10"Л". Взрослые игры

Учительница удивлённо подняла бровь.

— Верно, — сказала она. — Садитесь.

Я сел. Алиса улыбнулась краешком губ.

— Повезло, — прошептала она.

— Не повезло, — ответил я. — Ты подсказала.

— Но ты запомнил.

— Я запомнил твой голос. Это разные вещи.

Она покраснела. Я отвернулся к окну, чтобы она не видела моей улыбки.

На большой перемене я вышел в коридор.

Столовая гудела, как улей. Кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то громко чавкал. Запах котлет и компота разносился по всему этажу, смешиваясь с запахом мандаринов — скоро Новый год, везде висели гирлянды и снежинки. Но мне не хотелось туда. Не хотелось сидеть с Яном и Львом, слушать их вечные споры о музыке, делать вид, что всё нормально.

Я пошёл к окну в конце коридора — туда, где всегда было тихо. Место, где никто не ходил, потому что батарея там почти не грела и вечно дуло из старой рамы. Сейчас там было холодно, но мне нравился холод. В нём хотя бы не нужно было притворяться.

Тишина оказалась обманчивой.

Из-за угла доносились голоса. Я узнал их оба — эти голоса я слышал каждый день, но сейчас они звучали иначе. В одном была боль. В другом — сталь.

— Отойди, — голос Дианы дрожал, но в нём чувствовалась сила. Не та, что от уверенности — та, что от отчаяния, когда терять уже нечего.

— Я только поговорить, — ответил Кирилл. Тихо. Спокойно. Страшно. Он умел говорить так — вполголоса, но каждое слово било, как удар хлыста.

— Нам не о чем говорить.

— Диана…

— Я сказала — отойди.

Я выглянул из-за угла.

Они стояли у выхода на лестницу. Кирилл — слишком близко к ней, на полшага, на дыхание. Диана — прижавшись к стене, её лицо было бледным, руки дрожали. Но она не отводила взгляда. Она смотрела на него прямо — и в её глазах была ненависть. И страх. И что-то ещё, чего я не мог разобрать.

— Ты думаешь, что свободна? — голос Кирилла стал тише, но от этого только страшнее. — Думаешь, что можешь просто взять и уйти?

— Я уже ушла, — ответила Диана. — В тот день, когда мы выиграли турнир. Ты что, не заметил?

Кирилл усмехнулся. Холодно. Пусто. Эта усмешка пробирала до костей — в ней не было ни злости, ни боли, ничего человеческого.

— Милая, ты никогда никуда не уйдёшь. Ты — моя. Была. Есть. Будешь.

— Нет, — Диана сказала это твёрже, чем я ожидал. Голос её не дрожал. Он звучал, как удар. — Не буду. Слышишь? Никогда. Ни за что. Ты сломал меня? Сломал. Но я собрала себя заново. Без тебя. И больше ты ко мне не прикоснёшься.

Она оттолкнула его — резко, с силой, которой я в ней не видел никогда — и пошла по коридору. Быстро, почти бегом. Не оглядываясь. Её шаги гулко отдавались от стен, и каждый шаг был как выстрел.

Кирилл смотрел ей вслед. Его лицо было каменным, но в глазах горело что-то страшное. Я не мог разобрать — ярость? Боль? Одержимость? Он стоял так долго — несколько секунд, которые растянулись в вечность. Потом развернулся и пошёл в другую сторону, сжав кулаки так, что костяшки побелели.

Я отступил за угол и замер. Сердце колотилось где-то в горле. Я прижался спиной к холодной стене и пытался отдышаться.

Это было не просто «Кирилл злой». Это было что-то другое. Это была война. Тихое сражение, которое никто не видел. И Диана в ней — не жертва. По крайней мере, не только жертва. Она сражалась.

Когда я выглянул снова, коридор был пуст.

Весь оставшийся день я не мог думать ни о чём другом.

На литературе мы читали «Преступление и наказание». Учительница говорила о Раскольникове, о его теории, о том, как он пытался доказать, что ему всё позволено. Я слушал и думал о Кирилле. Он тоже думал, что ему всё позволено. Что можно брать, что можно ломать, что можно владеть людьми как вещами. Но разница была в том, что Раскольников в конце раскаялся. А Кирилл? Сможет ли он? И захочет ли?

Я смотрел на Диану. Она сидела за своей партой, прямая, как струна, и делала вид, что слушает. Но я видел, как её пальцы сжимают ручку. Как она напряжена. Как каждые несколько секунд её взгляд скользит к двери — проверяет, не войдёт ли он.

Алиса заметила это раньше меня. Она всегда замечала.

— Она боится, — прошептала Алиса.

— Я знаю.

— Не просто боится. Она живёт в страхе. Каждый день. Каждую минуту.

— Что нам делать?

Алиса помолчала. Потом сказала:

— Нам нужно поговорить с ней. Не о Кирилле. О ней. О том, что она чувствует. Иногда человеку просто нужно, чтобы кто-то спросил.

Я кивнул.

— Сегодня, — сказал я. — После уроков.

Она сжала мою руку под партой.

— Вместе.