Полная версия
Жена, которой не было в документах
— Мам, а можно я нарисую тут?
— Конечно.
Лида сразу достала бумагу, карандаши, фломастеры и какую-то старую коробку с наклейками.
— Рисуй мне дом будущего, — сказала она.
— Только без богатых дядек в кабинете. Мне такой не нужен.
Савелий серьезно кивнул, будто получил архитектурный заказ. Через десять минут он сидел на ковре у окна, увлеченно рисуя дом с огромной дверью, двумя трубами, деревом на крыше и непонятным существом сбоку.
Таисия и Лида ушли в кладовку.
Кладовка была маленькой, но забитой вещами так, будто в нее за годы складывали не коробки, а целые законченные жизни.
— Вот это твое, — сказала Лида, вытаскивая первую коробку.
— Это тоже.
А это не трогай, там елочные игрушки и мои неудачные отношения в виде подаренного чайника.
Таисия опустилась на колени.
Коробки пахли пылью, старой бумагой и временем.
На первой было написано ее рукой: «Институт.
Чертежи».
На второй: «Бабушка.
Разное».
На третьей надпись почти стерлась.
Лида принесла ножницы.
— Режь скотч.
Они начали разбирать.
Старые тетради.
Фотографии.
Зачетная книжка.
Несколько писем от бабушки с короткими бытовыми фразами: «Купила тебе варенье», «Не забудь теплые носки», «Крыша опять течет, но пока держится».
Чертежи учебных проектов.
Пожелтевшая газета с заметкой о закрытии фабрики.
Таисия откладывала все, что могло иметь отношение к мастерской и первому проекту.
Лида фотографировала каждую находку на телефон.
— Зачем?
— Чтобы если что-то исчезнет, мы хотя бы знали, что оно было. Если что-то исчезнет. Еще вчера такая фраза показалась бы Таисии чрезмерной. Сегодня — разумной.
В третьей коробке они нашли старый фотоальбом. Не тот детский альбом Марты, о котором позже скажет план и судьба.
Другой.
Ее собственный.
Там были снимки бабушки, молодой Таисии, мастерской, старого двора.
На одной фотографии стоял Гордей.
Совсем молодой.
В дешевой куртке, с улыбкой, от которой у Таисии когда-то перехватывало дыхание.
На обороте было написано его рукой:«Мы еще посмеемся над этим холодом, Тая».
Лида посмотрела на снимок.
— Оставь.
Таисия хотела сказать, что это не документ.
Но промолчала.
Некоторые доказательства нужны не суду.
А женщине, чтобы она помнила: ее прошлое не началось с унижения.
В самой нижней коробке лежал узкий деревянный ящик. Темный, оббитый по краям металлическими уголками.
Таисия узнала его не сразу.
Потом сердце ударило чаще.
— Это из мастерской.
Лида села рядом.
— Открывается?
На крышке был маленький замок.
Таисия достала ключ.
Латунный ключ вошел не сразу.
Замок сопротивлялся, скрипнул, будто обиделся на годы молчания, но повернулся.
Крышка поднялась.
Внутри лежали старые папки, завернутые в плотную ткань.
Не синяя.
Серая.
Коричневая.
И тонкая красная тетрадь.
Таисия взяла ее первой.
На первой странице бабушкиным почерком было написано:«Если опять придут с бумагами, сначала читать, потом верить».
Лида тихо присвистнула.
— Мудрая женщина была твоя бабушка.
Таисия листала тетрадь осторожно.
Там были записи по мастерской: кадастровые номера, старые оценки, долги по коммунальным платежам, заметки о ремонте крыши.
А потом — фамилия Гордея.«Гордей просит Тая не бояться.
Говорит, временно.
Красивый, умный, горячий.
Но горячие мужчины быстро обещают и медленно выполняют».
Таисия прикрыла рот рукой.
Бабушка видела.
Тогда, когда сама Таисия была слишком влюблена, чтобы замечать.
Лида мягко коснулась ее плеча.
— Дыши.
— Она понимала.
— Конечно понимала. Старые женщины часто знают про мужчин больше, чем хотят говорить внучкам.
Таисия перевернула страницу.
Там был вложен сложенный лист.
Копия предварительного соглашения по передаче мастерской в обеспечение проекта.
На полях — пометки бабушки.«Где возврат?»«Почему нет доли Таи?»«Поговорить отдельно».
