Ветер перемен, или Последняя княжна

— *Mon Dieu*, что творится в мире! — вздыхала она, откладывая «Новое время» так резко, словно бумага жгла ей пальцы. — Эти социалисты совсем потеряли страх.

Елизавета не до конца понимала смысл этих слов, но инстинктивно чувствовала: речь идёт о чём-то страшном. Она видела, как меняется атмосфера даже в их замкнутом мире. На балах всё меньше смеялись, всё чаще говорили о политике. Мужчины собирались в курительных комнатах, и оттуда доносились резкие, непривычные для ушей княжны речи — слова о «безвластии», «распутинской клике» и грядущем крахе.

***

В доме Юсуповых подготовка к Пасхе всегда была событием не менее важным, чем придворный бал. Великий пост, который Елизавета держала строго по настоянию матери, подходил к концу. В воздухе уже витал запах ванили и корицы — повар месье Леруа колдовал над куличами и пасхами. В Страстную пятницу дом погрузился в торжественную тишину. Елизавета вместе с матерью и сестрами стояла на долгой службе в домовой церкви Покрова, где горели лишь лампады да свечи, и воздух был густым от запаха ладана.

В Великую субботу с самого утра дом гудел как улей.

— Лиза! Ты должна проверить яйца! — кричала Зинаида из кухни. — А то няня Агафья опять перепутает луковую шелуху с чаем!

Вокруг стола суетились горничные. На нём стояли огромные корзины с яйцами, которые предстояло окрасить в разные цвета: от глубокого багрянца из шелухи красного лука до нежной охры, получающейся от отвара берёзовых листьев. Елизавета любила этот процесс — он казался ей магией, превращающей обычные предметы в символы новой жизни. Она лично расписывала несколько яиц для подарков, выводя тонкой кистью узоры из веточек вербы и первых весенних цветов.

— Княжна, не испачкайте платье! — ворчала мадемуазель Дюбуа, но в её голосе не было строгости.

К вечеру все приготовления были закончены. Стол в столовой ломился от яств: здесь были и пышные куличи с белоснежной глазурью, и творожная пасха с цукатами, и запечённый окорок, и множество закусок. Но главным украшением стола была огромная пасха — творожная пирамида, символизирующая Гроб Господень.

***

Следующий день был днем ее дебюта. Для Елизаветы это было не просто светское событие, а своего рода экзамен на право называться взрослой, переход из мира детских грёз в суровую реальность династических браков и государственных интересов. И пусть формально 16 лет ей исполнится только завтра, но ее первый бал состоится накануне. В светлое воскресенье!

Подготовка заняла несколько недель. Портнихи трудились над платьем из белого атласа, расшитого мелким жемчугом и серебряной нитью — оно должно было стать её доспехом на этот вечер. Бриллиантовая диадема, доставшаяся от прабабушки Зинаиды Николаевны, казалась тяжёлой и непривычной, словно корона, возложенная слишком рано.

В Зимний дворец они прибыли затемно. Огромная Иорданская лестница, залитая светом тысяч свечей в массивных бронзовых люстрах, казалась бесконечной. Елизавета поднималась по ней, держа мать под руку так крепко, что костяшки её пальцев побелели. Сердце её билось так громко, что она боялась, как бы этот стук не услышали все гости — он заглушал даже звуки настраиваемого оркестра.

Залы дворца сияли ослепительно. В Гербовом зале толпился весь цвет петербургского общества: генералы в парадных мундирах с орденами, чей вес, казалось, пригибал их к земле; дипломаты в чёрных фраках с непроницаемыми лицами; дамы в платьях пастельных тонов — от нежно-розового до цвета слоновой кости — сверкающие бриллиантами так ярко, что глазам было больно. Воздух был густым и сладким от аромата французских духов «L'Heure Bleue» от Guerlain, созданных в 1912 году и стремительно заполнивших собой все, смешанного с запахом воска и живых лилий.

Императорская чета принимала гостей в Николаевском зале. Елизавета увидела царя Николая II — он выглядел усталым и постаревшим не по годам; морщины на его лице казались глубже обычного. Рядом с ним стояла императрица Александра Фёдоровна в строгом, но величественном платье из белой парчи, расшитом серебряной нитью. Тяжёлый шлейф тянулся за ней по паркету, а высокая причёска, украшенная скромной диадемой, делала её взгляд ещё более отстранённым, словно она находилась за тысячу миль отсюда.

