Две Ольги

Лёля оглянулась на полупустой зал, залитый дневным светом, быстро подалась вперед и украдкой, обжигающе горячо поцеловала его в губы, пахнущие табачным дымом и зимней улицей. Глеб перехватил её руку, крепко сжав пальцы под столом.

— А помнишь вчерашнюю дискотеку? — Лёля тихо рассмеялась, вспоминая их грандиозный новогодний вечер. — Как мы танцевали? И как потом бросились наутек по темной лестнице, когда в коридоре застучали каблуки завуча? Я думала, у меня сердце выскочит!

— Завуч у нас старая, она бы нас в темноте не догнала, — хмыкнул Глеб, притягивая Лёлю ближе к себе. — Но лицо у неё, когда она нас провожала, было знатное. Она точно поняла, что в зале кто-то был, только доказать ничего не может. Наш танец она точно пропустила.

Они сидели у окна, сквозь которое пробивалось яркое зимнее солнце, и Лёля чувствовала себя абсолютно, оглушительно счастливой. Её жизнь была идеальной.

Мир застыл на пороге миллениума, и Лёля была уверена, что эта новогодняя сказка никогда не закончится.

Она ещё не знала, что этот предновогодний вечер — одна из последних спокойных точек в её привычной жизни. И что пока она наслаждается жизнью, на другом конце страны её ровесница Ольга упрямо режет воду в пустом бассейне Владивостока, подчиняясь безжалостному свистку.

Глава 4

Глава 4. Тайны новогоднего бала

Вернувшись из центра, Лёля сразу ушла к себе, а мама в гостиной аккуратно разбирала новогодние покупки. Праздничный вечер прервал резкий телефонный звонок. Павел Андреевич снял трубку, коротко выслушал Дениса — молодого интерна и сына их давних семейных друзей — и тут же потянулся за пальто. В клинику привезли тяжёлого пациента, требовалась срочная операция. Мама закрыла за ним дверь и тихо вздохнула. В их семье врачебная жизнь никогда не считалась с выходными.

Это была настоящая потомственная династия. По материнской линии Лёли все мужчины отдавали себя медицине, а её дед, профессор Вакулеев, и вовсе был легендарным, известным на весь Союз исследователем в мире кардиологии. Именно дед Лёли на закате советской эпохи заложил теоретическую базу и начал первые секретные разработки уникального кардиорегенеративного вещества, способного защитить разрушающийся миокард. Павел Андреевич глубоко уважал медицинские заслуги семьи своей жены, бережно хранил эти архивные черновики в своём кабинете и свято верил, что дочь продолжит этот великий путь, вдохнув новую жизнь в дедовскую формулу КРВ.

Пока отец радовался её отличным оценкам по химии, биологии и остальным предметам, полагая, что дочь готовится к поступлению в медицинский, Лёля вовсю разворачивала свои организаторские таланты в школе. Лёлька была круглой отличницей, шла на золотую медаль, и этот системный ум помогал ей во всём.

Тот самый новогодний вечер был от и до придуман и собран её руками. Пятнадцатилетняя Лёля сама нашла поддержку среди родителей, составила план мероприятий, выбила у завуча разрешение на дискотеку до часу ночи и жёстко координировала одноклассников. Родители лишь добродушно списывали это на обычную школьную активность, не замечая, что за этой деловой хваткой скрывался секрет. Лёля была по-подростковому отчаянно и романтично влюблена в своего одноклассника Глеба — вихрастого гитариста и главного школьного бунтаря. Весь этот грандиозный вечер затевался ради одной цели: станцевать с Глебом под медленную песню в самом конце дискотеки. И именно Глеб провожал её вчера до самого подъезда филёвского дома.

Едва за отцом закрылась входная дверь, в Лёлиной комнате тихо затрещал сотовый. Она мгновенно вытащила его из-под подушки и прижала к уху, сдерживая счастливое дыхание.

— Алло, Глеб? — прошептала она, косясь на дверь.

— Привет, — раздался в трубке хрипловатый, улыбающийся голос. — Твой строгий отец меня не пристрелит за поздний звонок?

— Он только что уехал на срочную операцию, так что мы в безопасности, — Лёля завернулась в одеяло, глупо улыбаясь в темноту. — Спасибо за вчерашнее. Перчатки просто волшебные. Белоснежные, мягкие

— Тебе идёт белый цвет, — тихо ответил Глеб, и на том конце провода послышался лёгкий перебор гитарных струн. — С наступающим тебя. Скоро миллениум. В новом веке мы обязательно будем вместе, поняла?