Таисия смотрела на эти слова и чувствовала, как внутри поднимается что-то горячее.
Не слезы.
Злость.
Бабушка задавала те вопросы, которые Таисия тогда не задала, потому что любила.
Лида уже фотографировала.
— Это важно.
— Да.
— Очень важно.
В коричневой папке лежали копии старых писем.
Переписка с оценщиком.
Письмо от первого инвестора.
Наброски презентации.
На нескольких страницах рукой Таисии были сделаны пометки по концепции реконструкции.«Сохранить арочные окна».«Двор открыть, не застраивать».«Первый этаж — общественные пространства, иначе объект будет мертвым».
Именно это потом стало фишкой проекта.
Именно об этом Гордей вчера говорил со сцены как о философии компании.
Таисия провела пальцами по своим старым словам.
Вот она.
Не в документах компании.
Но на этих листах.
В линиях, замечаниях, полях.
В том, что потом стало деньгами, статусом и фамилией.
— Тая, — сказала Лида тихо.
— Что? Подруга держала в руках конверт. Без подписи. Старый, пожелтевший, заклеенный не полностью.
— Тут флешка.
Таисия взяла конверт.
Внутри действительно лежала маленькая черная флешка и листок.
На листке было написано бабушкиным почерком:«Копия разговора.
На всякий случай.
Не люблю я это потом оформим».
Таисия закрыла глаза.
На всякий случай.
Бабушка, которая всю жизнь держала в ящике запасные пуговицы, лекарства, свечки, соль и деньги «если вдруг», оставила ей еще и это.
Запас правды.
Савелий из комнаты крикнул:
— Мам! Я нарисовал дом!
Таисия быстро убрала флешку в сумку.
Лида накрыла документы тканью.
— Сейчас не смотрим. Не при ребенке.
— Да.
Они вышли.
Савелий стоял у стола и держал рисунок двумя руками.
Дом получился странным: большой, кривоватый, с тремя дверями и множеством окон.
На крыше росло дерево.
Возле дома были три фигурки: маленькая, побольше и еще одна с длинными волосами.
— Это кто? — спросила Таисия.
— Мы.
— А Марта?
Он показал на окно.
— Она пока там.
Она думает.
— А папа?
Савелий замялся.
Потом показал на фигуру у калитки.
— Он пришел, но не знает, можно ли зайти.
Лида отвернулась к окну.
Таисия присела рядом с сыном.
— А можно?
Савелий пожал плечами.
— Если не будет командовать.
Таисия обняла его.
— Хорошее правило.
— А дерево на крыше зачем? — спросила Лида, уже справившись с лицом.
Савелий серьезно ответил:
— Чтобы дом не улетел.
Таисия посмотрела на рисунок, и горло сжалось.
Дети все понимали.
Не словами взрослых.
Глубже.
Через воздух.
Через паузы.
Через то, как мать держит папку, а отец закрывает дверь кабинета.
Телефон завибрировал.
Гордей.
Таисия посмотрела на экран и не ответила. Через несколько секунд пришло сообщение.«Где вы?
Савелий должен был быть дома после логопеда».
Она набрала:«Мы у Лиды.
Скоро вернемся».
Ответ пришел сразу.«Ты должна была предупредить».
Таисия посмотрела на фразу.
Должна.
Вот оно снова.
Она напечатала:«Я мать, а не сотрудник службы перемещений».
Отправила.
Лида прочитала через плечо и тихо сказала:
— Наконец-то я вижу женщину, которую знала раньше.
Таисия убрала телефон.
— Мне надо вернуться.
— Не оставляй документы дома.
— Не оставлю.
— Флешку тоже.
— Да.
— Лучше сразу к Норину.
— Сегодня?
— Сегодня хотя бы напишем ему. Завтра встреча. Чем быстрее, тем лучше.
— Гордей будет злиться.
Лида посмотрела на нее устало.
— Тая, он уже злится. Просто раньше ты считала это погодой в доме.
Таисия кивнула.
Они сложили найденные бумаги в отдельную папку, флешку — в маленький внутренний карман сумки, туда же, где лежал ключ.
Часть вещей Лида оставила у себя.
Самое важное Таисия забрала.
Когда они выходили, Савелий взял свой рисунок.
— Можно я покажу папе?
Таисия остановилась.
Лида тоже.
