Марго из Онлифанс

Людмила Игнатьевна сидела за столом, который занимал половину комнаты, и не подняла глаз, когда Марго вошла. Она что-то печатала, и звук клавиш был единственным звуком в комнате — никакой фоновой музыки, никакого журнального шума, только стук по пластику, ритмичный, как метроном.

— Маргарита Викторовна, — сказала Людмила Игнатьевна, не вопрос, а констатация. — Садитесь.

Стул был пластиковый, холодный. Марго села, положив сумку на колени — в сумке было всё необходимое для двухчасового отсутствия: подгузники, смесь, термос с водой, запасная майка на случай погоды. Она чувствовала вес сумки на коленях как якорь, как напоминание о том, что она уже не может позволить себе лёгкость ни в одном движении.

— У собственника нет времени, — Людмила Игнатьевна наконец подняла глаза. Они были серыми, без ресниц, как у рыбы, которую Марго видела в детстве на прилавке — мёртвой, но ещё влажной. — Он делегировал мне полномочия. Значит так. Долг: одиннадцать тысяч восемьсот. Неустойка: восемь процентов за каждый день просрочки, начиная с сегодняшнего. Коммунальные: три двести. Итого... — она посмотрела на листок, — почти двадцать одна тысяча. Плюс штраф за просрочку — ещё три. Двадцать четыре. Округлим до двадцати пяти, чтобы не мелочиться.

Марго сжала ручку сумки. Двадцать пять тысяч. Это было больше, чем она представляла. Это было число, которое не лезло в её карман, в её кошелёк, в её жизнь.

— У меня нет этой суммы, — сказала она, и голос прозвучал ровно, без дрожи, что удивило её саму. — Я могу предложить график.

— График? — Людмила Игнатьевна улыбнулась, но улыбка была технической, как улыбка кассира, который уже знает, что сдачи не будет. — Маргарита Викторовна, вы просрочили два месяца. Собственник — человек занятой, у него четыре объекта в этом районе. Он не кредитный союз, он не банк. Он не работает с графиками.

— Я могу платить по пять тысяч ежемесячно, — Марго говорила, не глядя на Людмилу Игнатьевну, а смотря на цифры в блокноте, который лежал на столе агентства. — Пять тысяч плюс текущая аренда. Это почти одиннадцать в месяц. За два месяца я закрою долг.

— А текущий месяц? — Людмила Игнатьевна откинулась на спинку кресла. — Вы же понимаете, что завтра первое число нового месяца? И у вас снова будет пять тысяч девятьсот аренды. Плюс ваши пять тысяч в счёт долга. Итого почти одиннадцать тысяч в месяц вместо шести. Вы предлагаете мне сказать собственнику, что вы будете платить почти вдвое больше?

— Я предлагаю не выселять меня через три дня, — Марго подняла глаза. — У меня ребёнок. Младенец.

Она ненавидела эти слова, ненавидела использовать Бродерика как аргумент, но это было единственное, что у неё осталось — не деньги, не связи, не диплом, только факт существования этого маленького человека, который спал в коляске у её ног, не подозревая, что его присутствие сейчас является предметом торга.

Людмила Игнатьевна посмотрела на коляску. Взгляд был быстрым, оценивающим, как взгляд эксперта на антикварном рынке.

— Ребёнок — не аргумент, — сказала она спокойно. — Это обстоятельство. Обстоятельства в договоре не прописаны. В договоре прописаны цифры. И цифры говорят: либо двадцать пять тысяч до пятницы, либо мы подаём в суд на выселение. Судебный приказ — две недели. Или вы сами освобождаете квартиру до пятницы, и мы забираем ключи без суда. В этом случае неустойка аннулируется, и вы остаётесь должны только одиннадцать восемьсот. Что, в общем-то, тоже немало, но хотя бы без исполнительной надписи в документе.

Марго почувствовала, как напряглись мышцы челюсти. Она сознательно разжала зубы, помня, что стоматолог стоит дорого, а скрип зубов ночью — это первый признак того, что тревога перерастает в хронику.

— Я не могу найти двадцать пять тысяч за два дня.

— Тогда у вас есть выбор, — Людмила Игнатьевна открыла ящик стола, достала оттуда листок. — Заявление на добровольное освобождение. Подпишите, и мы аннулируем неустойку. Или не подписывайте, и мы встретимся в суде. В суде, кстати, вам придётся платить и за наших юристов тоже. Я бы посчитала.