— Поняла, — выдохнула она, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле.

Мама в это время присела у стола в гостиной и улыбнулась, вспомнив один случай семилетней давности, когда жёсткая целеустремлённость её дочери проявилась впервые. Это было лето на даче в Подмосковье. Восьмилетняя Лёлька тогда спасла соседского Ваньку, который перелетел через руль велосипеда и сильно рассек колено. Лёля не испугалась, тайком утащила перекись и бинт и совершенно спокойным, точным движением заливала рану перекисью.

Отец тогда, узнав об этом, громко хохотал: «Наша порода, готовый хирург растёт». Но эта черта в итоге сыграла против семейной традиции. Лёля наотрез отказалась продолжать династию Вакулеевых. Белые халаты её не привлекали. На пороге нового века она мечтательно заявляла, что хочет стать крутым и преуспевающим менеджером в какой-нибудь крупной компании. И переубедить её было невозможно.

Мама вздохнула и подошла к окну. За стеклом крупными хлопьями падал мягкий филёвский снег, укрывая припаркованные во дворе машины. Из комнаты Лёли доносился тихий шёпот — она всё ещё говорила по телефону. Позади оставались тяжёлые девяностые, а впереди искушающе сверкал огнями таинственный новый век.

Материнское сердце подсказывало, что её девочке ещё придётся столкнуться с миром, который невозможно просчитать в бизнес-планах. С миром, где отцовские возможности окажутся бессильны. Прямо сейчас в Москве царило предновогоднее тепло. Мир застыл на пороге миллениума, отсчитывая последние дни до грандиозного излома времени.

А в это самое время в операционном блоке клиники кардиологии гасли тяжёлые бестеневые лампы.

Павел Андреевич устало стянул с лица медицинскую маску, покрытую каплями пота, и тяжело выдохнул. Операция, длившаяся четыре часа, была окончена. Сердце пациента, за которое они боролись, наконец-то поймало ровный, послушный синусовый ритм.

— Ну что, Дениска, с боевым крещением тебя, — Павел Андреевич ласково, по-отцовски приобнял за плечо молодого интерна, который стоял рядом, бледный от напряжения и переполнявшего его восторга. — Ассистировал сегодня безупречно. Рука твёрдая, глаз зоркий. Весь в отца пошёл. Ладно, идём ко мне в кабинет, попьём чаю. Отдохнуть надо.

В кабинете профессора пахло старыми медицинскими книгами и мебельным лаком. Павел Андреевич опустился в кресло, посмотрел на Дениса, который уже потянулся к чайнику, и вдруг профессор добродушно усмехнулся:

— Да брось ты этот чай, Дениска! За такой день и за такие новости конвейерного Цейлона мало. Тут коньяка не грех выпить. А ну-ка, лезь в шкаф, неси фужеры.

Профессор подошел к тяжелому сейфу в углу. Щёлкнул замок, и на рабочий стол легли объёмные папки с пожелтевшими от времени архивными листами, исписанными мелким, убористым текстом. Денис бережно поставил на стол два хрустальных фужера, и Павел Андреевич щедро плеснул в них янтарную жидкость.

— Смотри, Дениска, — тихо, с благоговением произнёс профессор, погладив ладонью обложку. — Я ведь выполнил то, что обещал. Поднял все архивные наработки своего тестя, великого академика Вакулеева. Те самые первые секретные черновики КРВ-модулятора, которые он не успел дописать перед смертью. И у меня для тебя грандиозная новость.

Денис замер с фужерами в руке, боясь шелохнуться.

— Министерство дало мне официальное разрешение на дальнейшие клинические исследования, — Павел Андреевич победно улыбнулся, и в его глазах загорелся фанатичный огонь истинного учёного. — Мы доведём дело Вакулеева до конца, Дениска. Мы создадим это лекарство.

Денис замер, чувствуя, как внутри всё сжалось от отчаянной, робкой надежды. Он был без ума от этих исследований, но как простой интерн даже не смел надеяться, что профессор Вакулеев позовёт его в проект такого уровня. Парень затаил дыхание, боясь услышать, что для лаборатории наймут именитых столичных доцентов, а его оставят за бортом.

Но следующие слова Павла Андреевича мгновенно развеяли все опасения Дениса.