— Если хочешь, — осторожно сказала Таисия.
— Хочу. Пусть знает правило.
— Какое?
— Если не будет командовать.
Таисия улыбнулась.
— Покажи. Дорога домой прошла почти молча.
Савелий заснул на заднем сиденье, прижав рисунок к груди.
Таисия ехала медленно, чувствуя в сумке документы, флешку, ключ и еще что-то невидимое, но очень весомое.
Право не соглашаться.
У ворот их уже ждали.
Шлагбаум подняли сразу, но у крыльца стоял Гордей. Без пальто, в рубашке, с телефоном в руке.
Таисия припарковалась сама.
Вышла.
Открыла заднюю дверь и осторожно разбудила Савелия.
— Мы дома. Мальчик сонно потер глаза.
— Папа злится?
— Папа волнуется, — сказала она.
Гордей подошел ближе.
— Савелий, иди в дом. Лариса Ивановна ждет тебя с обедом.
Савелий выбрался из машины, но не пошел.
— Пап, я нарисовал.
Гордей перевел взгляд с Таисии на сына.
— Покажешь потом.
— Сейчас.
Гордей замер.
Савелий протянул рисунок.
— Это дом. Тут мама. Тут я. Тут Марта думает.
А ты у калитки.
Гордей взял лист.
Таисия увидела, как его лицо меняется.
Медленно.
Почти незаметно.
— Почему я у калитки? — спросил он.
Савелий зевнул.
— Потому что ты командуешь.
Гордей поднял глаза на Таисию.
— Это ты ему сказала?
Таисия устало посмотрела на него.
— Конечно. Семилетние дети сами ничего не чувствуют.
— Не надо сарказма при ребенке.
— Тогда не надо допрашивать при ребенке.
Савелий переводил взгляд с одного на другого.
— Я сам нарисовал.
Гордей опустил рисунок.
— Иди в дом.
— Ты не понял правило.
— Савелий. Мальчик вздрогнул от тона.
Таисия шагнула вперед.
— Не так.
Гордей посмотрел на нее.
— Что?
— Не так с ним. Несколько секунд они стояли напротив друг друга у машины. Сад, дом, крыльцо, камеры, охрана — все было вокруг, но между ними вдруг оказался только маленький мальчик с рисунком, на котором отец стоял за калиткой собственного дома.
Гордей первым отвел взгляд.
Он присел перед Савелием.
Не сразу.
Словно тело не привыкло к этому движению в таких обстоятельствах.
— Прости, — сказал он.
Савелий настороженно смотрел на него.
— Ты не будешь командовать?
Гордей молчал.
Таисия видела, как ему трудно сказать простое «не буду», потому что это было бы обещание, которое он не знал, как выполнить.
— Я постараюсь, — сказал он наконец.
Савелий подумал.
— Это не да.
— Но и не нет. Мальчик кивнул, будто соглашался временно, до следующей проверки.
— Тогда я пойду есть.
Он забрал рисунок и побежал в дом.
Гордей поднялся.
Его лицо снова стало закрытым.
— Где ты была?
— У Лиды.
— С документами?
— С сыном.
— Таисия.
— Да.
И с документами тоже.
— Ты понимаешь, что выносить семейные бумаги третьим лицам— Лида не третье лицо.
Она мой человек.
— Твой человек? Прекрасно.
— Да, Гордей. Оказывается, у меня еще остались свои люди. Это ударило.
Он не показал, но она почувствовала.
— Что ты нашла? — спросил он. Вот так. Не «что ты делала». Не «как Савелий». Что ты нашла?
Таисия посмотрела на дом.
На окна, где одна занавеска в детской чуть дрогнула. Может, Марта уже вернулась и смотрела вниз.
Может, просто сквозняк.
— Пока — себя, — сказала Таисия.
— Опять красивые фразы.
— Тебя они раздражают, потому что их нельзя внести в таблицу?
Гордей шагнул ближе.
— Мне не нравится, что ты начинаешь действовать под влиянием Лиды.
— Нет. Тебе не нравится, что я начинаю действовать.
— Ты не знаешь, во что ввязываешься.
— Знаю.
— Нет. Это не романтическая борьба за справедливость. Это суды, экспертизы, деньги, грязь, показания, психологи, опека, пресса. Ты думаешь, старые бумажки изменят реальность?
— Они могут напомнить, какой реальность была до того, как ты ее переписал.