Марго взяла листок. Бумага была тонкой, с печатью агентства в углу. Текст был напечатан мелким шрифтом, но суть была проста: я, Маргарита Викторовна, добровольно отказываюсь от права на жильё, признаю задолженность, обязуюсь освободить помещение до...

Она положила листок на стол.

— Я подумаю, — сказала она.

— Думайте быстро, — Людмила Игнатьевна уже смотрела на экран монитора, разговор для неё был окончен. — Пятница, до шестнадцати ноль-ноль. Потом мы обращаемся в суд.

Марго поднялась. Колени затекли от неудобной позы, от веса сумки, от чего-то ещё, что она не могла назвать. Она вышла на улицу, толкнув коляску через высокий порог, который, очевидно, никто не думал делать доступным для колясок, потому что в этом офисе не ждали матерей с младенцами — здесь ждали платежеспособных клиентов, а она больше не была клиентом, она была задолженностью.

На улице было тепло, но она дрожала. Бродерик проснулся и начал капризничать — не плакать, а издавать те самые предварительные звуки, которые означали, что через пять минут начнётся серьёзно. Она достала бутылочку, наклонилась над коляской, кормя его прямо на тротуаре, под окнами агентства, не обращая внимания на прохожих. Пусть смотрят. Пусть думают, что она бездельница, что ей некуда спешить. Она не могла позволить себе роскошь стеснения — стеснение стоит энергии, а энергия сейчас была валютой дефицита.

Телефон в кармане завибрировал. Сообщение от матери: «Марго, я сегодня в городе. Гала-ужин фонда в шесть. Могу заехать к четырём. Нужно что-то?»

Она смотрела на экран, пока Бродерик пил. «Нужно что-то?» — как будто это был вопрос о продуктовой корзине, а не о жизни. Как будто мать могла заехать, как заезжают курьеры, с пакетом решений, с чеком на нужную сумму, с правильными советами, которые всегда начинались со слова «надо».

Марго ответила: «Заезжай». Потом добавила: «Но не надо ничего покупать. Просто заезжай».

Она не верила, что мать приедет без покупок. Эльвира Владимировна не умела приезжать пустыми — это противоречило её природе, её роли спасателя, её имиджу человека, который всегда даёт больше, чем просят. Марго знала: мать привезёт что-то дорогое, непрактичное, что-то, что будет пахнуть фирменными магазинами и чужими интересами. И это «что-то» станет ещё одним слоем между ними, ещё одной стеной из вещей, за которыми не видно было настоящей жизни.

Эльвира Владимировна приехала в четыре с четвертью, в чёрном «Мерседесе», который она не водила сама — у неё был водитель, молодой парень в белой рубашке, который открыл дверь, как будто это был не подъезд панельного дома, а красная дорожка. Мать вышла, одетая в пальто цвета слоновой кости, шёлковый шарф — бордовый, с золотой нитью — развевался на ветру, хотя ветра почти не было. Она была высокой, статной, с причёской, которая стоила, наверное, половины месячной аренды Марго, и в первое мгновение Марго почувствовала то же, что всегда чувствовала при встрече с матерью: смесь гордости и желания спрятаться, желания быть похожей и страха, что похожесть — это маска, под которой пустота.

— Марго, детка, — Эльвира Владимировна поцеловала её в щёку, оставив след помады, который Марго не стала вытирать. — Ты такая бледная. Ты спишь?

— Сплю, — Марго взяла сумку из рук матери — тяжёлую, как всегда, набитую, как всегда, чем-то, что требовало аккуратного обращения. — Заходи.

Квартира, которая казалась Марго тесной, но уютной, в присутствии матери вдруг обнажила все свои недостатки: трещина на потолке, плесень под раковиной, запах старого масла, детская кроватка, поставленная в гостиной, потому что отдельная комната — роскошь, которую она не могла себе позволить. Эльвира Владимировна оглядела всё это одним взглядом — не осуждающим, нет, она никогда не осуждала, она просто фиксировала, как врач фиксирует симптомы, чтобы потом поставить диагноз и назначить лечение.

— Ты здесь одна? — спросила мать, снимая перчатки.

— С Бродериком.

— Я вижу Бродерика. Я имею в виду — с мужчиной? С кем-то?