— И это ещё не всё, — профессор победно улыбнулся, приподняв свой фужер. — Я нашёл спонсоров. Какие-то очень крутые ребята из новых холдингов, денег у них немерено. Они выделяют колоссальные средства и строят под нас идеальную, ультрасовременную лабораторию. Прямо там, где сейчас возводят эти гигантские башни «Москва-Сити». Новейшее немецкое оборудование, полная независимость. И руководить всей исследовательской группой мы будем вместе. Ты — мой главный преемник, Дениска. Я без тебя этот КРВ-модулятор даже запускать не стану.

Он помолчал, и его голос стал тише, серьёзнее:

— И ещё, Дениска. Ты должен знать. Я уже три месяца даю Елене Борисовне микродозы КРВ. Показатели держатся, но это временно. Нам нужно закончить исследования как можно быстрее. Её сердце ждать не может.

Денис сглотнул подступивший к горлу ком, судорожно сжав ножку хрустального фужера.

— Спасибо, Павел Андреевич Я даже не знаю, как — искренне пробормотал парень, чувствуя, как от масштаба перспектив кружится голова.

— Мне-то за что? Ты парень толковый, честный, — Вакулеев мягко, по-отцовски приобнял его за плечи и заговорщически подмигнул. — Да и вообще, пора уже привыкать к масштабам. Я ведь, Дениска, не просто в лабораторию тебя беру. Я очень надеюсь, что ты скоро в нашей семье совсем своим человеком станешь. Зятем моим будешь. Лёлька у меня девка золотая, умница, а ты — единственный мужчина, которому я готов её доверить. Давай, за наше будущее лекарство и за нашу семью. До дна.

Хрусталь тихо звякнул в полумраке кабинета. Молодой интерн пил терпкий, обжигающий коньяк, чувствуя, как по телу разливается глухое, оглушительное счастье. Ему казалось, что эта ослепительная московская ночь принадлежит им двоим, а впереди — только победы, признание и большая, чистая любовь, которую профессор так легко и благосклонно ему пообещал.

Денис улыбался, глядя на янтарные капли на дне фужера, и совершенно не замечал, как за тёмным стеклом больничного окна, над строящимися бандажами далёкого Москва-Сити, лениво кружатся первые тяжёлые хлопья мокрого декабрьского снега. Мир застыл на пороге миллениума, ослеплённый праздничными огнями, и послушно отсчитывал последние часы до грандиозного, безжалостного излома времени.

Глава 5

Глава 5. Излом

ТУК ТУК ТУК

В кардиологии этот звук называют синусовым ритмом. Ровные, послушные удары здорового человеческого сердца. Автоматическая система, которая обязана работать без сбоев. Но любая, даже самая надёжная система уязвима, когда в неё вмешивается внешняя, непреодолимая сила.

ТУК ТУК ТУК

Этот звук теперь рождался не в груди, а в недрах электронного монитора отделения реанимации. Зелёная ломаная линия на экране послушно прыгала вверх и вниз, отсчитывая минуты.

В стерильной, пахнущей лекарствами тишине палаты у постели Павла Андреевича застыл Денис Игоревич. Совсем молодой, бледный от напряжения врач-кардиолог не отрывал взгляда от приборов. Его пальцы до боли сжимали планшет с историей болезни.

Денис Игоревич чувствовал себя совершенно беспомощным. Он смотрел на осунувшееся лицо профессора, и его душил глухой, панический страх. Все те годы, что Денис зубрил латынь, сдавал анатомию и сутками пропадал на кафедрах, казались ему сейчас бесполезной бумажной теорией. В учебниках всё было просто. Там были схемы, дозировки и чёткие алгоритмы. А здесь, в стерильной тишине реанимации, перед ним лежал человек, который знал о сердце абсолютно всё. Светило кардиологии, перед которым трепетали доценты. И это светило сейчас уходило, а Денис — мальчишка в накрахмаленном белом халате — ничем не мог ему помочь. Его знаний катастрофически не хватало. Руки мелко дрожали. Денис судорожно перебирал в голове варианты, вспоминал лекции, но приборы бесстрастно фиксировали, что ломаная зелёная линия неумолимо превращается в прямую. Самое страшное было осознавать, что прямо сейчас на его глазах рушится вселенная. Учитель, который казался Денису бессмертным богом медицины, умирал, и вся хвалёная московская профессура вместе с новейшими аппаратами ИВЛ была бессильна против этой искореженной на МКАДе реальности.

Денис Игоревич быстрым шагом вышел в коридор реанимационного отделения, чтобы позвать дежурного реаниматолога, и в этот момент тяжёлые двери с грохотом распахнулись. В коридоре появились Лёля и Глеб — они только что узнали об аварии и мчались сюда со всех ног, задыхаясь от ужаса. Лёля была бледной как мел, её пальцы судорожно вцепились в рукав куртки Глеба, который упрямо вёл её вперёд сквозь пытавшихся их остановить медсестёр.