Начались танцы. Полонез открыл бал — величественное шествие пар под звуки оркестра Императорской Капеллы. Это был танец-символ, танец-иерархия, где каждый знал своё место. Мужчины во фраках с ослепительно-белыми пластронами и орденами на лентах, дамы в платьях пастельных тонов — от цвета шампанского до нежной лазури. Шёлк, атлас и тафта струились при каждом шаге, а декольте, по моде того времени, были достаточно смелыми, но прикрытыми тончайшим тюлем или кружевом шантильи. Бриллианты в диадемах и на шеях дам вспыхивали при каждом повороте головы, соперничая с сиянием огромных люстр. Затем последовал вальс — король танцев. Елизавета танцевала с отцом — князем Николаем Борисовичем. Его парадный мундир со всеми регалиями был безупречен. Его рука была твёрдой и надёжной опорой в этом кружащемся водовороте лиц.

— Ты прекрасна сегодня, *ma chérie*, — шепнул он ей на ухо так тихо, что слова утонули в гуле голосов и шелесте атласа. В его голосе слышалась гордость, смешанная с горечью неизбежной разлуки с детством дочери. — Ты затмишь всех.

Но Елизавета не чувствовала радости. Она ловила на себе взгляды — оценивающие, завистливые, особенно от дочерей разорившихся князей, чьи платья были перелицованы по последней моде любопытные от молодых офицеров. Для всех этих людей она была не просто девушкой с живыми глазами и смущённой улыбкой; она была княжной Юсуповой — завидной невестой с огромным приданым и безупречной родословной.

Во время мазурки её пригласил молодой офицер, граф Н. Он был красив той хищной красотой, что так нравится женщинам: резкие черты лица, тёмные волосы и дерзкая улыбка.

— Говорят, вы помолвлены с англичанином? — спросил он между фигурами танца, его глаза дерзко блеснули из-под густых бровей.

— Это лишь договорённость семей, граф, — ответила Елизавета ровным голосом, хотя щёки её слегка порозовели от досады или смущения.

— Как жаль. Я бы отдал всё за один ваш взгляд, — его голос стал бархатным и низким, обволакивающим.

Елизавета лишь вежливо улыбнулась уголками губ. Она смотрела поверх его плеча на огромные окна, за которыми чернела зимняя ночь и где в свете фонарей кружилась метель. Ей казалось, что этот сверкающий мир — лишь хрупкая декорация из папье-маше и позолоты, готовая вот-вот рухнуть под напором той бури, что бушевала за стенами дворца.

Ближе к полуночи объявили котильон. Это был её триумф: к ней подходили кавалеры за ленточками и цветами для своих дам. Но даже этот момент всеобщего внимания не принёс ей ожидаемого восторга. В каждом комплименте ей чудилась фальшь, а за каждой улыбкой — холодный расчёт.

Возвращаясь домой в одной карете с матерью, Елизавета робко спросила:

— Это было... великолепно?

Княгиня Анна посмотрела на дочь долгим взглядом:

— Да, дорогая. Но помни: истинная ценность женщины не в блеске балов, а в силе её духа.

***

Вернувшись домой под утро, усталая настолько, что болела каждая мышца от танцев и от постоянного напряжения спины, но опустошённая морально ещё больше, Елизавета думала лишь о том, как бы добраться до постели.

Она едва успела сбросить атласные туфли на руки горничной и рухнуть на подушки.

Проснулась она от того, что солнце било прямо в глаза через неплотно задёрнутые шторы. В доме стояла непривычная тишина после ночного бала. Часы показывали одиннадцать утра.

«Неужели я проспала службу?» — была первая мысль.

Но тут дверь тихо скрипнула и приоткрылась. В комнату неслышно вошла мать в утреннем платье из персикового шёлка.

— С днём рождения, моя девочка! Шестнадцать лет... Ты уже совсем взрослая.

Следом за ней вошли сестры Зинаида и Татьяна. Они несли огромный серебряный поднос.

— Сюрприз! Мы решили дать тебе выспаться!

На подносе стоял завтрак: чашка горячего ее любимого горячего шоколада, свежие круассаны из французской кондитерской на Невском и маленькая вазочка с одной-единственной белой розой.