Гордей смотрел на нее долго.
Потом тихо сказал:
— Если ты пойдешь этим путем, я уже не смогу защитить тебя от последствий.
Таисия вдруг поняла, что раньше эта фраза ее бы испугала.
Сейчас нет.
Потому что за ней не было защиты.
Только предупреждение владельца, чей забор кто-то посмел толкнуть.
— А я больше не прошу тебя меня защищать, — сказала она.
— Особенно от тебя самого.
Она прошла мимо него к дому.
На пороге обернулась.
Гордей стоял у машины, держа в руке рисунок сына.
Он выглядел не побежденным.
Нет.
До этого было далеко.
Но впервые — не уверенным до конца.
И это было маленькой победой.
В холле Таисия сразу почувствовала: что-то опять изменилось.
Не запах.
Не свет.
Не мебель.
Пустота.
Она поднялась по лестнице почти бегом.
Дверь в спальню была открыта.
На кровати лежала ее одежда.
Не вся.
Часть.
Аккуратно сложенная стопками.
Платья.
Блузы.
Домашний кашемировый костюм.
Несколько пар обуви у стены.
Косметичка.
Две книги с прикроватной тумбы.
Лариса Ивановна стояла рядом, белая как мел.
— Я не хотела, — сказала она сразу.
— Гордей Аркадьевич позвонил. Потом приехала Рената Викторовна.
Она сказала, что это срочно.
Что вы сами просили подготовить гостевую.
Таисия смотрела на вещи.
Вот как выглядит выселение, когда у него хороший вкус.
Без криков.
Без чемоданов у двери.
Просто твои вещи уже не в шкафу.
Она подошла к кровати и взяла свою блузу.
Белую.
Ту, в которой была на первом собеседовании после института.
Она давно ее не носила, но хранила почему-то. Ткань была мягкой, немного пожелтевшей у воротника.
Рената держала ее в руках?
Чужая женщина перебирала ее белье, платья, книги?
Таисия медленно положила блузу обратно.
— Где она? Лариса Ивановна сглотнула.
— Внизу.
В кабинете.
— Хорошо.
— Таисия Сергеевна, я правда— Я знаю.
Она повернулась к двери.
В коридоре стояла Марта.
С рюкзаком на одном плече.
Бледная.
Очень прямая.
Она смотрела на вещи на кровати.
— Ты переезжаешь в гостевую? — спросила она.
Таисия увидела, как у дочери дрожит подбородок.
Едва заметно.
Марта уже почти научилась скрывать это.
— Нет, — сказала Таисия.
— Мои вещи решили перенести без меня.
Марта перевела взгляд на нее.
— Папа сказал, так будет спокойнее.
Таисия закрыла глаза на секунду.
Потом открыла.
— Для кого, Марта? Дочь молчала.
— Для тебя? Для Савелия? Для меня?
— Не знаю.
— Вот именно. Никто не спросил.
Марта посмотрела на кровать.
— Но если вы разводитесь, вы же не можете спать в одной комнате.
— Это решают люди, которые разводятся.
А не те, кто перекладывает чужие вещи.
— Рената сказала, что ты сама просила.
Таисия почувствовала, как внутри стало очень тихо.
— Рената говорила с тобой?
— Она была здесь.
Она сказала, что помогает папе, потому что тебе сейчас трудно.
Марта сказала это быстро, будто защищалась заранее.
Таисия подошла к дочери.
— Посмотри на меня.
Марта нехотя подняла глаза.
— Я не просила Ренату трогать мои вещи.
И мне не трудно настолько, чтобы чужая женщина решала, где мне спать.
— Она не чужая.
Она работает с папой.
— Для меня — чужая.
— Ты просто ее не любишь.
— А ты?
Марта открыла рот и закрыла.
Таисия не стала давить.
— Я спущусь вниз. Ты можешь остаться здесь или пойти к себе.
— Ты будешь ругаться?
— Я буду говорить.
— Это одно и то же.
— Нет, Марта. Ругаться — это когда хотят сделать больно. Говорить — когда хотят остановить боль. Дочь отвела взгляд.
— А если поздно?
Таисия коснулась ее плеча.
Марта не отстранилась.
Это было так мало.
И так много.
— Тогда надо хотя бы не делать еще больнее.
Она вышла из спальни.