— Одна, — Марго поставила сумку на стол. — Как и вчера. Как и месяц назад.

Эльвира Владимировна кивнула, и в этом кивке было всё: понимание, сожаление, лёгкое раздражение от того, что дочь не последовала совету, который мать, несомненно, давала — совету «не связывайся», «подумай о карьере», «время покажет». Время показало. Время показало панельку, трещину на потолке и долг в одиннадцать тысяч восемьсот.

— Я привезла тебе кое-что, — мать открыла сумку. — Подгузники, пачку, большие, на месяц. Смесь, ту, что ты просила. Две банки детского пюре — Бродерику на пробу. И гречку, и макароны — чтобы у тебя в холодильнике не было пусто. Ты же не успеваешь готовить с ребёнком. И ещё...

Она достала коробку. Белую, с логотипом бутика детской одежды, в котором Марго никогда не была, потому что один боди оттуда стоил как недельный запас смесей.

— Для Бродерика, — сказала мать. — Шёлковый комбинезон. На выход. И пинетки. Ручная работа, я заказывала у мастерицы из Питера.

Марго посмотрела на коробку. Шёлковый комбинезон. Для трёхмесячного ребёнка, который сейчас спал в хлопковом боди из супермаркета, стоившем триста девяносто девять рублей по акции. Шёлк. Ручная работа. Выход.

— Мам, — сказала она, и голос прозвучал тише, чем она хотела. — Мне не нужен шёлковый комбинезон. Мне нужны деньги на аренду.

Эльвира Владимировна замерла, рука с коробкой застыла в воздухе.

— Сколько? — спросила она, и тон был деловой, как на совете директоров.

— Одиннадцать тысяч восемьсот долга за два месяца. Плюс коммуналка — три. Плюс неустойка. Двадцать четыре, если до пятницы.

— Пятница? — мать поставила коробку на стол, поверх других коробок. — Это два дня.

— Два дня.

— Марго, — Эльвира Владимировна села на стул, скрестив руки на коленях — поза, которую она занимала на важных встречах, когда нужно было сказать что-то неприятное, но необходимое. — Ты понимаешь, что я не могу просто взять и дать тебе двадцать четыре тысячи? У меня фонд. У меня отчётность. У меня доноры, которые следят за каждым рублём. Я не могу переводить личные деньги на твою аренду, это...

— Это что? — Марго стояла у окна, спиной к матери. — Незаконно? Неправильно? Не по протоколу?

— Это непрозрачно, — мать говорила ровно, без повышения тона. — Я могу помочь тебе через фонд. У нас есть программа поддержки молодых матерей. Но тебе придётся оформиться, пройти собеседование, подтвердить статус...

— Я твоя дочь, — Марго обернулась. — Я не прошу благотворительность. Я прошу помощь.

— И я помогаю, — Эльвира Владимировна встала, подошла к ней, положила руку на плечо. Рука была тёплой, но лёгкой, как шёлковый шарф, который она носила на шее. — Но помощь должна быть правильной. Структурированной. Ты не можешь просто жить вот так, без плана, без работы, без мужа. Ты должна понимать, что я не могу финансировать хаос.

Марго посмотрела на руку матери. Маникюр. Идеальный, розовый, с логотипом...

Мать уехала на гала-ужин. Марго осталась одна. Бродерик спал. Она сидела на кухне, смотрела в окно на панельки, на мокрые качели, на ворону, которая кричала так, будто её кто-то душил. И листала телефон. Снова и снова. Вакансии. Отказы. Требования. Образование. Опыт. Рекомендации. У неё ничего этого не было.

Она случайно наткнулась на статью. «Как девушки зарабатывают миллионы на платформах для взрослых». Марго замерла. Слово «OnlyFans» она слышала мельком — что-то про инстаграм-моделей и бывших актрис. Она прочитала статью целиком. Кто-то продавал фото, кто-то — видео, кто-то — просто разговоры. Платформа брала комиссию, но деньги капали настоящие.