— Это ещё не всё! — Зинаида хитро улыбнулась и тут в комнату вошёл отец с огромной охапкой белых орхидей.

— С днём рождения! Ты была вчера прекрасна... Но сегодня ты выглядишь отдохнувшей и счастливой. Это главное. Он протянул Елизавете длинный бархатный футляр бордового цвета от знаменитого ювелирного дома Cartie.

Елизавета открыла его дрожащими пальцами. Внутри на чёрном атласе лежал изящный кулон из платины с крупным сапфиром глубокого василькового цвета в окружении мелких бриллиантов.

Елизавета ахнула. Камень был точно такого же оттенка, как глаза Эдварда на портрете.

— Какая красота... Спасибо!

Следующий подарок был от брата Николая-младшего: роскошное издание «Евгения Онегина» в кожаном переплёте с золотым тиснением.

— Чтобы ты не забывала русский язык среди своих англичан! — подмигнул он.

Но самый трогательный подарок ждал её на туалетном столике рядом с диадемой. Это была небольшая шкатулка из карельской берёзы от няни Агафьи. Внутри лежали те самые пасхальные яйца из луковой шелухи с её рисунками веточек вербы.

— Я сохранила для тебя самое красивое! — сказала няня со слезами на глазах. — Чтобы ты помнила дом...

Елизавета обняла старую няню крепко-крепко.

Елизавета посмотрела на подарки: холодный блеск сапфира рядом с тёплым деревом шкатулки Агафьи. Два мира столкнулись на её столике так же явно, как они сталкивались за окнами дворца: мир роскоши и мир любви; мир блеска балов и мир тихого семейного счастья; мир Англии Эдварда и мир России её дома.

Глава 4

ГЛАВА 4

***

К началу 1917 года Российская империя находилась в глубоком кризисе. Затянувшаяся Первая мировая война истощила экономику страны. Миллионы мужчин были мобилизованы на фронт, деревни пустели, сельское хозяйство приходило в упадок. Транспортная система не справлялась с перевозками: эшелоны с продовольствием застревали на путях, в то время как в крупных городах начинался голод.

Именно в эту зиму Елизавета начала сомневаться во всём, что казалось ей незыблемым с детства. Её вера в божественное право монархии, в незыблемость порядка поколебалась.

Однажды она отправилась с мадемуазель Дюбуа на Невский проспект за покупками к Рождеству. Картина, открывшаяся её глазам, потрясла княжну до глубины души. Вместо привычной нарядной толпы она увидела серые, измождённые лица людей. Очередь у булочной вилась на целый квартал. Люди стояли молча, кутаясь в старые платки и шинели.

Какой-то старик в драном тулупе перекрестился и сказал соседу:

— Хоть бы хлеба дали... Дети дома плачут.

Елизавета почувствовала острый укол стыда. В её мире скоро будут наряжать ёлку, дарить друг другу драгоценности и устраивать роскошные ужины. А здесь люди мечтают о куске хлеба.

Она украдкой взглянула на свою гувернантку. Лицо мадемуазель Дюбуа было каменным, губы сжаты в тонкую линию.

— Не смотрите на них так пристально, ma chère, — прошептала она по-французски. — Это неприлично.

Но Елизавета уже не могла «не смотреть». Эти лица преследовали её по ночам.

***

В противовес мрачной реальности за окном, дворец Юсуповых готовился к празднику с лихорадочным блеском. Это было не просто Рождество, а демонстрация несокрушимости их мира. В парадных залах установили огромную ель, вершина которой терялась где-то под расписным потолком. Её украшали не просто игрушками — здесь были и антикварные фарфоровые фигурки из Саксонии, и венецианские стеклянные шары, и гирлянды из настоящего жемчуга. Но главным украшением, по традиции, были сладости: марципановые ангелы, шоколадные звёзды и знаменитый юсуповский торт высотой почти в человеческий рост.

Подарки для прислуги были приготовлены заранее. В большом зале для слуг накрыли отдельный стол. княгина Анна лично следила за тем, чтобы каждый — от старшего дворецкого до последней судомойки — получил свой свёрток. Для ближнего круга слуг это были личные подарки: отрезы добротной ткани, тёплые шали или серебряные часы. Для остальных — конверты с денежным вспоможением. Но главное было не в ценности подарка, а в самом факте внимания: хозяйка знала по именам всех, кто жил и работал в доме.

