Я ненавижу любить тебя

– Почти.

– Он опасный?

Рома посмотрел на меня прямо.

– Да.

Вот это мне в нем и нравилось.

Если уж он говорил правду, то не заворачивал ее в подарочную бумагу.

После встречи с Денисом Рома стал другим.

Больше молчал. Иногда исчезал после уроков. Не отвечал на сообщения по несколько часов, а потом писал короткое: «Дома?» И я злилась. А потом радовалась этому одному слову, как дура.

В пятницу Кристина подсела ко мне на перемене.

Кристина в последнее время активно изображала дружелюбие. Возможно, ей стало стыдно за то, что раньше она делала вид, будто травля – это погодное явление. Возможно, она просто поняла, что рядом с Ромой меня уже безопаснее не трогать. А может, ей правда хотелось общаться.

Я пока не решила.

– Настя, в субботу вечеринка, – сказала она.

– И?

– Приходи.

– Куда?

– К Денису.

Я медленно подняла взгляд.

– Лаврову?

– Ну да. Там все будут. Музыка, еда, просто тусовка. Ничего такого.

Ничего такого – самая подозрительная фраза в мире. Обычно после нее люди либо падают, либо плачут, либо просыпаются в незнакомом месте.

– Не думаю, что это хорошая идея.

– Настя, ну хватит сидеть в своей ракушке. Ты же не можешь вечно ходить только с Ромой.

– Могу попробовать.

Кристина закатила глаза.

– Да ладно тебе. Денис нормальный, когда не выпендривается. И Алиса будет, но она тебя не тронет. Все уже поняли, что ты с Корсаковым.

Вот это как раз звучало неутешительно.

Я хотела отказаться.

Правда хотела.

Но в тот день Рома снова куда-то исчез после уроков. На мое сообщение ответил только вечером: «Дела. Не жди».

Не жди.

Отлично.

Внутри тут же проснулась идиотская гордость. Та самая, которая делает вид, что помогает тебе быть независимой, а на самом деле толкает в неприятности.

– Ладно, – сказала я. – Приду. Ненадолго.

Кристина просияла.

А у меня внутри что-то тихо сжалось.

Интуиция редко орет.

Обычно она просто дергает за рукав.

И мы, конечно, делаем вид, что это сквозняк.

Вечеринка у Дениса началась еще до моего прихода.

Музыка била по стенам. В гостиной пахло алкоголем, духами, чипсами и подростковой уверенностью в бессмертии. Кто-то танцевал. Кто-то снимал сторис. Кто-то целовался в коридоре так, будто завтра отменили.

Кристина встретила меня слишком радостно.

– Ты пришла!

– Пока не поздно уйти?

– Даже не думай.

Алиса сидела на диване. Увидев меня, она улыбнулась.

Не зло.

Спокойно.

И от этого мне стало еще неприятнее.

Денис появился из кухни с двумя стаканами.

– Новенькая, – сказал он. – Рад, что ты решила не прятаться за Корсакова.

– Я не прячусь.

– Конечно.

Он протянул мне стакан.

– Сок.

Я посмотрела на него.

– Спасибо, не хочу.

– Да ладно, не бойся. Апельсиновый. Без алкоголя.

– Я сказала, не хочу.

Кристина тронула меня за локоть.

– Насть, расслабься. Тут все пьют. Это правда сок.

Вот и надо было на этом моменте поставить стакан на стол и уйти.

Но я устала быть девочкой, которая всего боится.

Устала от Роминых исчезновений. От Алисиных взглядов. От собственного ощущения, что я вечно гостья не только в школе, но и в собственной жизни.

Я взяла стакан.

Сок был холодный. Сладкий. С кислинкой.

– Ну что, – Денис сел рядом, – как тебе наша компания?

– Шумная.

– Корсаков тебя, наверное, к такому не водит.

– А тебе-то что?

Он улыбнулся.

– Просто интересно, почему хорошие девочки выбирают плохих парней.

– Может, потому что хорошие мальчики иногда оказываются хуже.

Улыбка у него стала шире.

– Остро.

Я хотела ответить, но комната вдруг качнулась.

Сначала чуть-чуть.

Потом сильнее.

Я моргнула. Музыка отдалилась, будто кто-то накрыл ее стеклянной банкой. Лица поплыли. В пальцах появилась странная слабость.

Я поставила стакан на стол, но рука не слушалась.

– Что вы мне дали? – спросила я.