Марго закрыла статью. Открыла снова. Потом зашла на сайт OnlyFans. Там было всё: девушки в белье, девушки без белья, пары, сольные выступления. Она смотрела на их счастливые лица и думала: «А я смогла бы?» Смогла бы раздеться перед камерой? Смогла бы улыбаться, пока внутри всё сжимается от страха? Тело у неё было ещё ничего — не зацелованное, не растрёпанное декретом. Но она представила реакцию матери. «Марго, ты опустилась на дно. Ты позоришь фамилию». Представила реакцию Юли — та бы облила её грязью на всю общагу. Представила реакцию её бывшего преподавателя, отца Бродерика, этого похотливого лузера, который предложил ей сделать аборт, а сам исчез, — он бы сделал вид, что никогда её не знал.

Она закрыла сайт. Легла на диван, глядя в трещину на потолке. Потом открыла снова. И увидела раздел, которого не ждала. «Текстовые подписки. Дневники. Сторителлинг. Люди платят за честные истории». Марго села. Её сердце забилось быстрее. Текстовые подписки. Она умела писать. Она мечтала написать книгу. У неё был черновик романа и кипа дневников. Может, это не нужно было выбрасывать? Может, это был не мусор, а капитал?

Она зарегистрировалась на платформе OnlyFans. Заполнила анкету, подтвердила личность, привязала карту. В графе «О себе» написала: «Я мать-одиночка. Мне 20. Я умею писать честные тексты. Я не буду раздеваться. Я буду рассказывать правду». И добавила мысленно: «И я больше не хочу бояться».

Она решила, что начнёт завтра. С первого поста. Дерзкого. Честного. Без фильтров. Мать ничего не узнает. Ни сегодня, ни завтра. Может быть, никогда.

В четыре часа дня раздался звонок в дверь — не резкий, а музыкальный, с паузой между сигналами. Марго не ждала гостей. Она взяла Бродерика на руки и посмотрела в глазок.

На лестничной клетке стоял мужчина лет шестидесяти, с чемоданом на колёсиках и тростью, которую он держал не как опору, а как дирижёрскую палочку — на весу, с достоинством. На нём был старый, но чистый плащ, кепка, надвинутая на глаза, и улыбка, которую Марго знала с детства.

Она открыла дверь. Бродерик заворочался.

— Папа? — сказала она.

Виктор Петрович поставил чемодан, отсалютовал тростью:

— Представление начинается. Зритель в зале? — он заглянул в квартиру, кивнул собственному отражению в мутном коридорном зеркале. — Или аншлаг ещё не собрали?

Из комнаты выглянула Юля, окинула Виктора Петровича презрительным взглядом и снова закрыла дверь. Лена, наоборот, вышла, улыбнулась, поздоровалась. «Здравствуйте, Виктор Петрович, Марго много о вас рассказывала». Отец галантно поцеловал ей руку — по-старомодному, по-цирковому — и Лена засмеялась. Первый смех в этой квартире за долгое время.

Когда они остались вдвоём, Марго спросила:

— Как ты узнал адрес?

— Эльвира сказала. — Виктор Петрович прошёл в комнату, огляделся, хмыкнул. — Позвонила вчера. Сказала: «Твоя дочь вылетает из гнезда. Если ты вообще отец, приезжай». Я вообще отец. Вот, приехал.

Марго впустила отца, закрыла дверь и прислонилась к косяку лбом. Мать позвонила отцу. Мать, которая двадцать лет делала вид, что Виктора Петровича не существует — с тех пор, как он ушёл, когда Марго была ещё младенцем, — сама открыла эту дверь. Потому что не могла открыть свою. Марго не помнила отца. Только по фотографиям, которые случайно нашла в материнском альбоме. И вот он стоял перед ней — постаревший, с тростью, но с той же улыбкой, что на старых снимках.

Виктор Петрович склонился над коляской, где Бродерик открыл глаза и смотрел на незнакомца с подозрением.

— Здравствуй, Бронислав, — сказал отец серьёзно, как взрослому. — Я твой дед. Виктор Петрович. Фамилию пока не спрашивай, мы её в цирке потеряли. Это пройдёт.

Бродерик моргнул. И улыбнулся — беззубой, дёсенной улыбкой. Виктор Петрович замер.

— Зал аплодирует стоя, — сказал он тихо. — Так, Марго. У нас есть два дня на выселение? Рассказывай, что играем.

Они сидели на кухне. Бродерик спал в кроватке. Отец пил чай — чёрный, крепкий, с тремя ложками сахара — и слушал. Марго рассказала всё. Про долг, про риэлтора, про соседок, про канал, который она зарегистрировала вчера на OnlyFans, но не знает, что туда писать.