Для детей Юсуповых и их гостей готовили настоящий праздник. В большой гостиной устроили детский маскарад. Елизавета помнила эти торжества с детства: запах хвои, смешанный с ароматом горячего шоколада и свежей выпечки, смех, звон хрусталя. Но в этом году всё было иначе.

В Сочельник семья собралась у ёлки. Князь Николай, как всегда, был центром внимания. Он с улыбкой раздавал подарки: жене — редкую брошь с сапфирами, дочерям — жемчужные ожерелья и новые платья от лучших портных Парижа. Елизавете досталась изящная шкатулка из малахита.

— Это для твоего медальона, — сказал отец, целуя её в лоб.

Вечерами она доставала медальон Эдварда и смотрела на гравировку: «E.E. à E.Y., pour toujours». Теперь эти слова казались ей хрупкими и наивными. Что значит «навсегда», когда рушится мир?

Она начала вести дневник — тайно, пряча тетрадь под матрасом. В нём она записывала не только свои девичьи мечты об Эдварде, но и то, что видела на улицах:

«Сегодня видела женщину с мёртвым лицом. Она стояла в очереди три часа ради двух фунтов муки... Почему бог допускает такое? Почему мы живём так?»

Её сомнения касались и религии. На исповеди она спросила священника:

— Батюшка, если царь — помазанник Божий, почему Господь допускает такие страдания народа?

Священник вздохнул и ответил уклончиво:

— Это испытание нашей веры... За грехи наши...

Но этот ответ не удовлетворил Елизавету. Она чувствовала: грядёт нечто большее, чем просто наказание за грехи. Праздник во дворце был лишь яркой обёрткой для пустоты. Сияние ёлочных огней не могло разогнать тьму, сгущавшуюся за окнами их золотой клетки.

***

В Петрограде ситуация стала критической. В феврале 1917 года начались стихийные «хлебные бунты». Женщины-работницы, стоявшие часами в очередях за хлебом, стали главной движущей силой революции. К ним присоединялись рабочие Путиловского завода, объявившие забастовку. Полиция и казаки оказались бессильны против народного гнева.

В высших кругах общества царило смятение. Аристократия и промышленники видели неспособность царя Николая II управлять страной в условиях войны. Генералитет был недоволен постоянными перестановками в Ставке и влиянием Григория Распутина на императрицу Александру Фёдоровну. Даже великие князья начали открыто говорить о необходимости перемен.

В Юсуповском дворце эти события воспринимались как отдалённый гром — пока ещё не буря, но уже не просто шум ветра. Князь Николай Юсупов, отец Елизаветы, был человеком старой закалки, преданным монархии. Он занимал высокие посты при дворе и считал своим долгом служить государю до конца. Однако даже он не мог игнорировать реальность.

За вечерним чаем в малой гостиной разговоры всё чаще сворачивали на политику.

— Государь должен проявить твёрдость! — говорил отец, стуча ложечкой о блюдце. — Расстрелять зачинщиков, ввести военное положение!

— Николай, ты же понимаешь, что это не поможет? — тихо возражала мать, княгиня Анна. — Народ голодает. Стрелять в женщин и детей — это путь к гибели династии.

Елизавета сидела в углу с книгой, делая вид, что читает, но ловила каждое слово. Она видела, как бледнеет лицо матери, как сжимаются кулаки отца. Их споры больше не были похожи на обычные разногласия супругов — это был спор двух людей перед лицом надвигающейся катастрофы.

Однажды вечером Елизавета случайно услышала разговор отца с его старым другом, генералом Сухомлиновым.

— Армия разлагается, Николай. Солдаты не хотят воевать. Они слушают агитаторов и братаются с австрийцами на фронте! — голос генерала дрожал от негодования и страха.

— А что же государь? Неужели он не видит?

— Он... он верит своей супруге. А она верит этому мужику... Распутину.

Упоминание имени Распутина всегда вызывало в обществе смесь ужаса и отвращения. Для Елизаветы он был фигурой почти мифической — «святой старец», который имел безграничное влияние на императрицу и через неё — на всю страну. Слухи о его пьянстве и разврате доходили даже до ушей пятнадцатилетней княжны, заставляя её краснеть и отворачиваться.