Голос был чужой. Тонкий. Ватный.

Денис наклонился ближе.

– Сок.

– Мне плохо.

– Бывает.

Я попыталась встать. Ноги не держали.

– Кристина, – позвала я.

Она стояла у стены и смотрела на меня огромными глазами.

Не подходила.

Никто не подходил.

Алиса смотрела спокойно. Слишком спокойно.

– Помогите, – прошептала я.

Денис взял меня за локоть.

– Пойдем, полежишь.

– Нет.

– Да не ломайся.

Я попыталась вырваться, но тело стало чужим. Тяжелым. Медленным. Как будто меня выключали частями.

Кто-то подхватил меня с другой стороны.

Коридор расплылся темным пятном.

– Не надо, – сказала я.

Или подумала.

Не знаю.

Последнее, что я запомнила, – дверь спальни, смех где-то далеко и лицо Дениса.

Красивое.

Пустое.

Страшное.

А потом мир погас.

Глава 4. Нулевой день

Я очнулась от холода.

Сначала был только он. Холод на коже, в пальцах, где-то под ребрами. Потом запах – тяжелый, сладковатый, липкий. Алкоголь. Духи. Чужая комната.

Я открыла глаза.

Потолок был незнакомым.

Шторы тоже.

Торшер в углу расплывался мутным желтым пятном.

А на краю кровати сидел Денис.

Не испуганный. Не растерянный. Не как человек, который сделал что-то чудовищное и вдруг понял это.

Он сидел спокойно.

Будто все было нормально.

Будто я сама пришла. Сама легла. Сама выбрала оказаться здесь с ватным телом и пересохшим горлом.

– Очнулась, – сказал он. – А я думал, проспишь самое интересное.

Меня передернуло.

Я попыталась сесть. Комната сразу поехала вбок, и меня вдавило обратно в матрас. Тело было не моим. Голова тяжелая, язык сухой, руки слабые.

– Что вы мне дали? – спросила я.

Получилось сипло. Жалко.

Денис улыбнулся.

– Да ничего страшного. Расслабляющее.

– Ты псих?

– А ты слишком нервная для вечеринок.

Он потянулся ко мне.

Я дернулась назад, насколько смогла.

– Не трогай меня.

– Почему сразу так грубо? – Он наклонился ближе. – Ты сама пришла.

– Я не к тебе пришла.

– Сама выпила.

– Вы мне что-то подмешали.

– Сама осталась.

Вот тут внутри меня что-то оборвалось.

Не страх. Страх уже был. Он сидел под кожей, ледяной и огромный.

Оборвалась надежда, что это ошибка. Что он просто придурок. Что сейчас кто-нибудь зайдет, засмеется, скажет: «Да мы пошутили, ты чего».

Нет.

Он не шутил.

Передо мной сидел человек, который считал, что если девушка не может нормально двигаться, то ее «нет» тоже перестает двигаться. Исчезает. Становится неудобным звуком, который можно не слушать.

– Уйди, – сказала я. – Пожалуйста.

Он рассмеялся.

– Вот это уже интереснее. Хорошие девочки сначала командуют, а потом просят.

Я попыталась закричать.

Из горла вышел хрип.

Денис поморщился.

– Тише. Не позорься.

Его пальцы коснулись пуговиц моей блузки.

И я поняла.

Если сейчас никто не войдет, дальше будет хуже.

Не «плохо».

Хуже.

Я схватила его за запястье. Пальцы почти не слушались, но я вцепилась, как могла.

– Я сказала нет.

– А я сказал тише.

Он зажал мне рот ладонью.

Запах его кожи, парфюма и алкоголя ударил в нос. Меня затошнило. Я забилась, но тело не слушалось, словно меня завернули в тяжелое мокрое одеяло.

И тогда дверь распахнулась.

Не красиво. Не киношно.

С грохотом.

Так, будто ее не открыли, а выбили из чужой реальности.

– Убери от нее руки.

Я узнала голос раньше, чем увидела его.

Рома.

Денис отшатнулся так резко, что едва не упал с кровати.

Я повернула голову.

Рома стоял в дверях. Волосы мокрые, куртка расстегнута, дыхание тяжелое. В глазах – не злость.

Нет.

Злость была бы проще.

В его взгляде была темнота. Холодная, страшная, собранная. Такая, от которой нормальные люди сразу вспоминают, что у них есть срочные дела в другом городе.

