Графиня Оболенская. Право имею

Мотя достала белую скатерть. Вскоре запел самовар. На столе появились пироги, копчёная рыба, варёная картошка, солёные огурцы, штоф настойки на смородиновом листе из запасов Степаниды.

Меня усадили за стол. Антон и Макар садиться отказались: «При службе, Александра Николаевна. Никак не положено».

Я произнесла короткий тост:

- За победу! За тех, кого с нами нет сегодня. И за всех, кто дожил до этого вечера.

Выпили молча. Мотя и Степанида смахнули слёзы.

- Сашенька, рассказывай, - попросила няня. - Жуть как интересно!

Часть вечера провели, уплетая вкусности и слушая мой рассказ, кое-что пришлось повторить несколько раз, настолько некоторые моменты понравились слушателям, они буквально смаковали каждую деталь.

- И что же теперь, Сашенька? - Мотя подалась вперёд.

- А теперь, - я посмотрела на каждого по очереди, - мы переедем в дом на Литейном.

В столовой стало тихо.

Мотя первая отмерла и решительно кивнула:

- Где ты, Сашенька, там и я. Уж само собою.

- И я, - тихо подхватила Дуняша.

Степанида молчала. Долго смотрела в чашку, водила пальцем по ручке. Я не торопила.

- Сашенька, - заговорила она наконец, не поднимая глаз. - Я с вами не поеду.

- Почему?

- Я останусь на Тринадцатой, - и посмотрела на меня. - Чертёжную контору надо вести. У нас договоры с заказчиками, которые пока застопорились из-за суда. У нас репутация за два месяца какая-никакая собралась. А на Литейном конторе места нет, сама понимаешь.

Я слушала, не перебивая, а в груди разливалось благодарное тепло.

- И ещё, - Степанида неловко поправила рукав. - Я думала над твоими словами и решила, что ты права. Буду учиться счетоводству. На курсы пойду, коли такие имеются. Али учителя найму. Буду вести книги при бюро как следует.

- Степанида Кузьминична, это лучшее, что вы могли сказать, - улыбнулась я, уже не сдерживаясь.

- Согласна, значит? - моргнула она растерянно.

- Да! Бюро так и будет находиться на Тринадцатой. Контора тоже останется на вашем имени. Учителя по счетоводству найдём. Илья Петрович наверняка знает подходящего человека.

Тут Фома Акимыч кашлянул в кулак.

- Барышня… А я тоже тут, э-э… На Тринадцатой с Кузьминичной останусь. За дровами смотреть, за двором. На Литейном свои сторожа, чай, найдутся. А тут я нужон. И привык я, нравится мне с новыми людьми знакомиться, - смущённо признался он, отведя взор.

- Фома Акимыч, - мягко позвала я, - никто вас силой на Литейный не потянет. Как решили, так и будет.

- Правда? - вскинул он глаза.

- Правда, - кивнула я и посмотрела на Антона: - Ты при них останешься.

- Как скажете, - коротко поклонился мужчина.

***

В пять утра мы все вернулись на Тринадцатую. Я, оказавшись у себя в комнате, прилегла, чтобы немного полежать и сама не заметила, как уснула.

Разбудили меня голоса на кухне. В окно уже светило солнце. Встав и одевшись, спустилась к своим.

После полудня мы вместе с Мотей и охраной отправились к Петру Ильичу.

Сначала я намылилась одна, но няня резко возразила:

- Прятки закончились, маскарад твой тоже. Сейчас ты незамужняя барышня, посему к поверенному одна не поедешь. Хоть он трижды Громов и четырежды надворный советник.

Я хотела поспорить, но под взглядом Матрёны Ильиничны благоразумно промолчала.

- Хорошо, - сдалась я. - Поедем вместе.

Мотя удовлетворённо кивнула и отправилась за тёплым платком.

Контора Петра Ильича располагалась в доходном доме недалеко от Невского. На двери висела аккуратная медная табличка: «П. И. Громовъ, присяжный повѣренный округа С.-Петербургской судебной палаты».

Мы вошли в узкую приёмную с двумя стульями для посетителей, высоким шкафом для дел, письменным столом у окна, за которым сидел средних лет письмоводитель. На стене висели часы с маятником, под ними стояла стойка для тростей и зонтов.

Письмоводитель с прилизанными волосами поднялся при нашем появлении.

- Графиня Александра Николаевна Оболенская к Петру Ильичу, - представилась я.