***

К концу февраля напряжение достигло предела. В городе начались перестрелки между полицией и восставшими рабочими. По Мойке мимо дворца проносились грузовики с вооружёнными людьми — это были первые отряды Красной гвардии.

В один из таких вечеров дворец погрузился в тревожную тишину. Слуги заперли все двери на засовы. Князь Николай собрал всю семью в большой гостиной.

— В городе беспорядки, — сказал он глухо. — Всем оставаться дома. Никуда не выходить без моего разрешения.

Елизавета подошла к окну и отдёрнула тяжёлую портьеру. На улице было темно и пусто, только где-то вдали слышались редкие выстрелы и гул толпы.

В этот момент она поняла окончательно: детство закончилось. Иллюзии о вечном счастье под защитой дворцовых стен рухнули вместе со звуком первого выстрела за окном.

Она прижалась лбом к холодному стеклу и прошептала:

— Господи... Что же будет с нами?

Ответа не было. Только ветер выл над застывшей Невой, предвещая великие перемены для всей России — и для судьбы юной княжны Юсуповой.

***

В конце февраля 1917 года в залах Юсуповского дворца на Мойке царила атмосфера, не подвластная ни холоду, ни тревогам, что уже витали в воздухе столицы. В этот вечер дворец был залит светом тысяч свечей, отражавшихся в хрустальных люстрах и зеркалах, а воздух был напоен ароматом живых цветов, воска и тонких французских духов. Это был последний большой бал уходящей эпохи — праздник, который для многих стал прощанием с привычным миром.

Елизавета стояла перед высоким зеркалом в своей спальне, пока Агафья и горничные поправляли складки её бального платья из серебристого атласа. Ткань струилась по фигуре, словно лунный свет, а глубокое декольте и узкая талия подчёркивали юную грацию княжны. На шее поблёскивал фамильный жемчуг Юсуповых, а в волосах, собранных в высокую причёску, сияла маленькая бриллиантовая диадема.

— Ну вот, Лизонька, — с нежностью сказала Агафья, отступая на шаг и любуясь своей воспитанницей. — Краше вас и на всём свете не сыщешь. Прямо ангел.

Елизавета улыбнулась, но глаза её оставались задумчивыми. Она знала: этот бал — не просто праздник. Это символ. Символ того мира, который вот-вот может рухнуть.

— Ах, Агафья, — вздохнула она, поправляя жемчуг. — Как же всё это напоминает мне те сказки, что я читала в детстве. Но теперь я понимаю: сказки кончились. Впереди — что-то совсем другое.

— Не говорите так, барышня, — покачала головой Агафья. — Вы ещё так молоды. У вас вся жизнь впереди.

Когда она спустилась в бальную залу, у неё перехватило дыхание. Зал был преображён до неузнаваемости. Стены украшали гирлянды из живых орхидей и белых роз, а под потолком парили искусно сделанные из шёлка облака. Оркестр — полный состав Императорской капеллы — уже настраивал инструменты. В воздухе стоял приглушённый гул голосов: смех дам в бриллиантах, уверенные баритоны мужчин во фраках, звон бокалов с шампанским.

Отец, князь Николай Юсупов, стоял у входа, принимая гостей. Он был великолепен в парадном мундире с орденами. Мать, княгиня Анна, в платье из тёмно-синего бархата с сапфирами, встречала дам с неизменной улыбкой, хотя Елизавета видела: пальцы матери чуть подрагивают.

— Ma chère, вы сегодня просто ослепительны! — воскликнула графиня Нарышкина, целуя воздух у щёк Елизаветы. — Эти сапфиры вам удивительно к лицу.

— Благодарю вас, графиня. Вы тоже чудесно выглядите.

Вокруг мелькали знакомые лица: князья Оболенские, барон Фитингоф, английские дипломаты с супругами. Все были одеты с небывалой роскошью — словно хотели доказать себе и друг другу: их мир вечен.

Елизавета медленно шла по залу, кивая знакомым. Её взгляд скользил по лицам гостей. Она видела ту же тревогу, что жила и в её сердце: натянутые улыбки, слишком громкий смех, быстрые взгляды на часы.