Денис преградил им путь, жёстко упершись ладонью в грудь Глеба.

— Куда прёшь? Назад! Сюда нельзя, это реанимация! — глухо, но яростно прошипел Денис, сверкнув глазами.

— Руки убрал от меня, доктор хренов! — Глеб дёрнул плечом, наступая на Дениса и закрывая собой Лёлю. — Там её отец лежит, пропусти её, слышишь ты?!

— Ей там делать нечего! Ты соображаешь своей головой, куда ты её притащил? — Денис не отступил ни на сантиметр, его голос дрожал от сдерживаемого напряжения. — Там стерильный бокс, идёт борьба за жизнь! Убери её отсюда, уличный ты придурок!

— Папа! Папочка! — Лёля билась в руках Глеба, пытаясь прорваться к стеклу палаты. — Денис, пусти меня, пожалуйста, пусти!

В этот момент из дверей выбежала Елена Борисовна. Лицо матери было серым, выплаканным, она едва держалась на ногах. Увидев дочь, она вскрикнула и бросилась к ней.

— Лёля! Доченька моя! — Елена Борисовна мёртвой хваткой вцепилась в Лёлю, увлекая её назад, вглубь коридора, подальше от страшных дверей бокса. — Лёлечка, маленькая моя, не надо туда, не смотри Глеб, держи её, господи, держи

Два парня так и остались стоять друг против друга. Глеб тяжело дышал, не опуская кулаков, а Денис, тяжело вздохнув, повернулся спиной к коридору и прижался лбом к холодному стеклу бокса.

Гребок, гребок, поворот, тишина и спокойствие воды.

В эти же секунды во Владивостоке пятидесятиметровая дорожка «Олимпийца» обнимала вторую Ольгу своим привычным, обволакивающим теплом. Свисток Ирины Николаевны остался где-то там, на далёкой суше, а здесь, на глубине, Оля наконец-то могла побыть наедине со своими мыслями. Вода дарила ей покой, и каждый размеренный вдох-выдох превращался в безмолвную молитву. Она думала о родителях. Они ведь только вчера улетели в Москву. Прежде чем сесть на самолёт, они специально приехали к ней во Владивосток, чтобы обнять и благословить. Отец выглядел бледным, тяжело дышал, и Оля знала страшный диагноз, который врачи обсуждали шёпотом: синдром прогрессирующей сократительной деструкции миокарда. Сердце отца отказывало, клапан практически не работал, и перелёт в Москву к знаменитому профессору Вакулееву был их последним, отчаянным шансом на спасение.

Оля вспомнила, как перед самым отъездом, прямо у входа в спорткомплекс, она вернула отцу тот самый стальной трёхгранный ключ, который он когда-то подарил ей на хабаровском перроне. «Забери его с собой, пап, — прошептала она тогда, вкладывая холодный металл в его слабую ладонь. — Он помог мне выиграть не одно соревнование, он приносил мне победу на каждой дорожке. Это самый сильный талисман. Он теперь тебе нужнее, он обязательно поможет, и твоё сердце починят». Отец тогда улыбнулся и спрятал ключ в карман куртки. Оля верила, что в эту самую минуту московские светила кардиологии уже творят чудо, и её талисман бережёт отца на операционном столе.

Она сделала очередной мощный гребок, коснулась бортика и вынырнула, тяжело переводя дыхание. Оля поправила очки, и в то же мгновение над её головой раздался резкий, укоризненный голос Ирины Николаевны. Тренер стояла на бортике, скрестив руки на груди, и недовольно щёлкала секундомером.

— Кравцова, ты что, спишь в воде? — сухо отрезала женщина, сверху вниз глядя на девочку. — На три десятых хуже твоего обычного времени. Где концентрация? Опять в облаках витаешь?

— Ирина Николаевна, я просто я про родителей думаю, — тихо ответила Оля, держась за разделительную дорожку. — Они ведь сейчас в Москве, у папы операция

— Твои родители взрослые люди, без тебя разберутся, — равнодушно оборвала её тренер, даже не изменившись в лице. — Их отъезд — не повод срывать тренировочный план. Твоё дело — резать воду и давать результат, а не размазывать сопли по бассейну. У них своя жизнь, у тебя — своя. Если Павла Андреевича Вакулеева называют лучшим, значит, починит он твоего отца. А вот тебя никто не починит, если ты форму растеряешь. А ну-ка, марш на исходную. Ещё два километра вольным стилем. Живее!