Он поклонился и тут же скрылся за внутренней дверью. Через несколько секунд вышел Пётр Ильич. Сегодня он был в тёмном сюртуке из тонкого сукна, светлом жилете и чёрных брюках со стрелками. Чёрный шёлковый галстук идеально завязан.

- Александра Николаевна, - поклонился он мне.

- Моя спутница, Матрёна Ильинична, - представила я ему няню, он кивнул и ей.

Мотя ответила с достоинством:

- Здравствуйте, Пётр Ильич.

Он распахнул дверь кабинета.

- Прошу.

Это помещение оказалось просторнее первого: большой письменный стол, два шкафа с делами, карта Петербурга на стене, рядом с ней карта железных дорог. На подоконнике стопка газет, прижатая бронзовым пресс-папье. У печи грелся чайник.

- Вижу, бумаги Ильи Петровича у вас? - кивнула на знакомую потёртую папку, в которой хранил моё дело старый адвокат.

- Все, какие касаются вашего дела, - ответил мужчина, отодвигая для меня кресло и помогая усесться. - Матрёна Ильинична, садитесь, пожалуйста, на стул у печи. Там теплее.

Мотя прошла вперёд и села на самый краешек. Сумку положила себе на колени и сцепила на ней руки, всем своим видом демонстрируя строгость.

Пётр Ильич заметил это, но улыбку сдержал.

- Чаю?

- Благодарю, но откажусь, - отозвалась я. - Сначала дело.

- Как пожелаете.

Он сел за стол, достал чистый лист и положил рядом вчерашнее судебное определение в черновой выписке.

- Давайте по пунктам, - и взял перо. - Первое. Сегодня у канцелярии короткий день, но я надеюсь всё же, что к полудню заверенная копия определения суда будет готова. Без неё нас никуда не пустят. Второе. Прошение в дворянскую опеку о назначении нового попечителя по имуществу до вашего совершеннолетия. Кандидатом выступит Михаил Константинович Оболенский. Ближайший родственник по отцовской линии.

- Дядя Михаил за тем сюда и приехал, - кивнула я.

Пётр Ильич поднял глаза.

- Вам нужно взять у него письменное подтверждение. Пока он лежит в больнице, я попрошу опеку принять охранительные меры к исполнению судебного определения.

- То есть дядю Михаила утвердят не сразу?

- Скорее всего, нет. Но запрет на распоряжение, лишь первая половина дела. Вторая - чтобы ни один управляющий не мог притвориться, будто ничего не знает. Решение суда необходимо разнести по рукам. Далее… Опись. Назначим на понедельник. Сегодня Сочельник, завтра Рождество, в воскресенье ни один пристав не пойдёт, и ни один понятый не оставит праздничного стола. Так что у князя есть три дня в течение которых он сделает всё, что успеет. Это нужно учитывать.

- Ясно…

- Опись будет включать всё, что принадлежит вам и что могло пострадать от чужого управления: доходный дом на Литейном, московский дом, государственные бумаги, акции железнодорожных компаний, земельный участок у железнодорожной ветки. Сразу оговорюсь: к отцовскому имуществу князь Горчаков законного отношения не имел. Но между «не имел права» и «не пытался добраться» большая разница.

- Значит, он не мог их продать?

- Законно - нет. Но мог выводить доходы, подделывая отчёты через управляющих. Теперь Покровское…

Мотя тихо охнула. Пётр перевёл на неё взгляд.

- Вам известно это имение?

- А как же, - Мотя теснее прижала сумку к себе. - Наталья Михайловна его очень любила. Мы часто там бывали.

- Тем лучше, - адвокат сделал пометку. - Ваши воспоминания могут пригодиться при сверке описи.

- Горчаков приходил ко мне в лечебницу, - нахмурилась я, припоминая, - и сказал, что, поскольку моё лечение обходится весьма недёшево, он связался с Дворянским банком и заложил часть имения.

Пётр перестал писать.

- Заповедное владение нельзя заложить как обыкновенное имение, - медленно произнёс он. - Попечитель не волен обратить его в источник займа по собственному усмотрению, даже ссылаясь на расходы по лечению. Для этого нужно законное основание, разрешение надлежащих властей и безупречные бумаги.

- Значит, он схитрил?

- Возможно… Он мог не заложить само Покровское, а выдать за залог доходы с него. Мог представить в банк ходатайство и говорить о деле так, будто оно уже решено. Мог, наконец, подать бумаги с превышением своих прав.

Он обмакнул перо в чернильницу и сделал на листе ещё одну пометку.

