Барон Трамп и его невероятное подземное путешествие

Наконец Иван доложил, что всё готово к отправлению; и хотя я предпочёл бы оставить Илич-на-Иличе как можно более тихо, вся деревня высыпала нас провожать. Одно только Иваново семейство — отец, мать, сёстры и братья, жена и дети, дядья, тётки да кузены дюжинами — само по себе могло бы населить целый городок. Они кричали «ура» и махали платками, Бульгер лаял, а я улыбался и приподнимал шапку со всем достоинством, подобающим Трампу. Так мы наконец и отбыли из Илича-на-Иличе: Иван — на облучке, а Бульгер и я — на заднем сиденье, тесно прижавшись друг к дружке, как и подобает двум братьям, какими мы и были: два сердца, бьющихся в унисон, и два ума, занятых единой мыслью. Грядут ли напасти или внезапные атаки, подстерегает ли скрытая опасность или дерзкий, открытый натиск — мы будем стоять вместе и вместе падём! Много-много раз, пока ивановы лошади тащились вверх по долгим горным склонам, а я, растянувшись на широком, обитом подушками сиденье тарантаса, подложив под голову скатанное одеяло, ловил себя на том, что безотчётно повторяю таинственные слова дона Фума:

«Люди подскажут тебе! Люди подскажут тебе!»

Дороги были до того круты, что в иные дни мы делали не более пяти миль, а в другие и вовсе приходилось останавливаться на несколько часов, чтобы дать Ивану перековать лошадей, смазать оси или справить ещё какую-нибудь надобность в самой повозке или около неё. Продвижение было медленным, ах, очень медленным и утомительным, но какое значение имеют трудности, сколь бы многочисленны и велики́ они ни были, для человека, твёрдо решившего выполнить некое дело? Разве аисты или дикие гуси останавливаются, чтобы пересчитать тысячи миль, отделяющих их от далёкого дома, когда настаёт время повернуть клювы на юг? Разве бурые муравьи медлят подсчитать сотни тысяч песчинок, которые им предстоит перенести сквозь длинные галереи и извилистые ходы, прежде чем они зароются достаточно глубоко, чтобы спастись от зимней стужи?

Трампов было много, но не находилось ещё такого, который вскинул бы руки и закричал: «Сдаюсь!» — так неужто мне суждено стать первым? Никогда! Даже если бы это означало никогда больше не увидеть старый, милый замок Трампов!

Однажды поутру, когда мы зигзагами взбирались по особенно гнусному участку горной дороги, Иван внезапно обернулся и, даже не сняв шапки, вскричал:

— Маленький барон, нынче я покрываю последнюю милю из сотни. Ежели тебе угодно двигаться дальше на север, придётся нанять другого возницу; слышишь?

— Молчать! — строго сказал я, ибо этот грубиян ворвался в моё чрезвычайно важное размышление.

Бульгер тоже возмутился дерзостью мужика и зарычал, оскалив зубы.

— Но, маленький барон, внемли голосу рассудка, — продолжал тот уже более почтительным тоном, стягивая шапку. — Мои родные ждут меня обратно. Я отцу обещался… я почтительный сын… я…

— Полно, полно, Иван, — резко перебил я, — попридержи язык, пока он не повредил твоей душе. Знай же: я говорил с твоим отцом, и он посулил мне, что ты отправишься со мною и на вторую сотню миль, если будет нужда, но с тем условием, что я заплачу тебе вдвойне. Так тому и быть, а сверх того ещё и славный подарочек для твоей голубушки.

— Маленький барон, жестокий ты хозяин, — захныкал мужик. — Приди тебе блажь, ты прикажешь мне прыгнуть в Колодец Великанов, лишь бы поглядеть, есть у него дно или нету. Святой Никола, спаси меня!

— Нет, Иван, — ласково произнёс я, — мне неведомо слово «жестокость», хоть я и признаю, что правота порой и кажется суровой. Но ты рождён служить, а я — повелевать. Провидение сделало тебя бедняком, а меня богачом. Мы нужны друг другу. Исполняй свой долг — и ты найдёшь во мне справедливость и заботу. Ослушайся же меня — и ты увидишь, что моя короткая рука может дотянуться отсюда до самого Петербурга.