Виктор Петрович отставил чашку. Его лицо, изрезанное морщинами, стало серьёзным.

— Я буду помогать, — сказал он. — С Бродериком, пока ты ищешь работу. И с арендой — немного, но смогу. Пенсия у меня небольшая, артисты цирка рано на пенсию выходят, но хватит, чтобы ты не боялась каждого первого числа. Я много лет был в отъезде, в цирках по всей стране. Теперь осел. Пора навёрстывать.

Марго хотела возразить, но он поднял руку.

— Не отказывайся. Я не предлагаю тебе лёгкую жизнь. Я предлагаю тебе опору. Ты справишься, я знаю. Но иногда и опора нужна, чтобы не упасть.

— Ты сделала первый шаг, — сказал Виктор Петрович. — Теперь второй. Сценическая правда. Ты выходишь на сцену и не врёшь. Ты ведёшь себя так, как если бы ты была сильной. Как если бы у тебя был план. Как если бы ты уже победила. Зритель чувствует это.

— То есть притворяться?

— Нет. Создать образ. Не ложь. Образ. Разница в том, что ложь — это когда ты надеваешь маску и думаешь «я не такая». А образ — это когда ты надеваешь маску и говорит себе «я сейчас такая». Ты можешь быть слабой в реале. Но в канале ты — женщина, которая выживает. Которая не сдаётся. И если ты сыграешь это достаточно честно, люди поверят. А потом, Марго, ты сама начнёшь в это верить.

Она молчала. Из коридора донёсся голос Юли: «Света, сделай тише, у меня голова болит!» В ответ из комнаты Светы музыка зазвучала ещё громче — назло, демонстративно. Лена крикнула: «Света, убавь громкость! Человек пришёл!»

Виктор Петрович посмотрел на дверь, потом на Марго:

— Это твой закулисный шум. Не обращай внимания. Сцена не терпит суеты.

Она написала первый пост в три часа ночи. Не так, как хотел отец — ярко. Она написала, как умела.

«Меня зовут Марго. Мне 20. Полгода назад я забеременела от женатого преподавателя. Он предложил аборт. Я отказалась. Он исчез. Я отчислилась. Сейчас я снимаю комнату в трёхкомнатной квартире с тремя бывшими однокурсницами. Две меня ненавидят за то, что мой сын плачет по ночам. Одна осталась. Её зовут Лена, она из Хакасии, и без неё я бы уже сошла с ума. У меня нет денег на аренду. Сегодня была встреча с риэлтором. Мне дали два дня. У меня есть трёхмесячный Бродерик, пачка дешёвых подгузников и один кусок хлеба. Я не знаю, что делать. Но я знаю, что не хочу врать. Я хочу рассказывать, как это — быть на дне. Без фильтров. Если вам это интересно — подпишитесь».

Она добавила фото: себя уставшую, без макияжа, Бродерика у неё на груди. Сделала пост платным — двести рублей в месяц. Не двадцать. Двести. Потому что она поняла: дешёвый контент привлекает дешёвую аудиторию. А ей нужны были не подачки. Ей нужен был бизнес.

Она нажала «Опубликовать». Экран погас. Тишина. Только гул холодильника и чьи-то шаги за стеной — Лена встала попить воды.

— Ну что? — спросил отец из коридора.

— Ноль просмотров. Ноль донатов.

— Зал только рассаживается. Увертюра, артистка. Увертюра.

Марго легла на диван, подтянула колени к животу. Она вспомнила свой дневник. Вспомнила черновик романа «Вид с седьмого этажа». Алиса никогда бы не сдалась. Алиса бы открыла платформу OnlyFans, написала бы дерзкий пост и пошла бы вперёд. Марго закрыла глаза и сказала себе: «Я — Алиса. Я справлюсь».

Утром она проснулась от будильника. Бродерик ещё спал. Телефон показывал семь утра. Она открыла платформу OnlyFans.

Сорок три подписчика.

Сорок три человека заплатили по двести рублей. Восемь тысяч шестьсот рублей. Плюс несколько донатов — почти десять тысяч.

На подгузники. На хлеб. На первый взнос по долгу.

Марго села на диване, обхватив колени руками. Не плакала. Смотрела на цифры, как на чудо.

В этот момент в комнату зашла Лена. Она была в своей растянутой кофте, с чашкой чая в руках, но глаза у неё были серьёзные.