– Корсаков, – Денис попытался усмехнуться. – Ты чего врываешься? Это не то, что ты подумал.

– Я сказал, – тихо повторил Рома, – убери от нее руки.

Денис поднял ладони.

– Да убрал я.

Рома подошел ко мне.

И его лицо изменилось.

Словно кто-то выключил в нем убийцу и оставил только парня, который боялся сделать лишнее движение.

– Настя, – сказал он. – Ты меня слышишь?

Я кивнула.

Слез не было. Почему-то. Наверное, они тоже не могли двигаться.

– Помоги мне, – прошептала я.

– Я здесь.

Две простые фразы.

Я здесь.

И я вдруг поняла, что еще не исчезла.

Рома снял с кровати плед, накрыл меня, потом осторожно помог застегнуть блузку. Его пальцы дрожали. Он старался не смотреть туда, куда не надо. Старался быть аккуратным. Старался не сорваться.

Получалось плохо.

Потому что, когда он повернулся к Денису, я поняла: сейчас будет страшно.

– Ром, – прошептала я.

Он не услышал.

Или услышал, но уже не мог остановиться.

Первый удар был коротким.

Денис рухнул на бок, даже не успев защититься.

Второй пришелся в челюсть.

Я вздрогнула.

Третий я почти не увидела – перед глазами снова поплыло. Но услышала. Глухой звук. Чужой крик из коридора. Топот.

– Хватит! – крикнул кто-то. Кажется, Илья. – Рома, ты его убьешь!

– Отойди.

– Хорош!

– Я сказал – отойди.

Голоса смешались. Комната раскачивалась. Денис уже лежал на полу, а Рома стоял над ним, сжав кулаки, как человек, который держит в руках не чужую жизнь, а собственный предел.

Я собрала остатки воздуха.

– Рома!

Он замер.

– Хватит, – выдохнула я. – Пожалуйста.

Тишина наступила резко.

Как если бы кто-то выдернул провод из розетки.

Рома повернулся ко мне.

И вернулся.

Я увидела это по глазам. Там все еще была ярость, но теперь рядом с ней появилась боль.

– Поехали домой, – сказал он.

Не «ты как». Не «что он успел». Не «я его добью потом».

Поехали домой.

Самые правильные слова на свете.

Он накинул на меня свою куртку. Поднял на руки. Я хотела сказать, что могу идти сама, но не могла. Ни идти, ни спорить, ни вообще быть привычной Настей, которая держится на сарказме и упрямстве.

В гостиной было тихо.

Музыку выключили.

Люди стояли у стен и смотрели кто куда. Кристина плакала. Алиса была белая, как мел. Кто-то отвел глаза. Кто-то сделал вид, что не понимает, что случилось.

Никто не сказал ни слова.

Я запомнила это.

Не Дениса на полу. Не плед. Не коридор.

Их молчание.

На улице меня начало трясти.

Сначала руки. Потом плечи. Потом все тело, так сильно, что зубы застучали.

Рома усадил меня в машину и пристегнул ремень. Его пальцы снова дрожали.

– Смотри на меня, – сказал он. – Только на меня.

Я смотрела.

На его профиль. На сжатую челюсть. На разбитые костяшки. На то, как он вцепился в руль, будто если отпустит, то вернется и все-таки убьет Дениса.

– Откуда ты узнал? – спросила я.

Голос был чужой.

– Кристина позвонила, – ответил он. – Сказала, что Денис что-то задумал. Я не сразу понял, насколько все плохо.

Он ударил ладонью по рулю.

– Я не должен был отпускать тебя туда.

– Ты не отпускал.

– Я знал, что он опасен.

– Рома.

Он замолчал.

Я отвернулась к окну. Фонари плыли мимо, превращаясь в мутные пятна.

Мне хотелось исчезнуть.

Нет, не умереть. Не так.

Просто перестать быть телом, которое кто-то мог трогать. Перестать быть девочкой, которую можно затащить в комнату, пока другие смотрят.

Дома было пусто.

Мама была на смене. Отец в командировке.

И только в прихожей, когда дверь закрылась, меня наконец прорвало.

Я заплакала.

Не красиво. Не тихо. Не так, чтобы можно было потом сказать: «Я просто немного сорвалась».

Я плакала всем телом.

Рома снял с меня ботинки, помог дойти до комнаты, укрыл одеялом. Потом принес воду. Мокрое полотенце. Аптечку, хотя аптечка уже ничем не могла помочь.