Иван побледнел при этой завуалированной угрозе, но я счёл её необходимою, ибо и я, и Бульгер уже учуяли измену и бунт в этом неотёсанном малом, единственным добрым качеством коего была любовь к лошадям; а я всегда держался в жизни правила: широко открывать глаза на то доброе, что есть в человеке, и закрывать их на его пороки. Однако, невзирая на ласковые слова и доброе обхождение, Иван делался всё мрачней и угрюмей, как только мы миновали сотую версту.

Бульгер следил за ним таким пристальным, таким глубокомысленным взглядом, что мужик прямо-таки съёживался под ним. С каждым часом он становился всё беспокойнее, а когда мы покидали придорожный трактир, я впервые за всё время с отъезда из Илича-на-Иличе заметил, что этот человек хлебнул лишку квасу. Он распустил язык и занёс руку на своих лошадей, которых до сей минуты привык осыпать ласками и ласковыми кличками.

— Присматривай за своим возницей, маленький барон, — шепнул мне трактирщик. — Он в безрассудном настроении. Не осадит, даже если Колодец Великанов разверзнется у него перед носом. Святой Никола, храни тебя!

ГЛАВА III

ИВАН СТАНОВИТСЯ ВСЁ БЕСПОКОЙНЕЕ. — БУЛЬГЕР СЛЕДИТ ЗА НИМ ВО ВСЕ ГЛАЗА. — ЕГО ТРУСЛИВОЕ НАПАДЕНИЕ НА МЕНЯ. — МОЙ ВЕРНЫЙ БУЛЬГЕР СПЕШИТ НА ПОМОЩЬ. — ВОТ КОГО СТОИТ НАЗЫВАТЬ ВОЗНИЦЕЙ. — КАК МЕНЯ ДОСТАВИЛИ В БЕЗОПАСНОЕ МЕСТО. — В РУКАХ СТАРОЙ ЮЛИАНЫ. — КОЛОДЕЦ ВЕЛИКАНОВ.

Когда мы остановились на ночлег, мне пришлось пригрозить малому суровой карой по возвращении в Илич, чтобы заставить его как следует вытереть лошадей, накормить и напоить их; но я стоял над ним, покуда он не выполнил работу на совесть, ибо знал, что таких лошадей во всей округе не сыскать ни за какие деньги, и если они захромают, простояв с мокрыми боками на холодном ночном ветру, это может стоить нам недельной задержки.

Едва я бросился на жёсткий тюфяк, который трактирщик величал лучшей кроватью в доме, как меня разбудил громкий и буйный галдёж в соседней комнате. Иван пил и ссорился с поселянами. Я шагнул туда, и стрелы негодования летели из моих глаз, а верный Бульгер следовал за мною по пятам.

В то же мгновение, как Иван увидел нас, он отпрянул — не то в шутку, не то всерьёз — и завопил:

— Эй, гляньте на мазунчика! До чего ж расфуфырен! Прям страх берёт! Зыркает-то как, глазищи-то в темноте так и горят! А гляньте на бесёнка четвероногого рядышком! Спасите, братцы! Спасите — скинет он меня в Колодец Великанов! Не видать мне больше Марьянку! Никогда! Спасите, братцы!

— Смирно, болван, — сурово одёрнул я его. — Как смеешь ты изощрять свой скудный ум над хозяином? Ступай спать немедля, не то велю деревенскому старосте выпороть тебя за пьянство.

Иван вскарабкался на лежанку и растянулся на овчине; я же, обернувшись к трактирщику, строжайше запретил ему под любым предлогом подносить моему слуге ещё спиртного.

— Ах, ваше превосходительство! — воскликнул трактирщик с гримасой отвращения. — Дураки никогда не знают меры. Что им ни говори — всё без толку. А нам же и пеняют: не порть, мол, собственный промысел. Ах! не ведают, когда и остановиться. Глотки-то у них — что твой Колодец Великанов!