Оля сглотнула обиду, натянула очки и уже приготовилась уйти под воду, как вдруг тишину огромного зала «Олимпийца» прервал пронзительный, громкий телефонный звонок. Стационарный аппарат на столе дежурного у бортика разрывался отчаянными, частыми гудками. Ирина Николаевна раздражённо нахмурилась и пошла к столу.

Оля осталась у бортика, лениво подрабатывая ногами и глядя на тренера. Ирина Николаевна сняла тяжёлую чёрную трубку.

— Да. Бассейн «Олимпиец», слушают вас, — резко бросила она.

В следующую секунду её прямая, стальная спина будто слегка просела. Оля никогда не видела, чтобы Ирина Николаевна менялась в лице, но сейчас тренер медленно опустила руку с секундомером. Металлический прибор глухо стукнул о деревянную столешницу. Женщина молчала почти минуту, только её бледные губы сжались в тонкую нитку, а пальцы мёртвой хваткой вцепились в телефонный провод.

— Поняла — её голос вдруг стал непривычно тихим, осипшим. — Опознание?.. Да. Я привезу девочку. Спасибо.

Она медленно положила трубку на рычаг и несколько секунд стояла спиной к бассейну, глядя в огромный витраж, за которым расстилался в ярких красках Амурский залив. Оля почувствовала, как внутри всё сжалось от нехорошего, липкого предчувствия.

Ирина Николаевна повернулась. Её лицо снова было каменным, но взгляд взгляд изменился. Она подошла к самому краю бортика, опустилась на одно колено перед Олей и протянула руку. Её сухие, жёсткие пальцы коснулись мокрого плеча девочки. Это было первое ласковое движение за все годы их тренировок — непривычное, неуклюжее, но от этого ещё более страшное.

— Вылезай, Оля, — негромко, без тени привычной стальной резкости произнесла она. — На сегодня тренировка окончена. Иди в душ, одевайся теплее Нам нужно ехать.

Оля смотрела на неё снизу вверх, боясь задать главный вопрос. Ей не нужны были слова. По этому первому, скупому и неловкому проявлению чужого сочувствия шестнадцатилетняя спортсменка Кравцова поняла, что её счастливое детство только что утонуло на дне этой пятидесятиметровой дорожки.

Она ещё не знала, что тяжёлый внедорожник Павла Андреевича превратился в груду металла на МКАДе. Она не знала, что её родители погибли мгновенно, а стальной трёхгранник сейчас лежит в пакете с вещами покойных в подвале московского морга. И что прямо сейчас за стеклом столичной реанимации ТУК ТУК

Линия на мониторе внезапно дрогнула. Денис Игоревич резко развернулся к приборам, чувствуя, как внутри всё леденеет. Зелёный зигзаг стал ленивым, растянутым, словно уставшая пружина. Лёля в коридоре закричала и рванулась к двери бокса, но Глеб удержал её, прижимая к себе и понимая, что происходит самое страшное.

— Павел Андреевич — тихо, одними губами позвал молодой врач, зная, что учитель его не слышит.

В этот дождливый осенний вечер 2001 года две шестнадцатилетние девочки в одну секунду лишились всего. Для московской Лёли этот предсмертный писк монитора в отцовской реанимации навсегда похоронил даже мысль о том, чтобы связать свою жизнь с медициной.

Звук прибора стал ровным и невыносимо долгим.

Пи-и-и-и

Глава 6

Глава 6. Талисман

Солнце в тот октябрьский день светило ослепительно, почти жестоко. Небо над Подмосковьем выцвело до прозрачной, ледяной синевы, а сухой воздух был таким чистым, что каждый звук на кладбище казался оглушительным. Золотая листва берёз горела на этом свету, создавая фальшивое, праздничное ощущение, которое только сильнее резало по нервам.

Шестнадцатилетняя Ольга Кравцова стояла у края двух свежих могил. Яркие лучи безжалостно высвечивали сухую, комковатую жёлтую глину и чёрные лакированные борта гробов. В Хабаровске у них не было ни близких, ни родственников. В Москве жила троюродная тётка по материнской линии, к которой они изначально и планировали поехать, но и та, словно по какому-то роковому совпадению, померла прямо перед их прилётом. Везти тела обратно на Дальний Восток было некому и не на что, поэтому две одинокие могилы выросли здесь. Профессора Павла Андреевича Вакулеева хоронили на другом, элитном московском кладбище, где в эти же минуты собиралась вся медицинская профессура столицы.