Вдруг музыка стихла. Мажордом ударил жезлом об пол:

— Их Императорские Высочества великий князь Дмитрий Павлович и великая княгиня Мария Павловна!

Все склонились в поклоне. Елизавета присела в глубоком реверансе. Когда она подняла глаза, то встретилась взглядом с Дмитрием Павловичем — кузеном царя, блестящим офицером и любимцем света. Он улыбнулся ей и чуть заметно кивнул.

Бал начался с торжественного полонеза. Пары выстраивались в длинную колонну. Елизавета оказалась в паре с молодым офицером князем Голицыным.

— Вы позволите? — он галантно предложил ей руку.

— Конечно.

Они вступили в танец. Полонез был величественным и немного чопорным — танец королей и аристократов.

— Говорят, на заводах опять неспокойно, — тихо сказал Голицын, когда они проходили мимо колонн.

— Не говорите о таких вещах на балу! — Елизавета улыбнулась одними губами. — Сегодня праздник.

— Простите мою бестактность. Но вы же сами всё видите... В глазах людей больше нет прежнего блеска.

Музыка сменилась на вальс. Это был её любимый танец. Елизавета искала глазами партнёра и увидела отца, который уже шёл к ней через залу.

— Позвольте пригласить вас на вальс, моя дорогая дочь? — он поклонился с лёгкой улыбкой.

— С удовольствием, папа.

Они закружились по паркету. Отец вёл уверенно и легко.

— Ты сегодня похожа на свою бабушку Зинаиду в молодости, — сказал он тихо. — Такая же гордая осанка и свет в глазах.

— Спасибо... Папа... Вы не боитесь? Того, что происходит?

Князь Николай чуть нахмурился:

— Бояться? Нет. Мы — Юсуповы. Мы пережили Смуту, Наполеона... Переживём и это. Но я хочу, чтобы ты запомнила этот вечер. Запомнила блеск этого зала. Потому что однажды ты будешь рассказывать своим детям о том, как жили их предки.

Елизавета почувствовала комок в горле:

— Я запомню...

Вальс закончился. К ней тут же подошёл брат Николай-младший:

— Сестрица! Ты сегодня затмила всех! Позвольте пригласить вас на мазурку?

Они танцевали до упаду. В перерывах между танцами Елизавета выходила на балкон подышать свежим воздухом. С Мойки дул ледяной ветер.

На балконе она столкнулась с великой княгиней Марией Павловной.

— Ах, княжна! Вы здесь? Не замёрзнете?

— Немного... Но здесь так хорошо видно звёзды.

Великая княгиня посмотрела на тёмное небо:

— Знаете... Я чувствую то же самое предгрозовое затишье. Как будто мы все стоим на краю пропасти и делаем вид, что танцуем на твёрдой земле.

Елизавета молчала. Ей нечего было ответить.

Вдруг двери бальной залы распахнулись с грохотом. На пороге стоял запыхавшийся адъютант генерала Хабалова.

— Господа! Прошу внимания! В городе объявлено чрезвычайное положение! По улицам ходят патрули!

Музыка оборвалась на полуноте. Наступила мёртвая тишина. Все взгляды были устремлены на офицера.

Князь Николай Юсупов шагнул вперёд:

— Господа! Не будем портить праздник паникой! Это всего лишь меры предосторожности! Оркестр! Вальс!

Оркестр неуверенно заиграл снова. Но прежнего веселья уже не было. Танцы стали какими-то механическими.

***

Елизавета стояла у колонны и смотрела на гостей. Она видела их страх под маской бравады. Видела фальшивые улыбки и дрожащие руки.

К ней подошёл отец:

— Лиза... Я думаю... тебе стоит уехать из Петербурга на время. К тёте в Крым или к бабушке в Архангельское.

— А вы? Мама?

— Мы мужчины... Мы должны быть здесь. Но ты... ты должна жить дальше. Не дай этому хаосу сломать тебя.

Елизавета обняла отца:

— Я люблю вас...

Бал продолжался до глубокой ночи. Но это была уже агония праздника. Когда первые лучи рассвета окрасили шпиль Адмиралтейства в розовый цвет, гости начали разъезжаться по домам — молча, без обычных шуток и прощальных речей. Дома она сняла диадему и положила её на туалетный столик рядом с