— Колодец Великанов! Колодец Великанов! — пробормотал я про себя, снова опускаясь на мешок с сеном, служивший тюфяком для тех, кто мог за него заплатить. Странно, до чего эти слова не сходят с языка у здешних крестьян, — но в тот раз я больше об этом не думал. Сон одолел меня, и, по обыкновению пожелав покойной ночи старому барону и милостивейшей баронессе, моей матушке, я провалился в сладкое забытьё.

Хорошо, что я обладал способностью засыпать почти по собственному желанию, ибо с моим беспокойным мозгом, вечно бьющимся и пульсирующим от избытка сил, вечно стучащим в тонкие костяные панели своей темницы, точно заточённый изобретатель, колотящий в дверь камеры и умоляющий выпустить его к свету дня со всеми его планами и замыслами, — я бы попросту спятил.

Но умел я одним лишь усилием мысли призвать сладкую дрёму на помощь, и до того послушен был этот мой добрый ангел, что мне стоило лишь задать час, в который я желаю пробудиться, — и дело исполнялось минута в минуту.

Что до Бульгера, я никогда не брался предписывать ему правил. Он взял за обыкновение урывать сорок минут сна, лишь убедившись, что мне не грозит решительно никакая опасность, и даже тогда — я, признаться, почти уверен, — словно тревожная мать над младенцем, он никогда не закрывал оба глаза разом.

Хотя к рассвету Иван начисто протрезвел, за дело запряжки он принялся с таким худо скрытым недовольством, что я вынужден был несколько раз одёрнуть его, прежде чем мы покинули двор трактира. Он походил на злобное, но трусливое животное, которое трепещет под твёрдым, пристальным взглядом, но лишь выжидает случая наброситься на тебя, едва ты повернёшься спиной.

Я не только обратил внимание Бульгера на повадки этого малого и велел ему быть начеку, но и принял предосторожность: проверил запал у пары испанских пистолетов, что носил заткнутыми за пояс.

Едва мы выкатили на большую дорогу, как низкое рычание Бульгера вывело меня из глубокой задумчивости; за рычанием последовал столь тревожный скулёж моего четвероногого брата, в то время как он поднял на меня свои говорящие глаза, что я поспешно огляделся по сторонам.

И что же я узрел! Вероломный Иван хладнокровно и обдуманно пытался опрокинуть тарантас, чтобы избавиться от навязанной ему обязанности везти нас дальше.

— Мерзавец! — вскричал я, вскакивая и хватая его за плечо. — Я отлично вижу, что у тебя на уме, но предупреждаю самым серьёзным образом: если ты сделаешь ещё одну попытку опрокинуть повозку, я уложу тебя на месте.

Вместо ответа, с молниеносной быстротой он наотмашь ударил меня тяжёлой рукоятью кнута.

Удар пришёлся прямо в правый висок, и я рухнул на дно тарантаса, точно кусок свинца.

На миг страшный удар лишил меня чувств, но затем я увидел, что трусливый негодяй уже развернулся на облучке и занёс кнутовище для второго, верного удара, вознамерившись прикончить меня.

Глупец! Просчитался он, не взяв в расчёт главного: с воплем ярости Бульгер прыгнул ему на горло, словно камень из катапульты, и глубоко вонзил зубы в его плоть.

Тот взревел от боли и попытался стряхнуть нежданного противника, но тщетно.

К этому времени я уже полностью осознал, в какой страшной опасности мы оба с Бульгером очутились, ибо Иван выронил кнут и потянулся к ножу.

Но рукояти он так и не схватил: меткий выстрел из одного моего пистолета угодил ему в предплечье — я вовсе не желал лишать его жизни — и перебил руку.

Боль и потрясение сковали мерзавца; он повалился на передок, почти теряя сознание, а затем и вовсе выкатился из повозки, увлекая за собой Бульгера. Лошади принялись вздыматься на дыбы и метаться. Больше я ничего не видел. В ушах у меня зашумело, будто от грохота разъярённых вод, а затем свет жизни и вовсе померк в моих глазах. Я потерял сознание.