Он сел на пол у кровати.

Не рядом на кровать. Не слишком близко.

На пол.

Словно боялся забрать у меня даже право на расстояние.

– Все, – тихо сказал он. – Все. Я с тобой.

Это было неправдой.

Ничего не закончилось.

Страх не закончился. Стыд не закончился. Тошнота от чужой ладони на лице не закончилась. Мысль о том, что могло случиться, если бы Рома не вошел, не закончилась вообще никогда.

Но его голос держал меня на поверхности.

И я цеплялась.

– Ты уйдешь? – спросила я через какое-то время.

Рома посмотрел на меня так, будто сам вопрос был невозможным.

– Нет.

– Не оставляй меня одну.

– Не оставлю.

Он сказал это просто.

Без клятв. Без драматичных обещаний. Без мужского героизма, от которого потом всем надо аплодировать.

И остался.

Сидел у стены, пока я плакала. Потом, когда слезы закончились, молчал. Его куртка висела на спинке стула. На виске у него была ссадина. Костяшки разбиты.

– Рома, – позвала я.

– Мм?

– Спасибо.

Он закрыл глаза.

– Не говори так.

– Почему?

– Потому что я просто успел.

Я протянула руку.

Он сразу взял ее. Осторожно. Очень осторожно. Как будто даже мои пальцы могли болеть.

Так мы и сидели.

Я под одеялом. Он на полу. Ладонь в ладони. Между нами – тишина, вода на тумбочке и ночь, после которой человек уже не бывает прежним.

Под утро я провалилась в сон.

Тяжелый. Черный. Без сновидений.

Последнее, что я помню, – Рома рядом и серый свет за окном.

Я тогда еще не знала, что люди иногда исчезают не после долгих разговоров.

Иногда они уходят именно после ночей, в которые обещали остаться.

Глава 5. Тот, кто остался

Рома исчез.

Не ушел красиво, не объяснился, не сказал: «Мне нужно время, Настя, подожди». Просто пропал.

Оставил записку.

«Прости. Я должен уехать. Не ищи меня».

Все.

Три коротких предложения.

Три удара под дых.

Я перечитывала записку столько раз, что бумага стала мягкой по сгибам. Сначала искала скрытый смысл. Потом ошибку. Потом хотя бы намек, что он вернется.

Ничего.

Прости.

Должен.

Не ищи.

Как будто можно приказать человеку не искать того, кто вчера держал его за руку, пока весь мир разваливался.

Первые три дня я почти не вставала.

Лежала на кровати, смотрела в потолок и слушала, как квартира живет без меня. Мама заходила с чаем, супом, фруктами, таблетками от головы, хотя голова у меня не болела. Болело все остальное.

– Настенька, надо поесть, – говорила она.

– Не хочу.

– Хотя бы пару ложек.

– Мам, пожалуйста.

Она садилась рядом, гладила меня по волосам и молчала.

Я знала, что она хочет спросить. Что случилось? Почему Рома не приходит? Почему ты такая бледная? Почему вздрагиваешь, когда хлопает дверь?

Но мама не спрашивала.

То ли боялась ответа, то ли уже чувствовала, что рядом со мной стоит что-то темное, к чему нельзя прикасаться голыми руками.

Отец звонил из командировки.

– Настя, хватит драматизировать, – сказал он на второй день. – В твоем возрасте мальчики приходят и уходят. Учеба остается.

Я бросила трубку.

Впервые в жизни без чувства вины.

На четвертый день я встала.

Не потому, что стало легче. Просто лежать дальше было невозможно. Потолок уже знал обо мне слишком много.

В зеркале на меня смотрела девочка с бледным лицом, темными кругами под глазами и таким взглядом, будто ее выключили, а обратно включить забыли.

Я умылась. Собрала волосы. Натянула форму.

И пошла в школу.

Потрясающий выбор места для возвращения к жизни. Просто санаторий для психики.

В коридоре на меня смотрели.

Все.

Даже те, кто раньше не видел меня в упор. Шепот шел за спиной, как мелкий противный дождь.

– Это она была у Дениса.

– Корсаков его избил.

– Говорят, Лавров в больнице.

– А она чего?

– А Рома уехал.

Правду никто не знал.

Или не хотел знать.

Им хватало версии, где один парень избил другого из-за девочки. Так проще. Почти романтично. Можно обсуждать, выбирать стороны, строить догадки.