С каждым шагом вниз злость становилась холоднее.
Не горячей, не слепой.
Рабочей.
В кабинете дверь была закрыта.
Таисия открыла без стука.
Рената стояла у стола Гордея с планшетом в руках.
В чужом доме.
В чужом кабинете.
С выражением женщины, которая искренне считает себя единственным взрослым человеком в комнате.
Она подняла глаза.
— Таисия Сергеевна. Я думала, вы еще не вернулись.
— Поэтому трогали мои вещи?
Рената положила планшет на стол.
— Гордей Аркадьевич попросил помочь организовать пространство.
— Пространство?
— Вам будет комфортнее отдельно. Сейчас эмоции слишком высоки.
Таисия закрыла дверь за собой.
— Рената Викторовна, запомните одну простую вещь. Мои платья, мои книги, моя спальня и мои дети не входят в вашу финансовую зону ответственности.
Рената даже не моргнула.
— Я понимаю ваше состояние.
— Нет. Вы понимаете только чужие слабые места.
И то не всегда.
— Вы зря видите во мне врага.
— А вы зря думаете, что враг обязан выглядеть грубо.
Рената чуть наклонила голову.
— Я действую в интересах Гордея Аркадьевича и компании.
— Вот именно.
А я — в интересах себя и детей.
— Дети нуждаются в стабильности.
Таисия сделала шаг вперед.
— Еще раз произнесете моих детей как пункт вашей стратегии — и следующий разговор будет уже с адвокатом. Впервые в лице Ренаты что-то дрогнуло. Совсем чуть-чуть.
Но Таисия увидела.
— Вы уже нашли адвоката?
— Вас это волнует?
— Меня волнует, чтобы семейный вопрос не повредил компании.
— Ошибаетесь. Вас волнует, чтобы из семейного вопроса не вылезла история компании.
Рената молчала.
За дверью послышались быстрые шаги.
Гордей вошел без стука.
— Что происходит?
Таисия не обернулась.
— Я объясняю Ренате Викторовне, что она больше не трогает мои вещи.
Гордей посмотрел на Ренату.
— Я просил подготовить комнату, а не устраивать— Она сказала Марте, что я сама просила.
Рената спокойно ответила:
— Я сказала, что вы нуждаетесь в более спокойном пространстве. Возможно, Марта поняла иначе.
— Удивительно, как часто все понимают вас иначе.
Гордей резко сказал:
— Достаточно.
Таисия повернулась к нему.
— Да. Достаточно. Я остаюсь в своей спальне. Мои вещи возвращаются на место.
Рената больше не входит в личные комнаты этого дома.
Охрана больше не уточняет мой выезд.
И любые разговоры о детях — только при мне или через моего адвоката.
Гордей смотрел на нее так, будто видел впервые.
— Твоего адвоката?
— Да.
— Уже?
— Ты же подготовился заранее. Мне пришлось догонять.
Рената взяла планшет.
— Думаю, мне лучше уйти.
— Думаю, вам лучше было не приходить, — сказала Таисия.
Рената прошла к двери.
На пороге остановилась и повернулась к Гордею:
— Мы обсудим документы позже.
— Нет, — сказала Таисия.
Рената посмотрела на нее.
— Что нет?
— Документы, касающиеся развода, детей и дома, вы с моим мужем больше не обсуждаете за моей спиной.
— Это невозможно, — сухо сказала Рената.
— Значит, привыкайте к невозможному. Я тоже сегодня начала.
Гордей тихо произнес:
— Рената, выйди.
Она вышла.
Дверь закрылась.
Они остались вдвоем.
Кабинет снова стал тем самым местом, где все решалось. Только теперь Таисия больше не стояла снаружи решения.
— Ты довольна? — спросил Гордей.
— Нет.
— Зачем этот спектакль?
— Не знаю. Спроси у человека, который решил переселить меня при помощи твоего финансового директора.
— Я попросил подготовить комнату, потому что нам обоим нужно пространство.
— Ты попросил чужую женщину разложить мое белье.
Он закрыл глаза.
На секунду.
— Это ошибка.
— Нет. Ошибка — случайно разбить чашку. Это — отношение.
Гордей открыл глаза.
— Ты хочешь войны в доме?
— Я хочу, чтобы дом перестал притворяться мирным, пока меня из него выносят по частям.
Он молчал.
Впервые за день у него не было готового ответа.