Мне показалось, что я пролежал так, на спине, на дне тарантаса, свесив голову за борт, долгие часы, хотя на деле — лишь несколько минут. В чувство меня привело покалывание в левой щеке, и, медленно приходя в себя, я обнаружил, что покалывание это — от гравия, летящего из-под переднего колеса, ибо лошади неслись во весь опор, а там, на облучке возницы, сидел мой верный Бульгер; вожжи в зубах, он упёрся, натягивая их поверх спин скакунов; и когда я приподнялся и прижал ладонь к моей бедной, ушибленной голове, вся истина разом открылась мне:

В то мгновение, когда Иван ударился оземь, Бульгер отпустил горло негодяя и, прежде чем тот успел опомниться, прыгнул на облучок, перехватил зубами вожжи, натянул их и тем положил конец метаниям перепуганных лошадей, пустив их вскачь; разъярённый же Иван остался позади, размахивая ножом и изрыгая проклятия на мою и бульгерову голову, глядя, как его лошади и повозка исчезают вдали. Тут до слуха моего донеслись безумные крики, и я заметил с полдюжины крестьян, которые, видя, как этот — по их мнению, пустой — тарантас всё ближе и ближе несётся на них галопом, побросали работу и выбежали наперерез.

Представьте же себе их изумление, дорогие друзья, когда их взгляд упал на спокойного и умелого возницу, который, упёршись на передке и то и дело вскидывая голову, понуждал лошадей мчать его любимого хозяина всё дальше и дальше от ножа предателя Ивана.

Когда крестьяне схватили животных под уздцы и остановили повозку, я, пошатываясь, поднялся и обвил руками моего дорогого Бульгера. Он был более чем доволен своим поступком и лизал мой ушибленный лоб, издавая жалостные стоны.

— Святой Никола, спаси нас! — вскричал один из крестьян, истово осеняя себя крестным знамением. — Прожить бы мне столько, чтобы доверху засыпать Колодец Великанов мелкими камушками, а такого чуда всё едино больше не увижу!

— Колодец Великанов, Колодец Великанов, — пробормотал я про себя, следуя за одним из крестьян в его избу, стоявшую чуть поодаль от дороги, ибо после всего пережитого я остро нуждался в покое. Удар иванова кнутовища сотряс мне мозг, а в искусстве врачевания я был достаточно сведущ, чтобы понимать: травма требует немедленного вмешательства. На моё счастье, под кровом этого крестьянина я нашёл одну из тех старух, не то знахарок, не то ведуний, что хранят рецепты от всего на свете и знают траву от любой хвори. Осмотрев рану, нанесённую рукоятью кнута, она пробормотала:

— Не широка, как гора, и не глубока, как Колодец Великанов, а всё ж скверная штука, маленький хозяин.

«Опять Колодец Великанов», — подумал я, укладываясь на лучшую кровать, какую мне могли соорудить. «Где же он находится, этот Колодец Великанов, и какова его глубина, и кто пьёт воду, которую из него черпают?»

ГЛАВА IV

МОЯ РАНА ЗАЖИВАЕТ. — ЮЛИАНА РАССКАЗЫВАЕТ О КОЛОДЦЕ ВЕЛИКАНОВ. — Я РЕШАЮ ПОСЕТИТЬ ЕГО. — ПРИГОТОВЛЕНИЯ К ПОДЪЁМУ В ГОРЫ. — ЧТО СЛУЧИЛОСЬ С ЮЛИАНОЙ И СО МНОЙ. — РАЗМЫШЛЕНИЕ И ЗАТЕМ ДЕЙСТВИЕ. — КАК Я УМУДРИЛСЯ ПРОДОЛЖИТЬ ВОСХОЖДЕНИЕ БЕЗ ЮЛИАНЫ В КАЧЕСТВЕ ПРОВОДНИЦЫ.