А то, что девочку перед этим накачали чем-то и затащили в спальню, – это уже неудобно. Это портит веселую школьную сплетню.

Алиса делала вид, что меня не существует.

Даша и Карина тоже.

Очень удобно. Сначала участвовать в разрушении человека, потом просто отвернуться и считать вопрос закрытым.

На большой перемене ко мне подошла Кристина.

Она выглядела плохо. Глаза красные, губы искусаны, рука теребит рукав.

– Настя, – сказала она. – Прости.

Я посмотрела на нее.

– За что именно?

Она вздрогнула.

– За все. Я не знала, что Денис зайдет так далеко.

– Но знала, что он что-то задумал.

– Да.

– И позвонила Роме только когда стало совсем страшно.

Кристина опустила глаза.

– Он сказал, если я кому-нибудь расскажу, то со мной будет то же самое.

Я молчала.

Очень хотелось быть благородной. Сказать: «Все нормально, ты же испугалась». Обнять ее. Стать мудрой героиней, которая понимает чужую слабость.

Но внутри у меня еще сидела та спальня.

И молчание людей в гостиной.

– Ты могла предупредить меня раньше, – сказала я.

– Могла, – прошептала она. – Но не смогла.

Вот это было честно.

Не «я не знала». Не «меня заставили». Не «ты не так поняла».

Просто не смогла.

Я почему-то поверила.

– Ладно, – сказала я. – Проехали.

Кристина подняла на меня глаза.

– Правда?

– Нет. Не правда. Но я не хочу носить еще и это.

Она всхлипнула и обняла меня.

Я не обняла в ответ сразу.

Потом все-таки подняла руку и неловко положила ей на плечо.

Так у меня в этой школе появилась подруга.

Не идеальная. Не героиня. Не человек, который всегда поступает правильно.

Живая.

Наверное, мне сейчас именно такие и были нужны.

Дни стали тягучими.

Рома не писал.

Телефон был выключен.

В его окне по вечерам не горел свет.

Я звонила Илье. Он сначала не брал трубку. Потом ответил.

– Насть, не лезь.

– Где он?

– Не знаю.

– Илья.

– Правда не знаю. Он сказал, что уезжает. Все.

– Куда?

– Не сказал.

– Он вернется?

Пауза.

Слишком долгая.

– Ему нужно разобраться с делами, – наконец сказал Илья. – Он вернется, когда сможет.

– А если не сможет?

– Не накручивай.

Легко сказать.

Я жила именно этим – накручивала.

Где он? С кем? Жив ли? Почему не взял меня? Почему после всего просто ушел? Почему написал «не ищи», будто я послушная собака и выполню команду?

Кристина уверяла:

– Он вернется.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что он тебя любит.

Я усмехалась.

– Люди, которые любят, не исчезают.

– Иногда исчезают, когда думают, что так спасают.

Очень хотелось в это поверить.

Но надежда – мерзкая штука. Сначала греет, потом начинает жечь.

На пятнадцатый день я снова позвонила Илье.

– Настя, – устало сказал он. – Я же просил.

– Я имею право знать. Я его девушка.

Он молчал.

Потом сказал:

– Бывшая.

Мир стал очень тихим.

– Что?

– Он просил передать, чтобы ты его забыла.

– Нет.

– Насть…

– Нет. Он не мог.

– Сказал, что все кончено. Не жди его.

Я сидела на кровати и смотрела в стену.

В комнате было светло. За окном кто-то смеялся. У соседей сверху что-то упало.

Обычные звуки обычного мира.

А у меня внутри что-то умерло.

– Ты врешь, – сказала я.

– Хотел бы, – ответил Илья и отключился.

Я не плакала сразу.

Сначала просто сидела.

Потом согнулась пополам, как будто меня ударили. Боль была физической. Настоящей. Резкой. В груди, в животе, в горле.

Мама прибежала на мой крик.

Я даже не поняла, что кричу.

Она обняла меня, прижала к себе, шептала что-то бессмысленное и теплое. Я рыдала ей в халат, как маленькая. Как в детстве, когда разбивала коленку и верила, что мамины руки могут исправить все.

Не могли.

Рома меня бросил.

Не уехал. Не исчез. Не спасал.

Бросил.

Сказал забыть.

И этой ночью я впервые достала визитку Кирилла.

Она лежала в ящике стола с того дня, как он подошел ко мне у подъезда.

