смеяться над нами. Нужен ты здесь! – Коля в досаде сплевывает на пол и отворачивается от меня.

Я изумленно смотрю на него. Надо же! В родном городе считался Ваньком–дураком–работягой, а в России, которую я считаю своей большой Родиной, оказался ненавистным «черным» миллионером. Я горячо говорю Коле:

– Коля, ты не прав. На востоке мне постоянно твердили, что я, русский, пытаюсь въехать в рай на их хребте. Там меня били за то, что я русский. А здесь ты мне объявляешь войну. Что-то не складывается: Восток отказывается, Россия не признает. Ну почему, вместо того, чтобы принять нас, родина отвергает? Ведь я готов отдать за Россию жизнь, а ты говоришь, что я ней не нужен. А кто ей тогда нужен?.. – я замолкаю, увидев, что Настя выбежала из процедурной с кислородной подушкой, и показывает рукой, чтобы мы вели себя тише.

Коля вновь снижает свой голос до шепота и продолжает отстаивать свою точку зрения:

– Был я в ваших краях проездом, когда работал водителем «КАМАЗа». Русские на востоке давно переняли все их обычаи, не отличаются от местных. Ко мне относились плохо и драли с три шкуры!

– Да, Коля, действительно, имеются русские, которые не только переняли обычаи, но и вросли в существующие там системы товарно – денежных отношений. Так вот они, «вросшие», тебя и обидели. Однако судить по ним нельзя, они не показатель, ты лучше вспомни о тех, кто честно работал на предприятиях и учреждениях. Вот тебя затронуло, что у меня есть машина. А я, Коля, между прочим, окончил институт, и после него на полторы ставки работал инженером–наладчиком высшей категории. А ты думал, я на рынке торговал?

Однако для Коли мои слова пустой звук, у него на лице по–прежнему выражение несогласного упрямца. Дождавшись, когда я закончу говорить, он запальчиво высказывается:

– Хорошо, на счет тебя я не прав, но это ничего не меняет. Русские, что приезжают сюда, другие. Скупают дома, участки. И хорошо устраиваются! Ты, небось, пойдешь работу искать, взятку дашь и на плохое место, не устроишься!

Я думаю – ну как ему объяснить разбитую жизнь и трагедию беженца? И есть ли Коле вообще дело до чужой беды? Он находится в воображаемом мире «местечковой правды» и не желает понимать чужую жизнь! Я делаю последнюю попытку:

– Коля, а что это – быть «настоящим» русским?

– Не понял? – удивляется он.

– А ты сказал, что приезжие русские – другие. Не такие, какие должны быть! Вот я и спрашиваю тебя, а какие они, «настоящие» русские?

Коля довольно долго напряженно думает, а затем спрашивает:

– Ты старый фильм «Путь самурая» смотрел?

– Смотрел. – Киваю я в ответ.

– Самураю все пофиг. Он пьет, живет сегодняшним днем, и мечтает красиво умереть. Но японцы против нас, русских, слабаки! Понял?

– Понял! Настоящий русский – это как японский самурай, только значительно круче! – говорю я.

– Ага! – не замечая моей иронии, соглашается Коля.

– А Настя ничего баба, а, Коля? – спрашиваю я для того, чтобы выяснить, не она ли является причиной его вспышки, и заодно перевести разговор.

– Ничего, ничего, – Коля еще что-то бурчит себе под нос, затем лезет в тумбочку, достает бутылку и неожиданно предлагает:

– Будешь самогонку?

Мне кажется, что это он из приличия, и я вяло отказываюсь. Но Коля настаивает:

– Давай, давай, выпьем! Я спать лягу. А то буду лежать, страдать от недопития. А с Настей, не бойся, я вам не помеха. Это моя жена думает, что я с Настей гуляю. Но это не так! Ладно, завязываем болтать. Держи стакан!

Коля заставляет меня проглотить граммов пятьдесят крепкой сивухи. Без закуски спиртное так расслабляет на нас, что через пять минут мы дружно засыпаем.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.

И я опять в «УАЗе» Эльдара, с Костей и Кариной, в моем городе. У подошвы горы камыши заканчиваются, и машина, буксуя на щебенке, выскакивает на насыпное плато – искусственный полуостров среди болот. Теперь поздно скрываться, мы на виду и произвели достаточно шума. Я тревогой озираюсь по сторонам. В наступающих сумерках «УАЗ» медленно ползет по мрачной местности: нет птиц, собак, людей. Кругом фундаменты и недостроенные цеха комбината строительных конструкций, которые словно специально преграждают путь, не желая нас пропускать. В глаза бросаются свежие россыпи стреляных гильз. На повороте высоченные трубы из кирпича, между ними натянут потрепанный ветром красный материал с лозунгом «Братская дружба народов СССР нерушима!». Я пытаюсь подавить дурацкий смешок, но он у меня все равно вырывается.