Прошёл день или около того, прежде чем я смог уверенно держаться на ногах, и всё это время я прилагал необычайные усилия, чтобы сохранять мозг в покое; но, несмотря на все мои старания, всякое упоминание крестьянами Колодца Великанов посылало сквозь меня странную дрожь, и я ловил себя на том, что внезапно принимаюсь расхаживать взад-вперёд по комнате, повторяя снова и снова: «Колодец Великанов! Колодец Великанов!»

Бульгер был крайне встревожен и сидел, наблюдая за мной с самым озадаченным выражением в любящих глазах — с таким, какое мне только доводилось видеть. Думаю, он наполовину подозревал, что жестокий удар иванова кнутовища повредил мои рассудочные способности, ибо временами издавал тихий, жалобный скулёж. Однако, стоило мне обратить на него внимание и начать вести себя как обычно, он принимался скакать вокруг меня в самом бурном восторге. Поскольку я велел крестьянам гнать ивановых лошадей обратно в сторону Илича-на-Иличе, покуда они не встретят того злодея и не передадут их ему, я остался теперь без каких-либо средств продолжать путь на север, если только не отправлюсь, по примеру многих моих прославленных предшественников, пешком. У них, однако, ноги были длиннее моих, да и не были они обременены столь тяжёлым для своего роста мозгом — мозгом, который к тому же почти никогда не спал, во всяком случае, не спал крепко. Я слишком стремился достичь врат в Мир внутри Мира, чтобы тащиться пешком по пыльной дороге. Мне нужны были лошади и другой тарантас или хотя бы крестьянская телега. Я должен был спешить. Голова моя теперь совсем зажила, и жар спал.

— Послушай, маленький хозяин, — прошептала Юлиана (так звали старуху, что ухаживала за мной), — ты не тот, кем кажешься. Никогда прежде не видывала я подобного тебе. Сдаётся мне, ты мог бы, если б захотел, сказать мне, какой высоты небо, какой толщины горы и какой глубины Колодец Великанов.

Я улыбнулся и затем произнёс:

— А тебе доводилось пить из Колодца Великанов, Юлиана?

На это она покачала головой и издала тихий смешок.

— Послушай, маленький хозяин, — прошептала она затем, приблизившись ко мне и подняв длинный костлявый палец, — меня тебе не провести, — ты знаешь, что у Колодца Великанов нет дна.

— Нет дна? — повторил я затаив дыхание, ибо таинственные слова дона Фума: «Люди подскажут тебе!» — молнией пронеслись у меня в голове. — Нет дна, Юлиана?

— Нет, разве что твои глаза зорче моих, маленький хозяин, — пробормотала она, медленно кивая головой.

— Слушай, Юлиана, — пылко вырвалось у меня, — где этот бездонный колодец? Ты должна проводить меня к нему; я должен его увидеть. Ну же, отправимся немедля. Тебе хорошо заплатят за труды.

— Нет, нет, маленький хозяин, не так скоро, — отвечала она. — Он далеко в горах. Путь крут и каменист, тропы узки и извилисты; один неверный шаг может означать мгновенную смерть, не окажись рядом сильной руки, чтобы спасти тебя. Брось эту безумную мысль когда-нибудь добраться туда, разве только на крепких плечах какого-нибудь горца.

— Ах, добрая женщина, — был мой ответ, — ты только что сказала, что я не тот, кем кажусь, и сказала правду. Знай же, что ты видишь перед собою всемирно прославленного путешественника Вильгельма Генриха Себастиана фон Трумпа, обыкновенно именуемого «маленьким бароном Трампом»: хоть и низок я ростом и хрупок сложением, но то, что во мне есть, — из железа. Вот, Юлиана, вот тебе золото; а теперь веди к Колодцу Великанов.

— Тише, тише, маленький барон, — почти прошептала старая крестьянка, сжимая сморщенной рукой золотую монету. — Я не всё ещё тебе поведала. На много вёрст окрест, полагаю, ни одна живая душа, кроме меня, не знает, где находится Колодец Великанов. Спроси их — и они скажут: «Это там, наверху, в горах, далеко-далеко, под самым краем неба». Вот и всё. Вот и всё, что они могут тебе сказать. Но я, маленький хозяин, я знаю, где он; и та самая трава, что исцелила твою больную голову и спасла тебя от верной смерти, остудив твою кровь, была сорвана мною на краю этого колодца!