- Поэтому запрос в Дворянский банк будет не общий, а предметный: имеются ли по Покровскому какие-либо закладные, прошения, оценочные описи, проекты займа, доверенности, согласия от вашего имени или распоряжения князя Горчакова как попечителя. Заодно потребуем копии всех бумаг.

- Если залог действительно оформлен?

- Тогда будем смотреть, на чём он держится. Если на праве князя как попечителя - оспорим превышение власти. Если на вашем согласии - проверим подпись. В любом случае, Александра Николаевна, слова князя для нас не доказательство. Подтверждением будет бумага с подписью, датой и печатью.

- А если банк уже выдал деньги?

- Тогда сперва выясним, кому именно они выданы и под какое обеспечение. Если деньги получил князь как ваш попечитель, он обязан будет показать, куда они пошли и почему расход признан необходимым для ваших интересов. Лечение, даже дорогое, не даёт попечителю права разорять заповедное владение без надлежащего разрешения.

- А если моя подпись подлинная? - напряглась я. - Взятая у меня обманным путём?

- Тогда это не подлог подписи, а порок воли.

- Что это значит?

- Что подпись написана вашей рукой, но согласия в законном смысле не было. Если вас ввели в заблуждение, скрыли содержание бумаги, подсунули лист среди других документов, воспользовались вашим состоянием после потрясения или вашим доверием к попечителю, такое согласие можно оспорить. Доказывать будем, ссылаясь на даты. Была ли у вас возможность прочесть текст, получили ли вы что-нибудь от этого займа. Пошли ли эти деньги действительно на ваше лечение или исчезли в счетах князя.

Пётр встал, прошёлся туда-сюда, размышляя.

- И ещё: если на дату подписи вы уже содержались в лечебнице как душевнобольная, банк должен был проявить особую осторожность. В суде Горчаков представил вас больной, неспособной самостоятельно распоряжаться собой. А для банка, выходит, представил вашу подпись как свободное и сознательное согласие на залог. Одно с другим плохо вяжется.

- Значит, даже если подпись настоящая, то это ещё не конец?

- Не конец, - кивнул он. - Что же, идём дальше…

Глава 4

Сегодня необыкновенный день… Сочельник.

Я повернулась на бок и посмотрела в окно. Свет солнца играл на гранях ледяного узора, похожего на папоротник, что "пророс" по краю стекла. Где-то на улице вяло тявкнула собака, потом проехала ранняя подвода, её полозья смачно хрустнули по плотному снегу, и звук этот медленно растворился в морозной тишине. Я ещё немного полежала, прислушиваясь к дому. Снизу кто-то тихо кашлянул, затем скрипнули половицы, услышала приглушённый голос Моти, которой ответила Степанида.

Лениво потянувшись, откинула одеяло и села, свесив ноги с постели. В комнате было прохладно, печь успела остыть. Быстро натянула тёплые шерстяные чулки, надела платье и вышла в коридор, где чарующе пахло еловыми ветками.

Спустилась на первый этаж и наткнулась на Фому Акимыча, стоявшего на табуретке у окна. Мужчина крепил на гвоздь еловую ветку, перевязанную красной лентой.

- С наступающим, Александра Николаевна, - завидев меня, улыбнулся он.

- И вас, Фома Акимыч. Вы, что же, даже не ложились?

- Ага, - поддакнул он, - тут не до сна, день-то какой. Как вернулись, так сразу и за работу.

Я кивнула и пошла дальше. Кухня встретила меня жаром и дивным ароматом. Сочиво у Моти варилось в большом чугунке. Рядом, в маленьком горшочке, томились сухофрукты: изюм, чернослив и курага. На другой конфорке кипела вода для узвара. На столе стояли две глиняные миски с маком, замоченным с вечера, и с орехами, очищенными до белого ядра.

Мотя в чёрном платке колдовала у печи, помешивая пшеницу деревянной ложкой. Дуняша тёрла мак с сахаром в макитре (глиняная чашка с шероховатым дном).

Живот невольно сжался в голодном спазме.

- Доброе утро, - поздоровалась я.

- Сашенька! - няня обернулась, щёки её раскраснелись от жара. - Ты что в этакую рань поднялась, голубка? Поспала бы ещё.

- Не спится. Услышала, что вы возитесь, вот и пришла. Может, чем-то помочь?

- Нет-нет, мы сами со всем справимся. Дуняша, налей Сашеньке чаю с лимоном. Постный нынче день.