Оля зажмурилась от резкого солнечного света. Её лицо онемело, а в глазах застыло глухое, стеклянное безразличие. Ирина Николаевна стояла чуть позади, как чёрное каменное изваяние. Её стальная, прямая тень ложилась прямо на плечо девочки, словно фиксируя её, чтобы та не упала на эту сухую землю.

Профессора Павла Андреевича Вакулеева хоронили на элитном московском кладбище. Здесь было многолюдно, пафосно и тошнотворно.

Лёля стояла у свежей могилы отца, сжимая в кулаке край чёрного платка. Ей было нечем дышать.

— Денис, — сказала она, не глядя на него. — Я не могу здесь больше. Увези меня.

— Куда?

— Туда. К ним. К её родителям. Она там одна.

— Зачем?

— Потому что я должна. Из-за них…

Он не стал спорить. Они пошли к выходу.

Им навстречу двигалась странная процессия. Люди в чёрных костюмах, с бритоголовыми затылками и бычьими шеями. Они несли венки — тяжёлые, массивные, чёрные ленты в лучах яркого солнца казались ещё более зловещими, чем их лица. Не скорбь, не память — только показная, злая сила. Они не шли — они переставляли ноги, как механизмы.

Впереди шагал человек — седая голова и щетина, тяжёлый взгляд. В нём не было ни горя, ни уважения — только власть. Страшная, безликая, чужая.

Лёля вздрогнула.

— Кто это?

— Не знаю, — Денис ускорил шаг, уводя её к машине. — И знать не хочу.

Они сели в автомобиль и уехали, оставив позади кладбище, отца Лёли и эту странную, страшную процессию.

Другое кладбище встретило их тишиной.

Лёля упрямо шла по сухой траве к двум одиноким холмикам, у которых осталась только одна — вся в слезах девчонка в спортивной куртке.

Они остановились друг напротив друга. Две шестнадцатилетние Ольги, в один день потерявшие всё. Солнце золотило Олины растрёпанные волосы и высвечивало покрасневшие от хлорки глаза. В руках хабаровской Оли что-то тускло поблескивало, ловя резкий солнечный зайчик. Она медленно разжала кулак. На её ладони лежал маленький стальной железнодорожный трёхгранник на цепочке. Тот самый, который спасатели достали из кармана её погибшего отца.

Лёля сделала шаг вперёд, собираясь что-то сказать, но Кравцова опередила её. Взгляд хабаровской пловчихи внезапно вспыхнул такой яростной, дикой болью, что Лёля отшатнулась.

— Зачем ты пришла? Посмотреть на то, что натворил твой отец?! — голос Оли сорвался на глухой, дрожащий крик. Из её глаз брызнули слёзы, которые она тут же зло размазала по лицу. — Твой папаша… великий доктор! Он вызвался их встретить! Если бы он не погнал свой чёртов внедорожник по встречке, если бы он не устроил эту жуткую аварию на МКАДе, мои мама и папа были бы живы! Они на операцию летели, понимаешь ты?! А твой отец убил их! Он их просто уничтожил!

Лёля застыла, глотая воздух ртом. Слова Кравцовой били наотмашь. Она ничего не знала про детали аварии — мать берегла её и скрывала, что Павел Андреевич в туманную ночь не справился с управлением.

— Мой папа вёз этот ключ мне… Это был мой талисман! Он помогал мне выигрывать! — Оля в сердцах замахнулась и с силой швырнула стальной трёхгранник прямо под ноги Лёле. Металл со звоном ударился о сухую землю.

Лёля опустила взгляд на упавший в пыль ключ, чувствуя, как земля уходит у неё из-под ног. Она хотела закричать в ответ, защитить отца, но Ирина Николаевна уже жёстко, непреклонно перехватила Кравцову за плечи и потянула назад, к выходу с кладбища.

— Хватит, Оля. Замолчи. Нам пора в аэропорт. Самолёт до Владивостока ждать не будет. Завтра утром у тебя тренировка.

Кравцова послушно повернулась и пошла за тренером, тяжело дыша и больше не оборачиваясь. Она уходила обратно в свой ледяной спортивный конвейер, оставив свой единственный талисман лежать в подмосковной пыли.

Лёля медленно опустилась на колени и подобрала холодный стальной трёхгранник, намертво сжимая его в кулаке. К ней быстро подбежал Денис Игоревич, помогая подняться.