Слова эти послали сквозь меня волну радости, ибо теперь я чувствовал, что я на верном пути, что слова величайшего из учителей, дона Фума, сбылись.

«Люди подскажут тебе!»

Да, люди подсказали мне, и теперь в моём уме не оставалось и слабейшей тени сомнения, что я нашёл врата в Мир внутри Мира! Юлиана будет моей проводницей. Она знала, как пробраться по узкому проходу, как сторониться нависающих скал, что могут рухнуть от одного прикосновения, как находить ступени, высеченные природой в отвесных каменных стенах, и как безопасно продвигаться сквозь расселины и ущелья, самый вход в которые мог быть неразличим для обычного взгляда. Однако, чтобы не восстановить против себя суеверных крестьян, я объявил, что намерен отправиться в горы на поиски диковин для моего кабинета редкостей, и попросил их снабдить меня верёвками и снастями, а также дать мне двух крепких малых, чтобы нести всё это, пообещав щедрую плату за услуги.

Они поспешили доставить мне всё, что я просил, и мы тронулись в путь по горной тропе на рассвете. Юлиана же, дабы не казаться частью нашего отряда, ушла вперёд при свете луны, сказав домашним, что хочет собрать некоторые травы, прежде чем солнечные лучи ударят по ним и высушат целебную росу, бусинами застывшую на листьях.

Понял задачу. Продолжаю редактуру сцены с коровами и бегством крестьян в том же ключе: сохраняю ироничную интонацию рассказчика, добавляю динамики в диалоги и описания, убираю синтаксическую рыхлость.

Всё шло хорошо, пока солнце не поднялось высоко над головой, и тут внезапно я услыхал пронзительный женский вопль — а это оказалась Юлиана. Через мгновение загадка разрешилась. Старая карга неслась вниз по горе, её жидкая седая прядь развевалась по ветру, руки ей связали за спиной, а двое молодых крестьян с берёзовыми розгами хлестали её при каждом удобном случае.

— Назад, назад, братцы! — закричали они моим носильщикам. — Вон тот колдунишка ударил по рукам со старой ведьмой! Они путь держат к Колодцу Великанов. Накличут они нам на головы целую свору чёрных духов! Всех нас околдуют! Скорей! Скорей! Бросайте наземь поклажу и бегите за нами!

Мои люди не заставили просить себя дважды: швырнув снасти наземь, все они исчезли в мгновение ока, но ещё несколько мгновений до меня доносились крики бедной Юлианы — это юные негодяи избивали старуху берёзовыми розгами.

Ну, дорогие читатели, что вы на это скажете? Не в прелестное ли я попал положение, право слово? Один-одинёшенек с Бульгером в этом диком, угрюмом горном краю; чёрные скалы нависали над нашими головами, точно хмурые великаны и людоеды: карликовые сосны служили им волосами, пучки белого мха — глазами, широченные зияющие трещины — ртами, а узловатые, искривлённые корни — страшными пальцами, которые так и тянулись вниз ухватить моё бедное, тщедушное тельце.

Затрепетал ли я? Поспешил ли последовать за этими малодушными трусами вниз по склону? Спустил ли я флаг моей храбрости хотя бы на одно деление?

Нет, не таков я был. Поступи я так — не был бы я достоин имени, которое ношу. Вместо этого я растянулся во весь рост на ложе из мха, подозвал Бульгера к себе и закрыл глаза для внешнего мира.

Слыхал я, что великие люди уединяются среди бела дня, чтобы предаться размышлениям, да я и сам частенько так делал ещё прежде, чем услышал, что они так поступают.

Через пятнадцать минут — по природным часам, каковыми служило солнце на склоне горы, — я разрешил задачу. Две трудности стояли передо мною: во-первых, найти кого-то, кто показал бы мне путь вверх по горе, а во-вторых, если это существо не сможет нести мои снасти, найти кого-то другого, кто сумел бы.