Я села за стол, Евдокия поставила передо мной кружку с горячим чаем, бросила в неё тонкую дольку лимона. Сделав первый глоток, посмотрела в окно и подумала о том, что с момента своего пробуждения в теле Александры так ни разу и не посетила храм. Возможно, стоит этим вечером пойти ко всенощной? Навряд ли кто меня узнает…

В целом день прошёл странно - не надо было никуда бежать. И это бездействие сильно нервировало, мне всё казалось, что я что-то упускаю и догнать не успею.

Как только Мотя освободилась, съездила с ней к Петру Громову. Адвокат разъяснил ситуацию, расписал наши дальнейшие шаги, и выходило, что ждать нам придётся аж до понедельника.

Затем день потянулся, как резина. Няня, вернувшись домой, снова зашуршала на кухне. Степанида, запершись у себя в комнате, дошивала какую-то рубаху в подарок племяннику на Рождество, которого она собиралась навестить завтра. Дуняша, закончив дела на кухне, занялась уборкой в доме. Антон, то ходил по двору, то вместе с Макаром сидел в приёмной за чтением газет.

К четырём часам начало темнеть.

Стол накрыли белой льняной скатертью, под которую положили пучок свежей соломы. Посередине поместили большую глиняную миску с сочивом и рядом узвар в кувшине, вкусный и густой, с черносливом и сушёными грушами. Постные пирожки с капустой и грибами разложили на деревянном блюде. В отдельные чаши положили мочёные яблоки, хрен, разведённый квасом, и солёные огурцы. Гречневую кашу с грибами подали в глубоком горшке.

Большая восковая свеча в серебряном подсвечнике стала завершающим штрихом.

У стены на маленьком столике поставили образ Спаса в посеребрённом окладе и незажжённую лампадку с пучком засушенных полевых трав, собранных ещё летом.

- Красиво, Мотя, - прошептала я, чувствуя в горле комок.

- Меня моя бабка, царствие ей небесное, научила, - улыбнулась женщина. - Теперь будем ждать первой звезды. Только лампадку зажжём, образ перед собой поставим. Молитву «Отче наш» произнесём и тропарь Рождеству пропоём, попросим прощения друг у друга. Потом ты, Сашенька, поскольку ты хозяйка дома, глянешь в окно, если увидишь первую звезду, то так и скажешь: «Взошла». Если небо тучами затянет, глянешь на свечу, молвишь то же самое. И вот тогда Фома Акимыч ложкой зачерпнёт сочиво, угостит сначала тебя, затем остальных.

- Условно всё же хозяйка Степанида, - нахмурилась я.

- У Степаниды свой дом. А здесь, на Тринадцатой, Сашенька, хозяйка именно ты.

Кузьминична кивнула, и я возражать больше не стала.

Зажгли свечу и засветили лампадку у образа, встали вокруг стола.

Мотя начала читать «Отче наш». И все мы зашептали следом за ней. Потом няня запела тропарь:

- Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума…

Допев, няня поклонилась образу, и мы все следом за ней.

- Прости меня, Сашенька, - сказала она, поворачиваясь ко мне. - Если чем обидела, словом ли, делом ли.

- Бог простит, Мотя. И ты меня прости, - я почувствовала, как у меня перехватило дыхание от этих простых фраз.

- Бог простит, голубка.

Так мы перецеловались по очереди. Можно сказать, весь этот ритуал длился всего минуту, но я не помню, чтобы когда-нибудь в моей прежней жизни кто-то у меня просил прощения вот так, без повода… Да ещё столь искренне.

- А теперь, хозяюшка, - повернулась ко мне Мотя, - посмотри в окно.

Небо было чёрно-синее, глубокое и бездонное, как океан, с блестящими в нём яркими звёздами. Над крышами соседних домов горела одна крупнее всех.

- Звезда взошла, - благоговейно выдохнула я.

- Слава Богу, - ответила Мотя.

Фома Акимыч взял деревянную ложку, зачерпнул из миски сочиво, протянул мне. Я приняла ложку из его рук и положила первую порцию в рот.

Сочиво было сладкое, с кислинкой от изюма, горчинкой тёртого мака и хрустящими на зубах орешками. Я не помню, чтобы когда-нибудь ела что-то настолько простое и одновременно со столь глубоким смыслом. После целого дня без крошки во рту, эта еда показалась мне пищей богов.

- Кушай, Сашенька, - няня погладила меня по спине. - Кушай.

Мы, устроившись за столом, ели сочиво, пирожки, кашу с грибами, запивая всё ароматным узваром. И никто никуда не спешил.