— Марго, — сказала Лена, садясь на край дивана. — Я вчера видела, как ты плакала. И слышала ваш разговор с отцом. Сколько ты должна?

— Одиннадцать восемьсот, — ответила Марго. — Плюс неустойка. Почти двадцать пять. Но если заплатить одиннадцать восемьсот до пятницы, неустойку аннулируют.

Лена молчала. Потом поставила чашку на пол, достала телефон, открыла банковское приложение.

— Я перевела, — сказала она. — Одиннадцать восемьсот. Долга больше нет.

Марго не поверила. Она взяла телефон Лены, посмотрела на экран. Сумма — одиннадцать тысяч восемьсот рублей. Получатель — «Городской ключ», агентство недвижимости. Назначение платежа — «Погашение задолженности Маргариты Викторовны по договору аренды комнаты 47/2».

— Откуда? — только и смогла выдохнуть Марго. — У тебя же нет таких денег.

— Восемь шестьсот — твои, — Лена кивнула на телефон Марго. — Ты заработала их своими постами. Я сняла их, когда ты спала. Прости, что без спроса. Но ты бы сама не решилась.

— А остальное?

— Остальное — мои. Я копила на видеокарту. Дорогую, мощную. Но видеокарта подождёт. А тебя выселят через три дня. Я не могла.

— А как же конкурс в Москве? — спросила Марго. — Билеты?

— Билеты я не сдавала, — Лена улыбнулась. — Поеду. Выиграю. Денежный приз окупит и видеокарту, и билеты, и ещё останется. А ты просто сошьёшь мне доспехи рыцаря — это не деньги, это дружба. И мы квиты.

— Ты заработаешь, — добавила Лена спокойно. — Я знаю. Твои тексты, твой блог... ты же теперь блогерка. Будешь как эти... онлифанщицы, только умная. А сейчас — звони риэлтору.

Марго взяла телефон, набрала номер Людмилы Игнатьевны. Та долго молчала в трубку, проверяя платежи.

— Долг погашен, — наконец сказала она сухо. — Неустойка — ещё три тысячи.

— У меня нет трёх тысяч, — ответила Марго.

Людмила Игнатьевна снова замолчала. Потом Марго услышала, как она переговаривается с кем-то на заднем плане — глухие мужские голоса, шуршание бумаг.

— Собственник пошёл навстречу, — сказала риэлтор, вернувшись к разговору. — У вас ребёнок, маленький. Неустойку аннулируем. Но в следующий раз — никаких отсрочек. Платить строго пятого числа. Договорились?

— Договорились, — выдохнула Марго.

Она положила трубку и посмотрела на Лену. Лена подняла одну бровь — по-хакасски широкую, почти прямую.

— Неустойку аннулировали, — сказала Марго. — Значит, я должна тебе только одиннадцать восемьсот. И я их верну. Все до копейки.

— Должна, — ответила Лена серьёзно. — Ты должна мне костюм на следующий конкурс. Я уже выбрала персонажа. Ты сошьёшь.

Марго улыбнулась. Впервые за долгое время — по-настоящему.

— Сошью, — сказала она. — Хоть дракона.

— Не дракона, — Лена встала, взяла чашку. — Рыцаря с серебряными доспехами. Я уже нашла референсы. Скину тебе ссылку, если хочешь посмотреть.

— Скидывай, посмотрю, — Марго взяла Бродерика на руки и поцеловала его в макушку. — А деньги я тебе отдам живыми купюрами. Как только заработаю. Ты же знаешь, я не люблю быть должницей.

— Знаю, — Лена улыбнулась. — А я покажу тебе игру, — добавила она, направляясь к двери. — Будешь моим хилом.

— Кем?

— Хилом. Исцелять меня в рейдах. Ты же писательница, у тебя реакция должна быть хорошая.

Марго засмеялась. — Исцелять виртуально — это не доспехи шить. Тут я, может, и справлюсь. И в этой смехе не было ни иронии, ни горечи. Только тепло.

— Папа, — позвала она. — Сорок три зрителя.

Виктор Петрович появился в дверях, сонный, в старой майке, с тростью в руке.

— Аншлаг начинается с первого зрителя, — сказал он. — Ты в игре, Марго. Поздравляю. Теперь главное — не снимать грим до финала.

Из коридора дон