Кирилл появился на шестнадцатый день.

Точнее, я увидела его раньше, но тогда еще не знала, что он станет отдельной катастрофой.

Он стоял у моего подъезда, прислонившись к стене, и смотрел в телефон. Высокий, светловолосый, в дорогом черном пальто. Красивый до раздражения. Из тех людей, которые выглядят так, будто их собирали по референсам: правильные черты лица, серые глаза, длинные ресницы, холодная улыбка.

– Настя? – спросил он.

– Да.

– Кирилл.

– Поздравляю.

Он усмехнулся.

– Мы учимся в одной школе. Одиннадцатый «Б».

– Я тебя не помню.

– Конечно. Ты смотрела только на Корсакова.

От того, как он произнес фамилию Ромы, мне стало неприятно.

Слишком много презрения. Слишком много личного.

– Что тебе нужно?

– Поговорить.

– Я не разговариваю с незнакомыми красивыми мальчиками у подъезда. Мама учила.

– Умная мама.

– Так что?

Он кивнул на лавочку.

– Пять минут. Это про Рому.

Я села.

Потому что дура.

Потому что имя Ромы все еще было ключом от любой двери во мне.

Кирилл не стал тянуть.

– Что ты знаешь о нем?

– Достаточно.

– Правда? Ты знаешь, что его отец был не просто уголовником? Что он работал на людей, которые до сих пор считают, что Рома должен платить по чужим долгам?

У меня похолодели руки.

– Что ты несешь?

Кирилл достал телефон и показал фото.

Рома. В компании взрослых мужчин в дорогих костюмах. Стоит чуть в стороне, ссутулившись, смотрит в пол.

Я не хотела верить.

Но это был он.

– Его заставили, – сказал Кирилл. – Шантажировали матерью. Он перевозил кое-что. Нелегальное.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– Потому что он в долгах.

– Рома?

– Да. Больших. И уехал он не потому, что захотел. Ему сказали выполнить одно дело. Иначе пострадаешь ты.

Скамейка подо мной будто исчезла.

Я вцепилась пальцами в край.

– Это неправда.

– Хотел бы соврать. Но нет.

– Почему ты вообще знаешь?

– У моей семьи есть связи.

– Конечно. У всех богатых мальчиков в этом городе есть связи, травмы и желание играть в спасателей?

Он улыбнулся.

– Мне нравится, что ты злишься. Значит, еще не сломалась.

– Я сейчас уйду.

– Уйдешь – Рома может не вернуться.

Я замерла.

Кирилл это заметил. Конечно, заметил. Такие люди всегда видят, где у тебя больно, и ставят туда каблук.

– Есть способ его вытащить, – сказал он.

– Какой?

– Долг можно перевести. Выкупить. Забрать на другого человека, у которого хватит веса.

– На кого?

– На меня.

Я посмотрела на него.

– И что ты хочешь взамен?

Он не отвел глаз.

– Тебя.

Я даже не сразу поняла.

– В смысле?

– Будешь моей девушкой.

– Ты больной?

– Возможно. Но не по-настоящему. Для вида. Все должны думать, что ты со мной. Тогда Рому отпустят.

Я встала.

– Ты псих.

– Подумай. У тебя есть время. Его не будет еще недели две. Потом может стать поздно.

Он протянул визитку.

Я не взяла.

Тогда он положил ее на лавку.

– Позвонишь, когда решишься.

Кирилл ушел.

А я осталась стоять у подъезда и смотреть на маленький прямоугольник бумаги.

Я не собиралась звонить.

Нет.

Разумеется, нет.

Нормальные люди не заключают сделки с парнями, которые требуют тебя в обмен на чужую жизнь.

Только я уже давно не чувствовала себя нормальной.

После разговора с Ильей, после слова «бывшая», после боли, которая не отпускала, я набрала номер.

Кирилл ответил почти сразу.

– Настя.

Будто ждал.

– Я согласна, – сказала я.

Голос был спокойный. Даже страшно.

– На мое предложение?

– Да. Но если ты обманешь…

– Не обману.

– Ты поможешь Роме. Вытащишь его из этого. И тогда я буду делать то, что ты скажешь.

На другом конце линии Кирилл тихо усмехнулся.

– Договорились.

И я поняла, что только что подписала что-то очень плохое.

Не кровью.

Хуже.

Любовью.

На следующий день мы встретились у торгового центра.