К половине седьмого, насытившись, поднялись и пошли одеваться.

Быстро натянув шерстяное синее платье, в котором я ходила на заседания, спустилась в приёмную, где меня уже ждали все домочадцы.

Вышли во двор. На Тринадцатой было пусто, только в окнах соседних домов теплились огоньки. Антон шёл на полшага позади, Макара и вовсе видно не было, но я знала, что он где-то поблизости, стережёт нас. В глубине Васильевского острова раздался первый колокольный звон. Мотя перекрестилась:

- Бьют к всенощной. Идёмте скорее.

Дойдя до Большого проспекта, свернули направо. Я опустила голову так, чтобы была видна лишь часть лица. Из соседних дворов начали выходить люди целыми семьями: женщины в тёплых платках, старики в подбитых мехом шубах, дети, сонные и нарядные, прижимающиеся к матерям, важно вышагивающие мужчины.

Екатерининская церковь при Академии Художеств стояла на углу Третьей линии и набережной Невы. Невысокая с одним золотым куполом, который сейчас, в темноте, отсвечивал тусклой медью. В окнах призывно горел тёплый жёлтый свет.

Стоило мне войти в здание, как меня тут же обдало волной ладанного духа. Перед иконами горели свечи, в паникадиле трепетали огоньки. Народу было немного, около тридцати человек.

Степанида Кузьминична купила у входа восковые свечи, передала мне одну:

- Поставь к Богородице. У тебя сегодня к ней душа лежит, я по глазам вижу.

Я подошла к образу Казанской Божией Матери. Икона была старая, тёмная, лик едва угадывался под потускневшим серебром оклада, только глаза смотрели прямо на меня. Зажгла свою свечу от соседней, поставила в подсвечник.

«Благодарю Тебя, - мысленно обратилась я к ней. - За то, что я жива. За всех, кто меня окружает… И прошу лишь об одном, помоги не забыть лица сыновей…»

Хор на клиросе запел «Величание».

Я стояла рядом со своими всю всенощную, стараясь не показать, как затекли ноги и свело спину.

Когда вышли на улицу, был уже почти девятый час. Поднялся ветер и крупными хлопьями пошёл снег. Мы, размеренно шагая, отправились домой…

***

Утро Рождества началось с колокольного звона, идущего со всех сторон. Весь Петербург будто перешёл на язык колоколов. Звон катился над крышами, отражался от стен, уходил к Неве и возвращался к нам.

Мы, тепло одевшись, пошли к обедне.

Я снова стояла рядом с Мотей и Степанидой и смотрела на свечу у Богородицы.

Литургия шла своим чином. Я кланялась, крестилась как все, зорко следя, чтобы не напортачить. После службы старенький настоятель, отец Иоанн, вышел на амвон с крестом. Люди подходили к нему по очереди, целовали крест, получали благословение. Я тоже подошла.

- Христос родился, - сказал отец Иоанн.

- Славим Его, - ответила я, повторив за другими.

- С праздником, дочка, - улыбнулся он в седую бороду.

- И вас, батюшка.

***

Уже будучи дома, накрыли рождественский стол.

В печи томился молочный поросёнок, фаршированный гречневой кашей с грибами и луком. На блюде лежал, нарезанный тонкими ломтями, копчёный окорок. Холодец с хреном дрожал в глубокой миске. Рядом красовался гусь в яблоках, румяный, блестящий, источающий такой аромат, что даже Макар, обычно сдержанный, нет-нет да и сверкал на него полными алчности глазами.

Вскоре на столе появились ватрушки, кулебяки с мясом и капустой, медовые пряники. И конечно же, чай с сахаром.

Мы устроились за столом и вкусно поели.

В дверь постучали после одиннадцати. Фома Акимыч пошёл открывать, вскоре вернулся и доложил:

- Александра Николаевна, к вам Пётр Ильич.

Я замерла с куском поросёнка на вилке у рта. Мотя удивлённо приподняла брови:

- Сашенька, ты его звала?

- Нет, - покачала головой я. - Пойду, спрошу, что стряслось.

Я вышла в приёмную, где на пороге замер Громов-младший. На мужчине было чёрное пальто с бобровым воротником, каракулевая шапка в одной руке, и небольшая коробка, перевязанная красной лентой в другой. От Петра пахло морозом и дорогим одеколоном.

- С праздником, Александра Николаевна, - сверкнул он на меня своими антрацитовыми глазами.

- И вас с праздником, Пётр Ильич. Мы как раз разговляемся. Присоединитесь?