Таисия развернулась к двери.
— Мои вещи вернутся в шкаф до ужина.
— Таисия.
Она остановилась.
— Что?
— Ты не понимаешь, насколько все может усложниться.
Она посмотрела на него через плечо.
— Понимаю. Просто раньше усложнялась только моя жизнь, а теперь начнет и твоя.
Она вышла из кабинета.
В холле стояла Марта.
Таисия не знала, сколько дочь слышала.
Много.
Достаточно.
Марта смотрела на нее с испугом и чем-то еще.
Не поддержкой.
Не пониманием.
Но, кажется, впервые — сомнением.
— Мама, — тихо сказала она.
Таисия остановилась.
— Да?
Марта сглотнула.
— Рената правда трогала твои вещи?
— Да.
— А ты правда не просила?
— Правда. Дочь посмотрела в сторону кабинета. Потом обратно на мать.
В ее лице что-то боролось.
Верность отцу.
Обида на мать.
Страх.
И маленькая, почти незаметная трещина в той истории, которую ей уже успели рассказать.
— Я думала, ты сама хочешь уйти, — сказала Марта.
Таисия подошла ближе.
— Нет. Я не хочу уходить от вас.
— Но папа сказалОна не договорила.
— Папа сейчас говорит так, как ему легче.
Марта опустила глаза.
— А ты?
— А я тоже могу ошибаться. Поэтому не прошу тебя выбирать мне веру сразу.
— А что просишь?
Таисия ответила не сразу.
Очень хотелось сказать: «Поверь мне».
Но это было бы слишком тяжело для ребенка.
— Смотри сама, — сказала она.
— Только не закрывай глаза, когда тебе страшно.
Марта медленно кивнула.
Сверху донесся голос Савелия:
— Мам! Мои киты пропали!
Таисия и Марта одновременно подняли головы.
— Какие киты? — спросила Марта.
— Пижама с китами!
Таисия закрыла глаза и вдруг почти рассмеялась.
Пижама с китами.
Вот настоящая семейная катастрофа семилетнего ребенка посреди взрослой войны.
— Сейчас найдем, — сказала она.
Марта тихо произнесла:
— Она у него под подушкой.
Он сам утром туда засунул.
Таисия посмотрела на дочь.
— Пойдем скажем?
Марта поколебалась.
Потом кивнула.
Они поднялись наверх вместе.
В спальне вещи Таисии все еще лежали на кровати, но уже не выглядели только унижением. Теперь они выглядели как поле, на котором придется навести порядок своими руками.
Савелий стоял у двери своей комнаты с лицом человека, у которого отняли последнюю опору.
— Киты пропали.
Марта прошла мимо него, залезла рукой под подушку и вытащила пижаму.
— Вот твои киты.
Савелий просиял.
— Я знал, что они не могли далеко уйти.
— Конечно, не могли, — сказала Марта.
— У них лап нет.
— У китов плавники.
— Вот именно.
Таисия смотрела на детей и впервые за день почувствовала, как боль отступает на полшага.
Не исчезает.
Просто дает место чему-то другому.
Пока они спорят о китах и плавниках, не все потеряно. Поздно вечером, когда вещи были возвращены в шкаф, Рената уехала, Гордей закрылся в кабинете, а дети разошлись по комнатам, Таисия вошла к Савелию пожелать спокойной ночи.
Он уже лежал под одеялом, но не спал.
— Мам?
— Да?
— Ты точно не уедешь ночью?
Она села рядом.
— Точно.
— Даже если папа скажет?
— Даже если папа скажет.
Савелий подумал.
Потом вытащил из-под подушки ее старую заколку.
Ту самую, которую она нашла утром.
— Я спрятал.
— Я знаю.
— Не ругайся.
— Не буду.
— Просто если твоя вещь тут, ты должна вернуться.
Таисия взяла заколку.
Маленькая, темная, с царапиной на краю.
Обычная вещь.
Для него — якорь.
Она положила заколку обратно под подушку.
— Пусть пока полежит здесь.
Савелий облегченно выдохнул.
— Значит, ты вернешься.
— Я здесь.
— А если бумажки скажут другое?
Таисия наклонилась и поцеловала его в лоб.
— Тогда мы будем спорить с бумажками.
— Они сильные?
— Не сильнее людей.
— А папа?
Она замерла.
— Папа тоже человек.