Мне вдруг пришло на ум, что я приметил у подножия горы пасущийся скот и — более того — что скот этот носил весьма своеобразные ярма.

«Для чего эти ярма?» — спросил я себя, ибо устройством своим они совершенно отличались от всех, какие мне доводилось видеть прежде: они состояли из прочного деревянного ошейника, от нижней части которого назад, промеж передних ног животного, выдавался прямой брусок с железным шипом, направленным к земле. Сверху же ярмо кожаным ремнём привязывалось к рогам. Таким образом, пока скотина держала голову естественно или даже опускала её, чтобы пастись, ярмо сдвигалось вперёд, и крюк не касался земли, но в то самое мгновение, когда животное вскидывало голову, крюк тотчас вонзался в землю, не давая ему ступить вперёд.

Так вот, дорогие читатели, вы можете знать или не знать, что, когда парнокопытное животное пытается взобраться на крутой склон, оно, в отличие от непарнокопытного, не опускает, а вскидывает голову; из этого я немедленно заключил, что назначение сего ярма — не давать скоту карабкаться в горы и там теряться.

Но с чего бы скотине стремиться взбираться по горным склонам? Да попросту потому, что где-то там наверху росла какая-то трава или зелень, составлявшая для них лакомство, а зная, как хорошо я знаю, на какой риск готовы идти животные и какую усталость они согласны претерпевать, чтобы добраться до излюбленного пастбища, я тотчас смекнул: если я дам им возможность добраться до их любимой еды, они с великой охотой помогут мне и подвезут на моём пути.

Сказано — сделано. Я немедля повернул назад и скоро набрёл на стадо этих коров; и не прошло много минут, как я отвязал ремни от их рогов и подвязал крюки под брюхо, чтобы те не мешали им идти в гору.

Животные были в восторге, столь неожиданно освободившись от ненавистной помехи, которая прежде позволяла им лишь издали взирать на вожделенное пастбище; вырезав себе подходящий прут, я снова двинулся в гору, неторопливо погоняя моих новых друзей впереди себя.

Добравшись до места, где суеверные крестьяне бросили снасти наземь, я навьючил их на спину самого смирного из всего стада и вскоре уже снова был в пути.

ГЛАВА V

ВВЕРХ, ВСЁ ВВЕРХ — И СКВОЗЬ КАМЕНОЛОМНИ ДЕМОНОВ. — КАК СКОТ ДЕРЖАЛСЯ ТРОПЫ И КАК МЫ ВЫШЛИ НАКОНЕЦ НА КРАЙ КОЛОДЦА ВЕЛИКАНОВ. — ТЕРРАСЫ БЛАГОПОЛУЧНО ПРОЙДЕНЫ. — НАЧАЛО СПУСКА В САМ КОЛОДЕЦ. — ВСЕ ТРУДНОСТИ ПРЕОДОЛЕНЫ. — МЫ ДОСТИГАЕМ КРАЯ ВОРОНКИ ПОЛИФЕМА.

Обыкновенно людей с очень крупной головой природа наделяет парой ног, напоминающих, скорее, печные трубы, однако мой случай был иным. Я был благословлён ногами самого крепкого склада и не находил ни малейшей трудности в том, чтобы поспевать за моими новыми четвероногими друзьями, которые, к моему вящему восторгу, весьма скоро убедили меня, что они уже бывали здесь прежде. Ни на единый миг не задерживались они на развилке тропы, но неуклонно шли вперёд, часто минуя участки, где никакого следа не было видно, но всякий раз находя его с безошибочной точностью. Лишь однажды они остановились — и то лишь затем, чтобы утолить жажду в горном ручье; мы с Бульгером последовали их примеру.

Мне было более чем очевидно, что у них на уме — некое определённое пастбище и что никаким другим они не удовольствуются; поэтому я предоставил им самим выбирать дорогу, ибо, поскольку направление всё ещё было «вверх, вверх, вверх», я чувствовал, что следовать за ними совершенно безопасно.