- Благодарю, но уже ел, - вежливо отказался он. - Я, собственно, приехал спросить, не согласитесь ли вы навестить моего отца… и матушку. Она знает о вашем деле многое, сильно переживает и просит привезти вас к ней.

- С большой охотой. А к Илье Петровичу я и без того собиралась. Вот только я не одна буду, со мной поедет Матрёна Ильинична, она меня одну никуда не пустит.

- Матрёну Ильиничну матушка тоже будет рада видеть, - улыбнулся мужчина, и я улыбнулась ему в ответ.

- Тогда дайте нам немного времени, чтобы собраться.

- Подожду в санях, - он развернулся было к дверям, как вдруг спохватился: - А это, простите, к вашему чаю, - и протянул мне коробку. Я подошла и взяла подарок. Упаковка была плотной, с золотым тиснением «Товарищество А. И. Абрикосова Сыновей», перевязанная широкой лентой с шёлковым бантом.

- Спасибо, Пётр Ильич. К чаю мы обязательно её откроем.

Он, пристально посмотрев мне в глаза, кивнул и вышел в сени. Я, отдав коробку Дуняше и попросив её собрать три корзинки с угощениями, побежала переодеваться.

Вынув платье из плотного коричневого кашемира с высокой стойкой-воротником, решительно его надела. Переплела волосы в сложную косу и пошла вниз.

Мотя ждала уже одетая:

- Корзинки с гостинцами уже снесли в сани, - оповестила она меня, открывая двери в сени.

В санях устроились напротив адвоката. Лошади тронулись, и мы покатили вперёд по заснеженным улицам…

Дом на Знаменской, возле которого остановился наш транспорт, был самым обыкновенным четырёхэтажным зданием с серой штукатуркой и парадной под широким козырьком.

Дверь нам открыла горничная в белом переднике поверх тёмного платья.

- Пётр Ильич, Анна Васильевна в гостиной, - поклонилась она ему, с любопытством покосившись на нас.

Мы прошли через анфиладу комнат. Квартира была обставлена добротно, но без излишней роскоши: в прихожей висело зеркало в тяжёлой деревянной раме; в гостиной стоял большой стол под белоснежной скатертью, у окна диван, обитый тёмно-зелёным бархатом. Стены украшали незатейливые картины, в основном пейзажи. В углу, сверкая стеклянными игрушками, стояла пушистая ёлка.

В одном из кресел у камина сидела немолодая женщина.

Анна Васильевна Громова оказалась невысокой и хрупкой. Лицо немного вытянутое с тонкими аристократическими чертами и большими зелёными глазами. Седые волосы убраны в незамысловатую причёску. Мама Петра была болезненно-бледной, но держалась прямо.

Когда мы вошли, она медленно поднялась. Сын сразу шагнул к ней, готовый поддержать, но она твёрдо остановила его порыв взглядом.

- Александра Николаевна, здравствуйте, - посмотрела она на меня. - Я о вас столько слышала… И сейчас, глядя на вас, чувствую, будто мы давно знакомы.

Голос у неё был тихий, мелодичный.

- Здравствуйте, Анна Васильевна. С Рождеством вас.

Я поклонилась глубже, чем требовало простое знакомство. Женщина протянула ко мне обе руки, я вложила свои ладони в её, и она мягко сжала мои пальцы.

- Сашенька, можно я так буду вас звать?

- Конечно.

- Спасибо, дитя.

Она перевела взгляд на Мотю.

- А вы, должно быть, Матрёна Ильинична? Садитесь, пожалуйста, к огню. Глаша принесёт нам чаю.

Мотя поклонилась, смущённая столь внимательным обращением. И неловко передала мне корзину.

- Гостинцы для вас, - улыбнулась я хозяйке дома. - С праздником вас, Анна Васильевна.

- И вас, милая.

Служанка, забрав нашу корзинку, ушла и вскоре вернулась с подносом. Чашки были тонкого фарфора, с голубой каймой. На стол поставили вазочку с вареньем, сухари, маленькое блюдце с пастилой и ломти лимона.

- Сашенька, Петя рассказал мне о вашем деле. И я скажу вам так: вы прошли через то, через что не каждый мужчина пройдёт.

- Спасибо, Анна Васильевна, но без помощи Ильи Петровича и Петра Ильича у меня ничего бы не вышло…

Затем мы говорили о погоде, о том, насколько Москва отличается от Питера, обсудили цены на чай, продукты и через час мы, откланявшись, поехали к Илье Петровичу.